VI

Следующее утро застало Гермиону в состоянии, граничащем с сомнамбулизмом. Она почти не спала. Перед её внутренним взором снова и снова проносились картины вчерашнего вечера: искажённое болью лицо Драко, холодная зола в камине, его сломленный голос, произносящий её имя. Она чувствовала себя так, будто подглядела за чем-то глубоко интимным и постыдным, и это чувство гнало прочь сон, оставляя после себя лишь тревожную, лихорадочную ясность. Она пришла в библиотеку раньше обычного, почти за час до четырёх. Запретный отдел встретил её привычной тишиной и запахом старой бумаги. Сундук Лестрейнджей по-прежнему стоял в углу, запечатанный её заклинаниями. Он выглядел безобидным, просто старым ящиком, но его присутствие теперь ощущалось физически, как шрам на фамильярном пространстве. Она не стала его трогать. Вместо этого она с лихорадочной старательностью принялась за работу, пытаясь загнать тревогу в привычные рамки порядка. Она вытирала пыль с уже чистых полок, перекладывала с места на место стопки книг, проверяла и перепроверяла записи в каталоге. Руки её двигались автоматически, в то время как ум лихорадочно перебирал варианты того, каким он придёт сегодня. — Придёт ли он вообще? — этот вопрос гвоздем сидел в её голове. Возможно, он решит, что с него достаточно. Что её вторжение в его святилище стало последней каплей. Возможно, он сейчас уже у Макгонагалл, требуя назначить ему другого партнёра. Любого другого. Мысль об этом вызывала у неё странное, тоскливое чувство потери. Их встречи, токсичные и полные взаимной ненависти, стали частью её рутины, своеобразным якорем в море послевоенной неопределённости. А вчера… вчера этот якорь сорвало с цепи, и теперь её бросало в бурном море непонятных ей самой эмоций. Ровно в четыре дверь открылась. Сердце Гермионы ёкнуло и замерло. На пороге стоял Драко Малфой. Но это был не тот Драко, что был вчера. И не тот холодный, отточенный как кинжал юноша, что приходил сюда последние недели. Перед ней был его точный, безупречный слепок. Его мантия была безукоризненно свежей, волосы уложены с математической точностью, лицо — идеальная маска безразличия. Но маска была сделана слишком старательно. Она была натянута, как пергамент на барабане, и под ней угадывалось колоссальное, нечеловеческое напряжение. Он был похож на человека, собранного по кусочкам после падения с большой высоты, и каждый кусочек болел. Он вошёл, не глядя на неё, прошёл к своему привычному месту у стеллажа и, не снимая мантии, прислонился к полкам, скрестив руки на груди. Движения его были резкими, почти механическими. Минуту длилось неловкое молчание. Гермиона не знала, что сказать. Извиниться? Спросить, как он? Сделать вид, что ничего не произошло? Он нарушил тишину первым. Его голос был низким, монотонным, лишённым всякой интонации. Идеально ровным. Слишком идеально. —Продолжаем с того места, где остановились. Каталогизация раздела «Запрещённые зелья и их аналоги». Я буду диктовать. Ты — записывать. Он не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к точке на стене где-то над её головой. Гермиона молча кивнула, хотя он этого не видел, и взяла перо. Её пальцы дрожали. Он начал диктовать. Названия зелий, их ингредиенты, степень опасности, год первого упоминания. Он сыпал фактами, как автомат, без пауз, без эмоций. Это была блестящая, бездушная лекция. Он знал всё. Каждое свойство мандрагоры, каждый возможный побочный эффект зелья живого смерти. Она старалась успевать записывать, но её мысли путались. Она ловила себя на том, что смотрит не на пергамент, а на него. На идеальную линию его скул, на плотно сжатые губы, на едва заметную дрожь в пальцах, сжатых на его локтях. Он был похож на струну, готовую лопнуть. — …при неправильном приготовлении пары ртути вызывают необратимые изменения в костной ткани, — монотонно вещал он. —Драко, — не выдержала она, опуская перо. Он замолчал на полуслове. В воздухе повисло напряжённое молчание. —Продолжай записывать, Грейнджер, — наконец произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, опасная трещинка. — Я не закончил. — Мы можем сделать перерыв, — осторожно предложила она. — Ты выглядишь… — Я выгляжу именно так, как хочу выглядеть, — отрезал он, и его глаза, наконец, метнули в её сторону короткую, обжигающую искру. — И я не нуждаюсь в твоих… оценках. Ты здесь для того, чтобы записывать. Выполняй свою работу. Его тон был привычно язвительным, но в нём не было прежней силы. Это была бутафория. Игрушечная граната, которая не могла взорваться. Он снова уставился в стену и продолжил диктовать, с того же места, будто ничего не произошло. Но его голос стал чуть тише, чуть менее уверенным. Гермиона сдалась. Она подняла перо и снова принялась записывать, давая ему то, в чём он, казалось, так отчаянно нуждался — видимость нормальности. Видимость того, что ничего не изменилось. Что он всё ещё тот, кем был — холодный, всезнающий, контролирующий каждую мелочь Малфой. Они проработали так ещё с полчаса. Тишину нарушал лишь его монотонный голос и скрип её пера. Напряжение в