8. Имя ему — Азог

      — Ugl albapir! — снова пробрал меня нечеловеческий рык, от которого все в желудке завибрировало, и кровь застыла в жилах.       Я никак не могла углядеть, откуда скрежещет пастью эта хитрая, мыкающаяся в расщелинах тварь, но вызов, кажется, был брошен именно мне. Вот тут-то мои поджилки и затрусили как зайцы, что мы с Тауриель похожи как две капли воды: в мою сторону вприпрыжку несся, брызжа пеной как сенбернар, желтомазый уродец с тремя засаленными дредами на башке, в которых явно уже процветала цивизация блох, вшей и прямоходящих клопов. Колченогий, хромой, с глазами тухлой селедки. Какая-то чрезвычайно всратая порода гоблина с рожей навыверт.       Сучество. Никакой передышки. Под мостом дышит на ладан эльфийский пацан. Этот каннибал порубит его на канапэшки и сожрёт с особым смаком, причмокивая пальцами, а потом и мной не побрезгует, чтоб ему отравиться моей проспиртованной селезенкой.       Илфирин порывался встать, всем своим преданным, нелживым сердцем готовый снова сражаться насмерть. Ох, чистое, отважное и глупое дитя! Кислородное голодание шибко накрыло? Я же велела косить под убитого!       — Не будешь притворяться мёртвым, — глянула я на него матом, — притворяться больше не придётся. Ляг на землю. Я уведу гоблина.       В сознании Илфирина я, видимо, идентифицировалась как безнадёжно культяпая криворучка. Любопытно, как он это прознал. Неуклюжие засечки орка под водой разоблачили меня подчистую?       — Ты не Тауриель. И ты не дружишь с мечом, — бросил он мне в спину, опираясь на колени.       Да, в общем-то, и с головой я тоже не в панибратстве, так что это не самая насущная моя проблема. Но тротил меня разрази, уже тошнит от этой всеотрицающей фразы. У меня скоро начнётся острый нигилистический бред: я не Тауриель, ты не эльф, они не гномы и этого конченного средиземского хаоса не существует! Конечно, я не Тауриель. Сколько можно. У вас тут эльфийский хутор какой-то, все друг за другом ходят со свечкой.       — Кто ты? — преодолевая себя, расправил плечи Илфирин, рыская по расщелкнутому мною доспеху. Вынул запрятанный в кожанном загашнике клинок, ковыляя ко мне, и приготовился к неравной битве.       Я почти что взвизгнула, нервозно массируя переносицу. Какого хрена, остроухий щегол, я вытаскивала тебя со дна на свет белый, чтобы ты стал закуской для прожорливых фриков?       — Джейн Стоун, — раскрылась я. — Ты прав. Я не эльфийка.       Он будто бы и не удивился.       — Встань за мной, Джейн, — принял боевую стойку Илфирин, собирая по крупицам отвагу в готовность к сопротивлению, свежая кровь заструилась по его локтю, пометила землю уходящим теплом. — Я не позволю орку хозяйничать в моём доме и убивать безответных, — его ребяческий голос стал твёрже. — Король поставил меня на защиту.       Желторотый, простосердечный идиот, взорвалась я. Решил, что долг сильного, то бишь его, защитить слабого, то бишь меня. Я всмотрелась в его поджатые сурово губы с милыми детскими припухлостями, россыпь светлых веснушек на горбинке носа, в завитки кудрей на высоком, чистом лбу, на раскрасневшиеся глаза ясно сизого цвета. Голубиные. В них тлела невозвратная решимость: до последнего вздоха.       Сколько должно быть взращено мужества в его ещё только мужающем сердце, чтобы держаться с таким недетским достоинством. Истинну глаголят мудрецы: хочешь познать народ, взгляни на его детей. Возможно, я слишком предвзята к остроухим засранцам, но их высокородное надмение над смертным это именно то, что будило во мне полканов. С Илфирином сложилось иначе.       Гоблин неумолимо приближался, и его крысиный писк мерзко осек по ушам.       — Я тебе что сказала, неслух, а? — схватила я пацана за острое ухо как нашкодившего котенка, вздернула, заставив ойкнуть. — Живо под мост упал и усердно косишь под жмурика! Со старшой не пререкаться.       И гоблин напал на нас.       Илфирин среагировал мгновенно. Оттолкнул меня и парировал выпад вражеского шестопера клинком, сразу же того лишившись, прицельным пинком выбил оружие из рук гоблина и, может быть, челюсть, и то воткнулось в траву. Ибо что такое клинок против шипованной дубины? Игла против тарана. Второй удар нанести не успел. Гоблин хоть и выглядел как вырожденный заморыш, но оказался жилистый и поджарый, взял мальчишку в тугой захват, и вены на лбу эльфа вздулись от предельного напряжения. Гоблин душил его, Илфирин безуспешно пытался перекинуть тварь через спину.       