ГЛАВА ШЕСТАЯ

Прошло несколько недель с той поездки в Джерико, но Альма всё ещё с присущим ей упрямством упоминала, насколько «неэффективен» был Гомес в обращении с этими нормальными людьми. Каждый раз, когда это воспоминание всплывало в разговоре, она рассказывала о нём с той самой кислой, саркастической интонацией, столь типичной для неё, словно это была личная трагедия. Но брат, как всегда, не придавал этому особого значения. Гомес жил с убеждением, что ни к чему нельзя относиться слишком серьёзно, кроме любви. И теперь, когда он поделился этим с Мортишей, казалось, весь остальной мир перестал существовать. Он пожимал плечами с той нахальной улыбкой, которая почти не сходила с его лица, словно удары током, которые он нанёс этим парням, были не просто справедливым наказанием, а ещё и забавным. Мортиша же, в свою очередь, лишь подогревала это безразличие. Достаточно было одной её поэтичной фразы, сказанной шёпотом, словно по секрету, или прикосновения её руки к щеке Гомеса, чтобы он забыл о всяком упрёке. «Истинная месть — это поцелуй любящих, против ненавистников» — сказала однажды Мортиша, как раз когда Альма вошла в спальню и обнаружила их в разгар мелодраматической сцены. Эта близость между Мортишей и её братом была для Альмы невыносимым зрелищем. Не потому, что она противилась этим отношениям – на самом деле, она знала, каким страстным мог быть Гомес, когда был влюблён, и как хорошо он относился к Мортише, с абсолютной преданностью – а потому, что постоянные проявления чувств в конечном итоге вызывали у неё дискомфорт. Она заставала их врасплох в коридорах, тёмных углах, в библиотеке и даже в своей комнате. Последней каплей стал тот раз, когда она думала, что Мортиша спит в её постели, а обнаружила, что та ждёт её в темноте с Гомесом. Смирившись, Альма научилась давать им личное пространство. Она предпочитала бродить в одиночестве по Невермору, чем наблюдать за очередным их романтическим представлением. Иногда она находила убежище в библиотеке, иногда в лаборатории, где тишина позволяла ей затеряться среди экспериментов и мыслей, более близких её собственным. И словно судьба настояла на том, чтобы свести их вместе, она часто сталкивалась там с Айзеком. Поначалу это совпадение показалось ей любопытным. Он всегда оказывался рядом с ней, словно она невольно следила за ним. Но со временем это перестало её удивлять: видимо, они оба разделяли общую любовь к тишине и уединённой работе. Айзек всегда был сосредоточен, его руки были испачканы чернилами, его наполовину написанные формулы и этот потерянный взгляд, который, казалось, видел дальше бумаги. Альма обнаружила, что может говорить с ним о чём угодно – о ядах, планах пыток, о таинственном письме, которое она до сих пор не могла расшифровать – и хотя Айзек редко перебивал её словами, он умел слушать. Они не раз засиживались допоздна: она болтала, а он был увлечён своим проектом. Альма никогда не признавалась вслух, как ей нравились эти моменты, но каждый раз, когда они пересекались, она чувствовала лёгкое предвкушение. Однако в ту ночь её не было в лаборатории. Она была в своей спальне, лёжа в постели с открытой книгой на коленях. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом веток об окно. Тихий стук в дверь вывел её из размышлений. Альма подняла бровь и подняла взгляд. Это был Айзек. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, с нейтральным выражением лица и маленькой бутылочкой в руке. «Можно войти?» Альма улыбнулась, закрывая книгу. «Входи. Хотя мне любопытно, что ты здесь делаешь, Найт». Парень вошёл спокойно, неторопливо, словно он привык ходить в её пространстве. Он подошёл и протянул ей бутылочку. «В одном из твоих бесконечных разговоров о ядах ты упомянула, что тебе нужен определённый реагент. У меня осталось немного от моего проекта». Альма с интересом взяла бутылочку. Жидкость внутри была тёмно-фиолетовой, густой, почти гипнотической. Она поднесла бутылочку к лампе и ехидно улыбнулась. «Как раз то, что мне нужно для пары идей». «Надеюсь, ты не собираешься использовать это на мне». «Расслабься, ты уже прошёл испытание» — ответила она, не глядя на него, поглощенная бутылкой. Он прищурился. «Испытание? Если я правильно помню, в прошлый раз ты хотела отомстить