воздухе сгущалось, становясь почти осязаемым. И вдруг он запнулся. Он диктовал свойства какого-то сложного нейротоксина и внезапно замолк на полуслове. Его лицо побледнело ещё сильнее. Он замер, уставившись в пустоту, и его пальцы впились в рукава мантии так, что костяшки побелели. — …вызывает паралич дыхательной мускулатуры в течение… — он попытался продолжить, но голос его сорвался. Он сглотнул. — В течение… Он не мог вспомнить. Он, который знал всё, не мог вспомнить простой факт. — Драко? — снова позвала его Гермиона, на этот раз тише. Он не ответил. Он просто стоял, и по его лицу было видно, что он не здесь. Он был там, в своих воспоминаниях, в том сундуке, в тех письмах, в том будущем, которое ему готовили. — Десяти секунд, — тихо сказала она, сама не зная, откуда берётся эта информация. — Паралич наступает в течение десяти секунд. Его взгляд медленно, с огромным усилием, вернулся к ней. В его глазах не было ни признательности, ни злости. Только пустота и стыд. —Да, — прошептал он. — Десяти. Он оттолкнулся от стеллажа и сделал несколько шагов к окну, повернувшись к ней спиной. Его плечи напряглись. Он дышал неровно, почти как вчера. — Я не нуждаюсь в твоих подсказках, — пробормотал он, но в его голосе не было убедительности. Это была жалкая, беспомощная попытка восстановить стену, которая уже рухнула. — Я знаю, — просто сказала Гермиона. Он обернулся. Его маска окончательно треснула. В его глазах читалась яростная, отчаянная борьба. —Почему ты не уходишь? — в его голосе снова прозвучала та же мольба, что и вчера. — Почему ты продолжаешь это терпеть? Я… я оскорбляю тебя, я унижаю тебя, я… Почему? Гермиона медленно поднялась из-за стола и сделала несколько шагов к нему, но не приближаясь слишком близко. —Потому что ты не хочешь, чтобы я ушла, — сказала она тихо. — Ты просто не знаешь, как ещё это сказать. Он смотрел на неё, и в его взгляде было столько смятения, столько боли, что её сердце сжалось. —Ты с ума сошла, Грейнджер, — он произнёс это беззвучно, почти губами. — Возможно, — она позволила себе слабую улыбку. — Но это не отвечает на мой вопрос. Он покачал головой, отступая ещё на шаг, будто её присутствие было ему невыносимо. —Я не понимаю тебя. Я не понимаю, что тебе от меня нужно. Ничего хорошего из этого не выйдет. Только боль. Для тебя. Ты должна это понимать. — Я понимаю многое, — ответила она. — Я понимаю, что ты боишься. Я понимаю, что тебе больно. И я понимаю, что ты сейчас пытаешься сделать всё возможное, чтобы оттолкнуть меня, потому что это единственный известный тебе способ защитить себя. Он замер, поражённый точностью её слов. Он искал ответ, что-то колкое, что-то, что могло бы ранить её, оттолкнуть, но слова не шли. Он был опустошён. — Я не… я не знаю, как быть другим, — наконец выдохнул он, и это прозвучало как самое честное признание за все эти недели. — Может быть, тебе и не нужно быть другим, — сказала Гермиона. — Может быть, тебе просто нужно перестать пытаться быть тем, кем ты был. Он смотрел на неё, и в его глазах медленно угасала паника, уступая место глубочайшей, всепоглощающей усталости. Маска окончательно спала. Перед ней стоял просто очень уставший, очень испуганный молодой человек. — Я не просил тебя приходить вчера, — тихо сказал он. —Я знаю. —Я не просил тебя… оставаться. —Я знаю. Он глубоко вздохнул, и его плечи наконец расслабились. Напряжение, сдерживавшее его, ушло, оставив после себя лишь пустоту. —Ладно, — прошептал он. — Ладно. Он не сказал «спасибо». Не сказал «оставайся». Он просто сказал «ладно». Но в этом слове было больше смысла, чем в любых других. Он медленно подошёл к своему стулу и опустился на него, будто кости его были сделаны из стекла. Он больше не прятался. Не защищался. Гермиона вернулась на своё место. Она не стала что-то говорить. Она просто взяла перо и продолжила записывать с того места, где он остановился. Она писала, а он сидел, уставившись в свои руки, погружённый в свои мысли. Так они просидели ещё час. Молча. Но это молчание было уже другим. Оно не было напряжённым или враждебным. Оно было… общим. Разделённым. В нём не было необходимости что-то доказывать или что-то скрывать. Когда солнце за окном начало садиться, окрашивая стены в багровые тона, Драко поднял голову. —Я… я, пожалуй, пойду, — сказал он тихо. Его голос был хриплым, но своим. Гермиона кивнула. —До завтра. Он посмотрел на неё. Просто посмотрел. Без ненависти, без презрения, без маски. Просто усталый взгляд. —До завтра, Грейнджер. Он вышел, и на этот раз его шаги не были отчётливыми и громкими. Они были тихими, почти неслышными. Гермиона осталась сидеть за столом, глядя на исписанный пергамент. Она чувствовала себя так, будто только что пережила бурю. Всё вокруг было перевёрнуто с ног на голову, но буря прошла, и теперь наступало затишье. Хрупкое, неустойчивое, но затишье. Она понимала, что ничего не решилось. Его демоны никуда не делись. Его боль не исчезла. Но между ними было заключено перемирие. Молчаливое, хрупкое, но перемирие. И для начала этого было достаточно. Более чем достаточно.