Я не стригла в сторонке купоны. Но моих паникующих извилин не хватило, чтобы выудить из травы шестопер и вмять тварине предсмертных татух на память. Я просто подобрала камень и раздробила к хренам собачьим его кашлатую башку, запрыгнув на горб как спиногрыз. Раз, и другой, и третий, пока гоблин не выпустил мальчишку и не рухнул навзничь, придавив меня собой.       Илфирин пал на колени, уткнулся горячим лбом в холодную траву и долго, болезненно, как туберкулёзник, кашлял до крови.       Я не успокоилась. Гоблин все ещё цеплялся за жизнь, навис надо мной, щелкая челюстями, как капканом, и я отхватила такую звенящую затрещину, какую мне даже батяй с бодуна не отвешивал. В глазах заблестели искры, в ушах зашумел морской прилив. Я лихорадочно нащупывала камень. И я его нашла, пока голбин двумя рядами зубов вгрызался мне в плечо, вырывая нити кожи.       Угол вспорол твари висок. Я повалила его на спину, и рука моя вздымалась вверх-вниз, вверх-вниз, пока зубастая, пучеглазая рожа не превратилась в пудинг из мяса, костей и клыков.       — Джейн, довольно! — подал голос Илфирин. Гоблин давно перестал дёргаться. — Он уже мёртв!       Но сумасшедшая Джейн во мне не смогла вовремя дать по тормозам. А вы что думали? «Сумасшедшая» это не фонетические понты устрашения ради. Я взревела как тиранозавр: сорвало плотину и вывернуло наизнанку присловутый инстинкт самосохранения. Оно жрало меня. И я рискнула отведать в ответ.       Впилась в его немытую шею и выгрызла с венами горбатый, морщинистый кадык, заливая все густой чернью, выплюнула с остервением на землю, и поймала на себе, отхаркивающей горькую черную желчь, исполненный тихого ужаса и потерянности взгляд Илфирина. Фиаско, Джейн, очередная жертва экзистенциального шока силами твоего скудоумия.       Он, собственно, и оттащил меня от гоблина, как бешеную гиену от добычи. Мне все ещё хотелось изорвать того на лоскуты. Что? Я же не сожрала его целиком, тротил упаси, ещё упороться тухлой дохлятиной и схлопотать какую-нибудь гоблинскую чесотку. Но теперь гоблин точно дал дубаря. Валяющийся в траве кусок кадыка и окровавленный камень веские тому доказательства.       — Держись за меня, — подала я руку мальчишке, но тот раздумывал, насколько стоящая перед ним одичалая тетка хромает рассудком. — Илфирин! Дай руки или протянешь ноги! — гаркнула я на пацана, нарочно скалясь, и тот бочком подбрел ко мне, позволил подхватить себя под плечо.       Знаю-знаю. Я на его глазах с первобытным варварством растерзала человекоподобное собственными зубами. Ну извиняйте, господа, я не умею быть Зэной Королевой воинов, иссекать врагов божественным мечом одной левой пяткой и слепить доспехами из фольги под эпичный музон. Мёртвой мне этика ни к чему, я сожрала бы его ногу, если бы от этого зависело мое выживание и жизнь пацана. Но, прошу заметить, я не настолько отмороженная баба, чтобы сознательно людоедствовать. Нельзя мне сейчас подыхать, я ещё не вернулась домой!       И мы выкарабкались из-под моста, я еле тащила собственные ноги, Илфирин оказался не по возрасту упитан, скорее всего, из-за рослого по-воински тела и частей не снятого доспеха. Или мой адреналиново-кортизоловый передоз, наконец-то, выгорел дотла, выжав из закромов тела последние залежи сил.       Двое остроухих должны были быть неподалёку. Из прибывших я знала только их имена, не думаю, что Элладир, Элрос и Галион могли прочухаться к апофиозу замеса орков, гномов и эльфов после моих махинации с тротилом. Эта троица сейчас как минимум должна была обниматься с ведром и менять подштанники.       — Леголас! — позвала я в шипящую перестрелкой пустоту. — Эрнил Леголас! — снова нет ответа. Слишком занято его лесное Высочество четвертованием орков и коллекционированием простреленных трупов.       — Тауриель! — поперхнулась я полезшим назад сгустком орочьей плоти. Да долбанные вы остроухие выродки, хоть кто-нибудь, услышьте! У вас же там какой-то мутированный слух! Я его не дотащу! Он умрёт!       