за кражу моей книги…» – Альма театрально вздохнула. «Спасибо, что напомнил мне о моей неудаче». – Короткий смех Айзека разрядил напряжение. Он нечасто смеялся, и Альма удивилась, насколько естественно это прозвучало. На мгновение их взгляды встретились, и она быстро отвела взгляд, притворившись, что смотрит на свой стол. Айзек оглядел комнату. Половина Мортиши была аккуратной, почти элегантной. Половина Альмы же представляла собой завораживающий хаос: стопки книг, банки с мутными жидкостями, иглы, чёрные ткани. «Мортиши тоже нет здесь?» — с любопытством спросил Айзек. «Нет. И, на сколько я могу судить, моего брата тоже нет в спальне. Должно быть, они на очередном своём вечном свидании». – Альма закатила глаза. – «Так-то лучше. Таким образом, я смогу избежать слушания речей о вечной любви». «Поверь, я тоже через это прошел» — ответил Айзек, поморщившись. Альма цокнула языком. «Эти два дерзких голубка вызовут у меня диабет. И я не собираюсь так умирать». Айзек поднял бровь. «А как ты собираешься умереть, Альма?» «Ты читал историю Анны Болейн?» «Обезглавливание…» «Именно. Если мне суждено умереть, я хочу, чтобы это было сделано искусно». Айзек вздохнул, но на его лице мелькнула тень улыбки. «Не понимаю, почему мы всегда говорим о смерти... Мне нужно идти-утром занятия». «Прощай, Найт. Не дай им тебя убить» — саркастически ответила Альма. Айзек ушел, закрыв за собой дверь. Снова воцарилась тишина. Альма откинулась назад, держа бутылку высоко. Тусклый свет пронизывал её, отбрасывая фиолетовые тени на потолок. И тут она почувствовала это. Холод, отчётливое ощущение взгляда, устремлённого на её спину. Воздух напрягся, тяжёлый, словно тьма дышала. Она спокойно встала, взяла металлическую иглу с тумбочки и отошла в угол. "Я знаю, ты там." Быстрым движением она метнула иглу. Металлический звук оборвался в воздухе, пойманный рукой. И тут комнату наполнил знакомый хохот. Альма улыбнулась, даже не заметив его. "Я так и знала, Лукас." Её брат вышел из тени, возвращая ей иглу. Альма бросилась в его объятия, и он преувеличенным жестом поднял её с пола. "Ты не растеряла своей хватки, маленькая тень." «Как долго ты здесь?» «С тех пор, как пришел этот кудрявый парень» — ответил Лукас, опуская её на землю. Альма подозрительно посмотрела на него. «Так ты шпионил?» «Наблюдал» — Лукас улыбнулся с притворной неловкостью. – «Я видел, как он смотрел на тебя. И как ты смотрела на него. Напряжение, сестрёнка». «Я пыталась его убить». «И он всё ещё жив. Это настоящее достижение». Она рассмеялась, но тут же с любопытством посмотрела на него. «Почему ты здесь?» Лукас наклонился чуть ближе, понизив голос. «У тебя скоро день рождения. Бабушка прислала подарки». Он достал небольшой свёрток, завёрнутый в тёмную бумагу и перевязанный красной верёвкой. Альма осторожно его открыла. Внутри были баночки с мелкими порошками, сушёными травами и пара бутылочек со странными жидкостями. Её глаза загорелись. «Бабушка всегда знает, что мне нужно». «Конечно». – Лукас улыбнулся, вытаскивая ещё один свёрток, завёрнутый в чёрный бархат. Альма подняла бровь. – «А это?» «Мой подарок». Она медленно развернула его. Внутри был чёрный шёлковый веер с красными деталями. Каждая металлическая спица была украшена замысловатым узором. Разворачивая его, Альма заметила скрытую остроту по краям: тонкие, смертоносные лезвия. Сердце Альмы ёкнуло. – «Он идеален». – Она осторожно встряхнула его, слушая металлическое шипение, рассекающее воздух. Затем она захлопнула его, держа как оружие. «Он тебе подходит» — гордо сказал Лукас. Альма посмотрела на него, её глаза заблестели. – «Ты всегда знаешь, о чём я думаю». Лукас с нежностью посмотрел на неё. – «Я знаю тебя, маленькая тень». *** Айзек был в своей комнате. Прошло несколько часов с тех пор, как он передал эту банку Аддамс, и с тех пор он искал убежища только в уединении своего пространства, окружённый открытыми книгами и незавершённым планом своего проекта, разложенным на столе. Воцарилась тишина, едва нарушаемая тихим звуком капель дождя, ударяющих по окну. Его взгляд был прикован к страницам древнего фолианта, хотя мысли легко блуждали. Каждый раз, когда он читал о Хайде, его одолевали всё новые сомнения: действительно ли разумно продолжать это