Глава 27: Откровения

      В классе стоял шум и гам. У всех была насыщенная неделя стажировки и не всегда получалось обсудить детали в общежитии, чем сейчас и занимались студенты класса 1-А. Дружеская атмосфера так и сочилась из всех щелей, наполняя комнату приятным теплом и легкостью. Аоки сидел за своей партой, внимательно наблюдая и слушая каждого, кто начинал говорить. Они специально собрались пораньше, чтобы все успели рассказать по одному интересному случаю на стажировке, даже выходили к учительскому столу ради этого, иногда активного жестикулируя и пародируя кого-то, поднимая в классе громкий смех.       Аоки было немного завидно, ведь он отстажировался всего два дня, да и это время мало отличалось от практики. Хотя обещание об огромной нагрузке Ястреб всё же сдержал и за два дня Нихром присел всего раз пять-шесть в рабочее время. Всё остальное он провёл на ногах или в полете, даже перекусывал на ходу, возвращаясь в общежитие выжатым, как лимон. Тем не менее, он искренне радовался за одноклассников и смеялся над их рассказами.       — Твоя очередь, Аоки, — окликнул его Оджиро.       — А?       — Давай-давай, — начала подгонять Джиро. — Я не верю, что даже за два дня тебе не о чем рассказать.       Как открытую книгу прочитала. Да, ему было что рассказать про одну занимательную встречу с Лигой и Чисаки, но как его поступок воспримут одноклассники? Вроде и поделиться хочется, а вроде и страшно.       Поразмыслив минуту-другую, перевес всё же пошёл в пользу первого варианта. Выпалил всё, как на духу. На моменте о том, что он сказал Чисаки, голос дрогнул, но парень быстро взял себя в руки, встречаясь с тишиной. Как же он ненавидит такое. Лучше сразу осудить, чем вот так держать в напряжении.       — Ты. Сделал. Что?! — наперебой крикнули Ашидо, Сэро и Минета.       — Ну, как бы, украл украденное, — неуверенно улыбнулся Аоки.       — Вот я понимаю, по-мужски! — выкрикнул Эйджиро и, тут же заметив слегка поникший вид друга, хлопнул того по плечу. — Эй, не кисни. Я понимаю, почему ты это сделал. Ну, я про Чисаки, он…       — Он заслужил, — выпалил Мидория, сразу вызывая всеобщий шок.       Чтобы Изуку Мидория — самый добрый, благородный и альтруистический человек их класса, — взял и согласился с тем, что сделал Аоки?! Без каких-либо «но», «или» и всего прочего? Даже Бакуго слегка повернул голову, выражая заинтересованность.       Поняв, что сказал, Деку тут же смутился и покраснел:       — Ой, я… Я не это имел в виду. То есть…       — Хорош мямлить, тупица, — разозлился Кацуки.       — То есть… Ты поступил необдуманно и мог пострадать, ещё и зная, как Лига тобой заинтересована. Да и мы не в праве решать судьбу таких людей, как Чисаки. К тому же, приговор уже был вынесен. Конечно, я не вправе осуждать тебя. Я и сам не знаю, как поступил бы в такой ситуации, но… Я хочу верить, что поступил бы так же.       Парень крепко сжимал кулаки, глядя в пол, и стискивал зубы. Нихром сразу понял, что он вспоминает Эри. Да уж, любой, видя эту девочку, пожелал бы Чисаки самой мучительной смерти из всех возможных. Так что Мидория прав, говоря, что он заслужил это.       — И всё равно необдуманно и безрассудно! — воскликнул Иида.       — Знаю, знаю, — отмахнулся Аоки.       Последующие расспросы прервал звук открывающейся двери. Айзава медленно, с присущей ему безразличностью и усталостью, прошёл в кабинет, вставая за учительский стол. Скучающий взгляд окинул собравшихся и задержался на пустующей парте первого ряда позади Аоки. Каждый раз, с момента возобновления учебы, он смотрел на столы с отсутствующими учениками и, если один вернулся за парту и Айзава надеялся, что не на пару дней, то второй уже никогда не сядет в этом кабинете. Тяжело вздохнув и потерев пальцами переносицу, герой, без особой радости, объявил:       — В конце недели состоится культурный фестиваль UA.       Класс хором выкрикнул воодушевляющее «ура», а некоторые даже встали со своих мест и запрыгали. Шота наблюдал за возобновившимся бедламом, покачивая головой. Больше никогда он не будет брать или соглашаться на классное руководство.       — После всех событий, а также недавно прошедшей стажировки, было принято решение дать вам немного отдохнуть, — голос учителя мгновенно создал тишину и заставил всех опуститься на стулья. — Уроков не будет, и пока вы снова не начали орать, скажу, что все классы лично займутся подготовкой и программой мероприятия. Каждый класс готовит что-то своё и вам нужно выбрать, что это будет до конца дня, чтобы я внес это в список.       — Учитель, — подняла руку Яойорозу. — Мы должны подготовить что-то вроде номера?       — Номер, игру, что хотите, но задействованы должны быть все без исключения. И последняя новость на сегодня: на эту неделю вам разрешено поехать домой. Конечно, по желанию, — Айзава замолчал, проходя взглядом по каждому, и задержался на проблемном парне. — Всем, кроме Аоки.       — Что?! Почему?! — парень вскочил так резко, что спинка стула врезалась в заднюю парту.       — Потому что ты буквально ходячая мишень для Лиги Злодеев. Думаешь, они не попытаются тебя схватить где-то на улице? Ещё и после того, что ты сделал недавно. — Нихром захлопал глазами. — Что? Думал, я не знаю?       Студент замолчал и молча сел на место, отворачиваясь к окну. Он мог целую неделю провести дома, хоть немного общаясь с матерью, а тут такая подстава. Жаль, что у героев нет портала Курогири.       — Простите, учитель Айзава, — громко сказала Джиро. — А если его будут провожать?       Нихром встрепенулся и повернул голову в сторону одноклассницы: она сидела на втором ряду на одну парту вперед. С прямой спиной и гордо вздернутым подбородком, девушка смотрела прямо в глаза преподавателю, надеясь убедить. Как только учитель сказала про возможность провести неделю дома, она сразу представила вечера с родителями под гитару и песни, но запрет на выход Аоки сбил с толку. Конечно, это ради его безопасности, но нельзя же держать его взаперти на территории школы.       — Исключено, — строго отрезал Шота. — Если только его будет встречать и провожать профи, а в сложившейся ситуации только один может откликнуться на эту роль. Соколиный Глаз.       Парня передернуло, как от тока. Он поморщился и начал хрустеть пальцами, разнося неприятный звук по тихой аудитории. Некоторые студенты кривились от хруста, но молчали.       Парень же был недоволен ещё больше. Сама мысль, чтобы просить о чём-то героя, была смешной. Нихром много думал о словах, которые сказал ему в день побега и выписки и, в какой-то степени, ему было даже стыдно. Он всё больше ловил себя на мысли, что не недоверие к Мацуде вызывает в нём столько негатива, а банальная ревность. Это он всегда был рядом с матерью, а теперь его место занял не пойми кто. Может, он был недостаточно силён?       — Не нужно, — буркнул Аоки. — Буду тут.       Хорошее настроение сошло на нет и это почувствовали все. Айзава снова издал тяжелый вздох и заполз в свой жёлтый спальный мешок, говоря, что до конца классного часа ученики могут заниматься своими делами, только тихо.       И тишина стояла гробовая, что совершенно не свойственно для 1-А. Многие стали перешептываться, обсуждаю фестиваль, другие — поедут ли они домой? В целом, всё, как обычно, только на несколько частот тише.       Нихром пялился в окно, положив щеку в ладонь. Желтые листья уже летали в небе, подгоняемые прохладным ветром, а сама листва на деревьях медленно меняла краски и объемы. При этом всё ещё светило солнце, но оно уже не грело так сильно.       Наблюдая за пейзажем, Аоки совершенно не замечал одноклассника на первой паре, что повернулся к нему и прожигал красными глазами. Бакуго игнорировал вопросительные взгляды тех, кто сидел между ними, ожидая, пока проблемный одноклассник наконец посмотрит на него, но Нихром с головой ушёл в свой мир, как страус, погрузивший голову в песок. Ждать Бакуго устал.       — Какой же ты тупой, — грубый голос с нотками недовольства привлёк внимание класса.       Аоки медленно повернул голову, будто уже знал, что это адресовано ему, и зыркнул зелёными глазами. Слушать нравоучения, ещё и от Бакуго, совершенно не хотелось.       — Чего ты взъелся? — стараясь сохранять спокойный тон, спросил ветреник.       — Я? — усмехнулся взрывной. — Это ты пуляешь молнии из глаз, стоит тебе услышать имя Соколиного.       Из-за стиснутых зубов заболели дёсна, а ногти оставляли заметные полумесяцы на коже, но они быстро затянутся, стоит ему разжать руки.       — Не твоё дело, — сквозь зубы прошипел парень.       — О, вот как? А как же твое обещание не врать? Или грош цена твоему слову?       — Это семейное, не лезь.       — Выходит, я прав? — не унимался Бакуго. — Ты бесишься, потому что Соколиный крутится вокруг твоей матери и ухаживает за ней. Я прав? Что, ревнуешь?       Аоки снова вскочил на ноги, громко ударив ладонями по столу, и по кабинету как будто гром пронесся. Айзава, так и не сумевший уснуть, сперва хотел вылезти из мешка, но остановил себя, решив подождать и послушать, что будет дальше.       Все молчали. Бакуго сидел на стуле, раскинув ноги в стороны и упираясь спиной в парту. Если обычно его подбородок был высоко поднят, показывая уверенность и превосходство блондина, в этот раз голова была слегка опущена и смотрел он исподлобья, пронизывая яркостью алых глаз.       — Закройся, — еле слышно прошептал Нихром.       — А? — с вызовом бросил Кацуки.       — Заткнись, — парень шипел в ответ, подобно дикому коту, стараясь не повышать голос. — Ты ничего не понимаешь.       — Вот как? А мне кажется, я всё прекрасно понимаю, — отчеканил блондин. — Понимаю, что ты эгоист, который…       — Заткнись! — ветреник потерял самообладание, надрывая голос от крика. В горле тут же запершило.       Одноклассники перестали существовать в этот момент, как и лежащий в спальнике Айзава. Нихром видел только Кацуки. Будто они оказались в безграничном белом пространстве и смотрели друг на друга: Аоки — с яростью, Бакуго — с ледяным спокойствием. В этой ситуации они поменялись ролями и класс впервые увидел взрывного парня таким хладнокровным.       Скорпион тяжело дышал, сильнее надавливая весом на парту. Она резко хрустнула, вынуждая парня отпрянуть и взглянуть на неглубокие оставленные впадины, повторяющие форму его ладоней, и мелкие трещины, расходящиеся от них. Зелёные глаза широко распахнулись, пульс ускорился, а в груди образовался ком. Тяжёлый сгусток мешал дышать и, пусть и был скорее фантомным чувством, отчётливо ощущался в груди. Хотелось вонзить пальцы под кожу и вырвать его, разбрызгивая грязную кровь по полу и парте. Именно грязную. Кровь ному.       — Я… Я… — Нихром трясся, как от панической атаки, и смотрел то на стол, то на свои ладони, бубня себе под нос неразборчивые обрывки фраз. — Я… Я… Я… Монстр… Я же монстр, да?       Жалобный тон смешивался с дрожью голоса и в нем слышалось еще больше безнадежности. Одноклассники молчали — не знали, что сказать. Да и что смогут изменить пустые фразы? Избавить его от ужаса всё равно никто не сможет.       — Я… Я… Я…       — Да заебал! — грохот взрыва о парту вернул парня в реальность. Бакуго, воспользовавшись коротким замешательством, схватил Нихрома за плечи, поворачивая к себе, и начал трясти из стороны в сторону, пока у бедолаги не закружилась голова. — Ну накачали всякой хренью и что?! Когти не выросли, кожа не посинела, мозги наружу не торчат и радуйся!       — Да что ты… Что ты вообще понимаешь?! — кричал в ответ Аоки.       — То, что ты, мистер крутой, как-то много на себя берешь, не находишь? — Кацуки снова тряхнул одноклассника, а у того уже голова шла кругом и картинка плыла перед глазами. Голос блондина, как обычно, грубый, источающий угрозу и фантомный запах дыма, но в то же время непривычно спокойный, без привычного раздражения, которое без причины охватывает парня. Если оно и есть, то скорее из-за упертости одного индивида, которого он уже раз десять про себя назвал упертым бараном. — Признай уже, что боишься.       Как гром среди ясного неба. Слова Кацуки набатом отбивались в голове, давя на черепную коробку. Нихром перестал вырываться, потерянным взглядом смотря в красные глаза перед собой. Губы дрожали, будто он пытался что-то сказать.       — Ну же, скажи! — повысил голос блондин, снова тряхнув его за плечи.       — Успокойся, Бакуго. — Оджиро схватил одноклассника за локоть, за что был жестко откинут в сторону.       — Бакуго! — крикнула на него Джиро.       — Каччан, перестань, — взмолился Мидория.       — Говори. Или страшно?       — Бакуго!       — Бакуго!       — Баку-бро, хватит!       — Скажи уже.       — Да, мне страшно, блять! Страшно и что?! Доволен?! И что тебе это дало?!       Крик застыл в воздухе, заполняя пространство чувством шока и сожаления, исходящего от студентов, и никчемности, которое всем естеством источал Аоки. Плечи парня дрожали, он издавал тихие всхлипы и короткие вздохи.       Все последние события смешались в одно полотно, окрашенное мрачными тонами. Картина, будто написанная масляными красками, застыла перед глазами парня и источала ужасающий смрад, которым пропитались сердце, разум, душа и само тело. Его съедало изнутри чувство собственного бессилия и слабости.       Нихром всегда показывал себя сильным, смелым, временами даже наглым, но на деле его уже много лет душил животный страх, въевшийся под кожу и в сердце, которое разгоняло его дальше по телу. Отвратительное чувство, сидевшие внутри и каждый раз вызывающее холод, в последнее время становилось лишь сильнее и медленно убивало изнутри.       — Да, я боюсь, понятно тебе?! Ревную свою мать? Пусть так, но я просто боюсь остаться один! — истошный крик срывался с дрожащих губ. Аоки схватился за плечи одноклассника и сгорбился, смотря в пол. Таким образом он прятал горячие слёзы, что ручьями катились по щекам, падая на обувь и кафель. Память подкидывала яркие образы его жизни в лаборатории, когда его забрали у матери. Там ведь не сразу появились Рюу и Фува и он делил комнату с темнотой, а единственным его собеседником была собственная тень. — Я не хочу… снова быть один.       Тихий голос, смешанный со всхлипами и полный скрытой до этого боли, заставлял сердца окружающих сжиматься. Каждый знал, что Аоки пришлось нелегко, но, видя его улыбку и рвение идти вперед, они и подумать не могли, что под этой личиной твердости скрывалось израненное сердце.       Возможно, не строй он из себя крутого и, если бы после открытия тайны сразу рассказал всё, что чувствует, ему было бы легче, но Нихром предпочел молчать. Он рассказал про прошлое и все пережитые кошмары, но ни разу не затронул то, что чувствовал на протяжении всей жизни. Может, боялся, что начнут жалеть, чего на дух не переносил парень; может, не мог позволить себе скинуть маску храбреца.       — Я… не боюсь Лигу. И Чисаки тоже не испугался, но… но я боюсь его. — Несложно догадаться, о ком говорил парень. Князь тьмы вселял страх даже в самых смелых героев, чего ожидать от подростка, который вырос с ним под одной крышей и подвергался истязаниям по приказу этого монстра? — Боюсь, что снова окажусь в том месте. Я не хочу туда возвращаться!       Ноги подкосились и Аоки рухнул бы на пол, если бы Бакуго не подхватил его за локти. Блондин видел, что стоять ему тяжело, и слегка толкнул в сторону стула, куда сразу приземлился шатен, сильнее впиваясь пальцами в плотную ткань пиджака одноклассника. Кацуки краем глаза покосился на сжимающие его руки, но промолчал.       Тихие всхлипы были единственным звуком, который нарушал тишину. Нихром ненавидел себя за слабость и то, что он показал её другим, пусть и близким друзьям, было невыносимо. Это разрывало его не хуже всепоглощающего страха. Ему нельзя быть слабым. Он должен защищать маму и самого себя, но он даже с этим справиться не смог! К матери приставили более компетентную охрану — как бы Нихром не недолюбливал Мацуду, силу его признавал, — а сам он постоянно подвергается нападению и приносит одни проблемы. Почему его вообще до сих пор не исключили из академии?       — Дурень, — сорвалось с уст Бакуго, а в следующую секунду он занес кулак и ударил плачущего одноклассника по голове. Не слишком сильно, но достаточно, чтобы привести в чувства.       