Илфирин скоропостижно лишился чувств, сказалась обильная потеря крови, и просто повис на мне безвольной тряпкой.       — Тауриель! Леголас! — снова окликнула я и раслышала хруст ветки за спиной и запредельный скрип тетивы.       — Отпусти мальчика, чужачка. Что ты сделала с ним? — туже натянула Тауриель лук. Явилась, не запылилась, рыжая бестия.       Сожрала, хотела я было сьязвить как обычно, ты следующая. Неужто не видно, что он присмерти. Я медленно повернулась, стараясь не терять самообладания. Хотела бы рыжая меня пристрелить, я бы уже почивала под кустиком рябины со стрелой в затылке.       Тауриель брезгливо покосилась на пережеванного гоблина и мой угвазданный чёрной кровищей подбородок, с которого ещё предательски подкапывало. И в её увитой колосками голове, видимо, сложился пренеприятнейший пазл.       Я не стала отпираться, видок у меня был не презентабельный, выгляжу как морготовский упырь, обглодавший как минимум половину деревни. Пусть думает, что я необратимо сумасшедшая и опасается. В её глазах я враг эльфийского народа и бессовестный вор её личности. Я бережно опустила эльфенка и, подняв руки вверх, демонстративно отошла, показывая, что не намерена выкидывать глупости.       Тауриель взвалила пацана на плечо как пушинку, не отводя от меня предупредительный взгляд, и исчезла из поля зрения с такой кошачьей ловкостью, с какой не сматывался мой нагадивший мимо лотка хорь. Мне оставалось надеяться, что эльфы доставят Илфирина в лазарет раньше, чем на тот свет.       Эльфенка я удачно сплавила. Даже убедилась, что двое шустрых эльфа переняли его из рук Тауриель и угнали в лес ко дворцу. Я долго смотрела вослед, все ещё изумляясь самоотверженности эльфийского мальчика. Даже позавидовала его матушке, чего греха таить, пожелала в сердцах, что бы он был моим сыном. Но залетный пунктик снова навязать свое общество гномам и Торину уже обосновался в моих планах. Я не оставила попытку побега, не собиралась выкидывать белый флаг перед остроухими и сдаваться внаем Трандуилу, который, наверняка, уже лапки потирал приколотить меня на позорный столб.       Я наспех обыскала спресованного мною гоблина. Мешок со странным содержимым: кровные гроши, чей-то памятный зуб и удивительно вонючее пойло. Предположительно, ослиная моча, аж дыхание сперло. Принюхавшись, я все же уловила тонкие нотки белого дуба и… Ладно-ладно, нечто между белизной, самогоном и содержимым сортира.       Орочье задне-приводное алконитро, надо полагать. Я попыталась выцедить хоть что-то из своей просветляющейся ежечасно памяти об этой браге. Думай, Джейн, что обычно потягивают орки перед поножовщиной? Зелье бесстрашия или вроде того. Не-не-не, Джейн, не смей заливать этой мочой свои прекрасные карие глаза, фу, девочка, выбрось каку! Куда уж тебе отбитей-то, в твоём случае это будет крышесносительное упоение и разрыв последних нейронов.       В любом случае, в этом нечто значился этил. Сойдёт как обеззараживающее. И я щедро облила рваное плечо, что тут же едва не зашипело как шкварка, сворачиваясь от крутизны напитка. Я закусила губу, орнув внутрь себя. Судя по запаху, эта штука ещё и неплохо воспламенима: сработаемся, значит, запихала я бутыль за пояс. За шестопером, лежащим позади меня, я не успела: порывисто встала и, обернувшись, уткнулась носом в злобно пыхтящую, широченную грудь.       Все. Финито ля комедия, маэстро Джейн. Какой-то это заговоренный на порчу калинов мост, и уйти из-под него мне мешает древнеэльфийское проклятье Трандуила, не иначе. Роковое невезение.       Я медленно подняла глаза и мне сразу же захотелось выколоть их себе шестопером. Надо мной громоздилось неопределённого происхождения существо: гибрид человека, гоблина и критически неудачных экспериментов. Совсем иного строения, чем ранее виданные мною орки. Такому я горло не перегрызу и даже секирой не перережу: атлетически сложенное тело, могучий торс, выкованный явно адскими тренировками, поверх него — вросшие части брони, руки-базуки до колен держали дубину с навершием, трупная кожа щетинилась мерзостным пухом, и морда — плоская, словно при рождении его сразу же ширанули об пол или со скалы, губы обветрены лишайными корками, пустые глаза разметаны по разную сторону тучного лба. Почему я так хорошо рассмотрела его?       