исследование? Отчасти он понимал, что это граничит с запретным, но затем, неизбежно, снова слышал этот голос в голове. «Какая сестра не стала бы?» Айзек раздраженно закрыл глаза, словно таким образом мог изгнать воспоминание из своего разума. Но улыбка Альмы всё ещё была здесь, плавающая, застывшая, не поддающаяся стиранию. Странная улыбка, почти тревожная, но странно притягательная. Он видел её улыбку разной, но эта, казалось, особенно запомнилась ему. С разочарованным вздохом он захлопнул книгу и провел рукой по своим вьющимся волосам. Ему было неловко признавать это, но он не мог выбросить ее из своих мыслей. Словно Альма, сама того не желая, оставила след, который невозможно было игнорировать. Тишина продлилась недолго. Дверь открылась с поспешным стуком, и, не поднимая глаз, Айзек понял, что сохранять спокойствие будет невозможно. «О, привет, Айзек» – поздоровался Гомес Аддамс, войдя и начиная рыться в своих вещах. Айзек поднял взгляд, выгнув бровь. – «Привет…» – повторил он, немного удивлённый такой спешкой Гомеса. – «Ты что-то ищешь?» «Вот» – наконец с удовлетворением воскликнул Гомес, взяв в руки черную ручку. Он сел за стол, разворачивая лист бумаги со скоростью человека, не теряющего времени. Айзек посмотрел на него с минуту, прежде чем заговорить. "Ты будешь писать?" «Да, мне нужно отправить письмо маме» — ответил он буднично, словно это было самое срочное и важное дело на свете. Айзек колебался, но в конце концов сдался. – «Зачем?» Гомес взглянул на него. – «День рождения Альмы». Айзек удивлённо моргнул. – «Её день рождения?» «Скоро» — уточнил Гомес с серьёзным видом, который, казалось, был свойствен только Аддамсам, даже в таких обыденных делах. Айзек впервые за весь разговор пристально посмотрел на него. Обычно он равнодушно пропускал слова Гомеса мимо ушей, но это привлекло его внимание. – «Подожди, но вы же с ней близнецы, разве это не ваши дни рождения?» Гомес тихо рассмеялся, покачивая головой, пока ручка быстро выводила линии по бумаге. «Мы родились в один день, да. Но мы всегда праздновали его в разное время. Это наша традиция. У Альмы день рождения 2 ноября. У меня – 20 ноября». Айзек нахмурился. – «Это немного странно». «Странно?» – повторил Гомес с лёгкой улыбкой. – «Это почти дело чести. В нашей семье даты имеют значение. Альма была первенцем, и она всегда любила заявлять о своём дне рождения как о чём-то абсолютном. Она не делилась им, даже если я просил». Айзек наклонил голову, словно пытаясь понять. – «И это письмо так важно?». «Очень важно» – твёрдо ответил Гомес, на мгновение отложив ручку, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. – «Каждый год в день её рождения мама присылает ей старое семейное платье и украшения, принадлежавшие нашим предкам. Это часть нашего наследия. В этом году, из-за того, что мы далеко, письмо будет доставлено позже. Айзек медленно кивнул, обдумывая информацию. Торжественное выражение лица Гомеса, который редко выглядел таким серьёзным, ясно дало ему понять, что это не просто деталь. «Платье?» «Платье, да» — подтвердил Гомес с блеском в глазах. — «Но не просто платье. Это уникальные вещи, которым уже много веков, сберегаемые для особых случаев. Альма относится к таким вещам с особой преданностью. Если она не получит их, уверен, она воспримет это как личное оскорбление». Он закончил письмо последним штрихом, аккуратно сложил бумагу и запечатал чёрным сургучом. Он решительно встал. «Я должен отправить его немедленно». Айзек едва успел отреагировать, когда Гомес поспешно вышел из комнаты, оставив после себя шлейф старинных духов и ту особую энергию, которая всегда его сопровождала. Вернулась тишина, хотя и гораздо более плотная, чем прежде. Айзек откинулся на спинку стула, его разум все еще был занят только что услышанными словами. Он вздохнул, опираясь локтями на стол и поднося руки к лицу. Он не мог сосредоточиться ни на заметках к проекту, ни на схемах машин. Он думал только о приближающейся дате, о платье, которое может опоздать, и о том, что это будет означать для Альмы. Он резко встал, схватил куртку, накинул её на плечи и, не раздумывая, вышел из комнаты. Пока он шёл по коридорам Невермора, его преследовал один вопрос: что, чёрт возьми, с ним сделала Альма Аддамс?