Всхлипы тут же прекратились, хватка на пиджаке чуть ослабла, но пальцы всё ещё сжимали его. Нихром медленно, будто опасаясь, поднял голову, сталкиваясь с двумя рубинами. Бакуго смотрел уверенно, ожидая ответа. Нет, он требовал его. Он сам прекрасно понимал, какого это — всегда казаться сильным, а в душе осознавать слабость и никчемность. Это чувство невозможно описать, невозможно передать словами или звуками, если только накрывающей истерикой, и невозможно понять, не пережив самому. И Бакуго не так давно сам испытал это чувство.       — Знаешь, ты меня жутко бесишь с того момента, как перешел к нам, — голос Бакуго был ровным, без обычной грубости и колкости. Даже желчь, с которой он подначивал Аоки перед его срывом, испарилась. — Приехал весь такой крутой и сильный, аж противно было. А потом ты стал регулярно посещать больницу и пропадать там. Тебе уже поселиться там проще. Нас похитили те уроды и в том гребаном баре ты переключался между злостью и страхом, как будто в тебя встроен выключатель, которым постоянно щелкали. Таких ебанутых, как ты, я ещё не видел.       Таких слов от самого грубого и неуравновешенного ученика класса никто не ожидал. Бакуго будто хотел успокоить Аоки, но делал это по-своему, порой бросаясь не самыми хорошими выражениями, которые в любой другой ситуации могли бы задеть собеседника. Но Кацуки подбирал их так осторожно, чтобы не изменять самому себе, но и не развалить треснувшую психику одноклассника окончательно.       Такие люди, как Нихром, обычно очень странные. Как и выразился Бакуго, ебанутые. Им самим плохо настолько, что они готовы вены себе резать, но они всё равно защищают других ценой собственного здоровья и жизни. Кацуки подозревал, что ощущал шатен, когда узнал про клетки ному, что вживили в него. Он точно был разбит, возможно, пытался что-то с собой сделать. Не может человек, переживший столько дерьма, оставаться нормальным и чувство справедливости у них обострено сильнее других, а чувство мести порой переходит границы. Последние два пункта очень хорошо подтверждает ситуация с Чисаки Каем. Взрослые порой сходят с ума, а этот парень просто поставил себе цель — защищать тех, кто страдает и подвергается насилию, особенно, если это дети, — и идет к этой цели, наступая на горло своему ментальному и физическому здоровью. Лучше бы где-нибудь в санатории в горах полежал, а не в больнице, может, мозги проветрились бы.       — Каччан, ты перегибаешь, тебе не кажется?       — Завались, Деку!       — Не кричи, — горло пересохло, поэтому голос Нихрома звучал хрипло и ему пришлось прокашляться, чтобы продолжить. — И без тебя голова болит.       Он наконец отпустил пиджак, замечая на нём несколько мятых линий, и, сгорбившись, упер локти в колени, запуская пальцы в волосы. Хотелось потянуть за них, чтобы боль слегка отрезвила, но он испугался вырвать их с корнем. Обретенная физическая сверхсила ному пугала ещё больше, чем прежде, и необходимо было научиться контролировать её. Так и убить кого-нибудь ненароком можно.       «Таких ебанутых, как ты, я ещё не видел.»       «Ты не такой, как все, Нихром. Ты особенный», — прохрипел в голове противный Гараки, а перед глазами вспыхнул свет от хирургической лампы.       Плечи Нихрома затряслись сильнее, но уже от тихого смеха, который с каждой секундой становился громче. Хриплый от крика, больше похожий на хохот безумца, он отбивался от стен, вызывая мурашки у окружающих. Урарака крепко сжала руку Асуи, что стояла рядом; Минета вцепился в хвост Оджиро, как в спасательный круг или щит; Кода зажмурился и закрыл уши. Стало откровенно страшно от вида Аоки, когда он, запрокинув голову и держа ладонь на лице, смеялся, как сумасшедший.       Но это был не просто смех безумца или умалишенного. Это настоящий отчаянный вопль, доносившийся из самых потаенных глубин души, который долгое время ждал, заполняя собой некий внутренний сосуд. И вот он треснул. Разбился со звонким треском, высвобождая страхи, сомнения и прочие несчастья, подобно ящику Пандоры. Осталась ли внутри надежда? Нихром не мог ответить на этот вопрос, потому что уже не понимал, на что надеяться.       Джиро сделала шаг в его сторону, но на её плечо легла трясущаяся ладонь Яойорозу. Наушник повернула голову, заглядывая в черные глаза, в которых читалось желание остановить подругу. Кёка стиснула зубы, осторожно обхватила чужое запястье и убрала руку, уверенно идя к обезумевшему однокласснику, чей дикий смех продолжал разноситься по классу. У нее очень чуткий слух из-за причуды и занятий музыкой, поэтому смех сразу бил по барабанным перепонкам, а в животе скручивался комок.       Как и Момо, её попытался остановить Эйджиро, но Джиро просто отодвинула парня в сторону, как и Бакуго, когда подошла ближе. Блондин не стал сопротивляться, лишь вопросительно зыркнул красными глазами, но Кёка даже не посмотрела на него и он покорно отошел. Отчего-то хотелось верить, что Наушник приведет его в чувства.       Возвышаясь над хохочущим Аоки, который даже не заметил смену «оппонента», девушка глубоко вздохнула и занесла руку для удара. Звон пощечины мгновенно заглушил посторонние звуки, в том числе и пробирающий до костей смех. Тишина, после того ужаса, казалась чем-то странным и даже неправильным, чем-то совершенно не вписывающимся в эту атмосферу.       Тень от челки падала на глаза Аоки, полностью закрывая их от света. Он медленно поднял руку, прикладывая к обожженной и покрасневшей щеке. Пальцы дернулись, а сам парень тихо зашипел. Кожа горела от сильного удара, а прикосновения лишь обостряли жгучую боль. Кёка его ничуть не пожалела. Теперь он понял, каково было Рюу, когда он получал по голове от вспыльчивой подруги, хотя, Нихром уверен, на нем она сдерживалась. Сейчас же вложила в удар всю силу, на которую была способна.       Скорпион снова поднес пальцы к чуть «остывшему» месту, но то сново вспыхнуло. От очередного шипения не выдержала Джиро и схватила друга за запястье, грубо отводя руку в сторону.       — Мазохист что ли?! — выкрикнула девушка, не узнавая собственный голос. Она не хотела кричать, но как-то само вырвалось. Прозвучало так, будто это она только что пережила истерику и всё ещё не могла успокоиться, хотя, если вереник продолжит в том же духе, Кёка не гарантирует, что сама не слетит с катушек.       Аоки медленно повернул голову, чуть приподнимая её и подставляя свету ламп заплаканные покрасневшие глаза. Его губы по-прежнему дрожали и он шмыгнул носом. От недавнего безумия не осталось и следа. Сейчас он больше походил на потерянного ребенка. Потерянного, запутавшегося и испуганного маленького мальчика.       — Точно нет, — вяло усмехнулся парень, чем вызвал очередное негодование девушки.       Щеки Джиро вспыхнули красным от злости, желваки заходили ходуном. На сей раз правая рука взмыла вверх, опускаясь на здоровую щеку ветреника с характерным звоном.       — Хватит уже! Задолбал улыбаться и смеяться, когда плохо! Не противно врать самому себе?! — из глаз Кёки брызнули слезы, из-за чего парень вздрогнул. — Хватит уже вредить себе.       Её кулаки крепко сжимали края юбки, а губа была прикушена.       — Прости, — прошептал Аоки и взгляды всех тут же врезались в сгорбившуюся фигуру. Обе его щеки были красные и на них слабо виднелись следы тонких пальцев. Он поднял голову, приподнимая уголки губ, и девушке тут же захотелось снова врезать ему, чтобы стереть эту улыбочку, но рука остановилась, даже не поднявшись вверх. Выражение лица так и говорило «прости». — Не умею я по-другому.       И снова повисла неприятная тишина. Много кому хотелось высказаться, но они молчали, не зная, с каких слов лучше начать. Даже года с их поступления не прошло, а они уже оказались втянуты в огромную заварушку. Почему именно на их год выпало столько всего?       После отставки Всемогущего были такие герои, которые испугались надвигающейся угрозы, которая так и сочилась из всех щелей, поэтому они бросили работу. Пусть Все-За-Одного был в тюрьме, никто не ощущал облегчающего чувства окончания трагедии. Да, Всемогущий был символом мира и его уход с поста заметно отразился на обществе, особенно геройской его части, но у многих не укладывалось в голове, как взрослые могли уйти в такое тяжелое время? Ученики геройских академией, пусть и будущие герои, они также дети и они тоже лишились символа мира, на которого равнялись, так почему именно им уже приходится разгребать то, чем должны заниматься взрослые?       Все понимали, что пока есть такие, как Все-За-Одного и Чисаки, всегда будут такие же несчастные дети, как Нихром, Эри, и… Денки. А Аоки вдобавок понимал, что пока живы такие твари, всегда найдутся такие же родители, как его мать или Перо. Это цикличность мира и ничего нельзя с этим сделать, как не старайся. Невозможно искоренить абсолютно всё зло в этом мире. Остается лишь смириться с этим и делать то, что можешь.       — Придурок, — сквозь зубы сказала Джиро.       — Уж какой есть, — более уверенно усмехнулся Нихром, прикладывая обе ладони к щекам. Уже было не больно. — А удар хороший. Уверен, у Рюу шишки вырастали под его шевелюрой.       От беспечного упоминания Каминари Джиро захлопала ресницами.       — Аоки…       — Я в порядке, правда. В конце концов, это был его выбор. — Он снова опустил голову в пол, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как от движения постепенно потели ладони. — Я не могу поделиться чувствами, потому что сам не до конца разобрался в них. Мне в новинку иметь друзей и тех, кто обо мне волнуется и заботится, кроме матери. Непривычно видеть мужчину возле нее, именно в романтическом плане. Может, я и вправду эгоист? — снова издал смешок парень.       Атмосфера чуть повысила градус с удушающе ледяного до приятного теплого. Как будто всё само собой разрешилось и встало на круги своя.       Порой нужно лишь дать высказаться. Пусть со слезами, пусть в истерике, но выплеснуть накопившиеся желчь и яд. Не обязательно что-то отвечать в ответ на откровения, достаточно просто выслушать и, может, вставить колкое «придурок», таким образом приободряя. Ели изливающий душу человек хорошо вас знает, то поймет, что за простым словом скрывается сотня других, которые бывает сложно озвучить. Они могут крутиться на кончике языка, но никак не соберутся в целое предложение. В таких случаях лучше промолчать и обнять человека. Или ударить, приводя в чувства. Иногда подобная ответная реакция может послужить отрезвляющим эффектом, мгновенно приводя в чувства собеседника.       — Эй, Аоки, — окликнул друга Киришима и тот поднял голову. Эйджиро смотрел на него уверенно и без улыбки, ударяя себя кулаком в грудь. — Хватит уже всё в себе держать, кретин. Мы же друзья!       «Мы же друзья!»       «… же друзья!»       «… друзья!»       «… друзья!»       «… друзья!»       Эхо звучало в голове парня, отбиваясь от внутренних стенок. Друзья. Такое простое и банальное слово, но в нем скрыта целая Вселенная. Мир, полный радости и улыбок, грусти и слез. Друзья — те люди, которые переживают с тобой всё плохое и хорошее, а ты с ними. Это те, кто никогда не осудят, всегда поддержат и примут любым.       — Подумаешь клетки ному в организме. Ты же им не стал от этого, — продолжал Эйджиро.       — Киришима, не надо, — осторожно осадила Момо, но парень не слушал.       — Это же круто, с другой стороны! Ветер, ядовитое жало, а теперь еще и силища с регенерацией! Да ты настоящий зверь… Ой, ну… Я… Это в хорошем смысле. Ты не подумай…       Аоки снова рассмеялся. Не безумно, а искренне радостно и счастливо. Этот смех был таким теплым, что на лицах одноклассников постепенно появлялись улыбки, а многие начали смеяться вместе с ним.       «Так вот что значит друзья», — подумал Скорпион.       — Может, ты и прав, — успокоившись, ответил Нихром.       — Кстати, если у тебя есть регенерация, почему удары Джиро так долго проходили? — почесывая подбородок, спросил красноволосый.       — Ки-ри-ши-ма, — по слогам сквозь зубы прошипела фамилию одноклассника Яойорозу, считая подобные вопросы неуместными.       — Хм, — Аоки приложил пальцы к подбородку и посмотрел в потолок. — Слегка странная эта регенерация, как я заметил. Порежь Джиро мне щеку, рана бы тут же затянулась, а вот след от удара прошел совсем недавно, ещё и болел после достаточно. Думаю, всё дело в крови.       — В крови? — переспросила Кёка.       — Да, если её выпустить, то рана сразу затянется, а вот синяки так быстро не проходят. Как-то так что ли.       — Всё равно круто! — воскликнул Эйджиро.       Тихие смешки ветреника пронеслись по кабинету. Как же незаметно сменилась тема. Радовало, что никто не пытался вернуться к началу, да и, как будто, всё разрешилось таким сумбурным диалогом. Огромный груз упал с плеч не только у Аоки, все в классе почувствовали внезапное облегчение.       Звук открывающегося замка привлек внимание. Айзава медленно выполз из своего мешка, поднялся на ноги и прошел за учительский стол, устало опускаясь на стул. Он облокотился о деревянную поверхность, устраивая подбородок на переплетенных пальцах, и прошелся внимательным взглядом по каждому в классе.       И тут все поняли — учитель не спал.       — Спрошу ещё раз, — твердо начал он. — Кто поедет домой на эту неделю?       Как говорится, «лес рук». До этого было много желающих, но теперь все, как один, даже не сговариваясь, решили остаться в общежитии. Безусловно, всем хотелось воспользоваться возможность и наконец провести время с родными, но никто не хотел оставлять Нихрома одного. Айзава это сразу понял. Уже тогда, когда началась та ужасная истерика, вызвавшая мурашки даже у него. Вздохнув, Шота достал телефон и слегка помотал им из стороны в сторону.       — А если я скажу, что каждый вечер Аоки будет встречать про-герой из агентства Ястреба и провожать до дома?       Лес рук в прямом смысле этого выражения. Девятнадцать ладоней мгновенно поднялись вверх, а Нихром замотал головой из стороны в сторону, округляя глаза.       — Вот и отлично, — более монотонно протянул учитель, вставая из-за стола.       Прозвенел звонок, оповещая о начавшейся перемене. В коридоре сразу послышались шумы открывающихся дверей и топот ног. Шота молча вышел из кабинета. Ему ещё нужно обзвонить всех родителей и предупредить о возвращении их детей. Он ничуть не удивился, когда все отказались ехать домой всего из-за одного человека, а также знал, что они так сделали бы для любого другого, даже для нерадивого Минору. Сотриголова спрятал легкую улыбку в лентах, чтобы никто ненароком не заметил её. Он никогда бы не подумал, что придет к выводу о том, что преподавание — не такая уж и плохая вещь на самом деле. Оказалось интересно наблюдать за группой максимально разных подростков и за их ростом. Не только физическим и причудным, но и за духовным. Каждый из них изменился за эти несколько месяцев и прогресс был на лицо. Даже гордость брала.       Эти детям предстоит ещё многое пережить — Сотриголова понимал это, как никто не другой, — поэтому он был рад, что его класс превратился в настолько дружную команду, которую даже предательство близкого не смогло их подкосить. Впервые появился класс, чей выпуск он ждал с таким нетерпением. Не потому что они его достали и были неконтролируемыми, проблемными и шумными детьми, а потому что хотел видеть, как они станут настоящими героями и был уверен, что многие из них станут первоклассными в своем деле. Не будет говорить, что каждый, и давать себе ложные надежды, это покажет только время, но на некоторых он готов поставить ставку. Особенно на двух вечных пациентов: одного вечно ломающего себе кости, другого — постоянного посетителя городской больницы; одного взрывного и агрессивного блондина и одного двупричудного чудака.       Идя по заполненному коридору, Айзава остановился и повернул голову, глядя в большое окно. Сегодня светило солнце, по которому многие успели соскучиться с этой непредсказуемой погодой. Даже прогнозу погоды сложно верить, ведь с большей вероятностью на сегодня обещали тучи, а тут такой сюрприз.       Мимо окна пролетело несколько белых, как снег, голубей. Белые голуби испокон веков считались символом мира, поэтому во многих странах их часто запускали в небо на свадьбах, и пролетевшая мимо стайка вселяла в душу надежду на лучшее, но также опасения: как бы этот мир не стал затишьем перед настоящей бурей. Более жестокой и более кровавой.       «Надеюсь, хотя бы эта неделя пройдет без происшествий.»