Потому что оно удавило моё горло одной рукой и вознесло над собой. Я беспомощно бултыхала ногами, царапала ногтями его слоновые, непробиваемые пальцы и неизбежно задыхалась. Все, Джейн Стоун, наприключалась ты вдрызг, близок бесславный конец. Трехметровый орочий голиаф хрустнет твою шею как чипсину, и смерть захлестнет во мгновение ока.       Виться осьминогом мне суждено было недолго. Удушье быстро лишило меня строптивости. И я обмякла как пустотелая кукла, видя перед собой затекающее предсмертной пеленой рыло этого страхолюда. В сознании зарябили картинки: быстро, красочно и чётко. В них я обнимала Шона… Моего милого, ни в чем не виновного Шонни в те драгоценные моменты жизни, пока его ещё не отняли у меня. Отчего-то мелькнула дурацкая лыба Трандуила. Странная: во цвете лет, с грустинкой и простотой. Лицо долгое, скорбное и без королевского венца. Вот уж не ожидала на закате существования забредить эльфийцем, которого и живьём-то не перевариваю. Всё, господа, я, кажется, отхожу горняя, не поминайте лихом, ипотеку за квартиру завещаю Торину. Гномы, они богатые.       — Bo-o-o-lg, glob! — прогортанил тот самый душераздирающий голос, что слышала я почти всю нашу схватку.       И смертельные тиски разжали моё бедное, посиневшее горло. Я шмякнулась на землю мешком, выкашливая рвущийся внутрь воздух, который не могла протолкнуть в легкие.       — Shkai?! — прошипел змеей, как я поняла, Больг.       — Golug min, — прорычало оно в ответ.       Загодя я возрадовалась. Теперь мое умервщление продлится на неопределённый срок. А потом я все равно превращусь в вечернюю кормежку для двух этих тварей. Второго из них я вряд ли могла охарактеризовать как беспородную орочью шавку. Этот альфаорк выделялся из всех и даже на фоне Больга светил как белая ворона.       Громады дюжих мускул перекатывались под испещренной ритуальными шрамами, альбиносовой кожей, крупное, акулье лицо перечеркивали такие же шрамы, синие губы крыли звериные бивни. Это существо носило именно лицо в отличии от всех остальных. И глаза…не обыкновенные, от остроты которых становилось физически больно. Слишком разумные для примитивной второсортной нелюди.       Если мелкие орки пылали слепой яростью, для которой зло — доступный способ выживания и прокорма, то в этих глазах глубилась осознанная, обдуманная злоба, как ежесекундный, произвольный выбор стороны бытия. Злоба, как самоопределение, как причастность. И это пугало меня больше, чем его обезображенный вид. Оба они, кстати, имели какое-то родственное сходство и были лысыми как коленки.       Я не нашла ничего умнее, как тупо дать чесу на своих подогнувшихся двоих за поля за долы, куда ворон костей не сносит, и рванулась в сторону. Беги, Форест, беги на максимуме, который ты сейчас горазда задать. Мой скоростной разгон не удался, я подскользнулась, тротил бы его побрал, на долбанном желуде и, высоко кинув шпагатом, поцеловалась с землёй. Говорю же, зашептан этот эльфийский мост, будь он неладен! Эффектно ты заземлилась, Джейн. Теперь в моих умственных способностях сомневаются даже тупые орки , которые уже склонились надо мною, как коршуны.       Гигантская пятерня сцапала меня за волосы, намотала их на кулак и прибила к дубу с такой костоломной дурью, что мне почудилось, глаза мои выпали из орбит через затылок. Как грустно и смешно, Джейн. Орки просто разорвут тебя пополам.       — Ashagrh… — оно сгребло меня и заставило смотреть в свои алмазные глаза, выжирающие кристально чистой злобой.       Медленно приблизило бледное как мел лицо и облизало склизким, собачьим языком мой дрожащий подбородок, пробуя на вкус запекшуюся там кровь соплеменника. Из меня просто вышибло к хренам собачьим мою грешную душу, моё кроличье сердце упало к пяткам, я потеряла дар речи, способность к мышлению и, наверное, парочку переваренных килограмм.       — Прочь, — рыкнуло оно на понятном мне языке.       И Больг нехотя удалился тяжёлой поступью, наверное, преследовать гномов. Бледнорожий же оглядел своего клеврета с распоротой глоткой, одобрительно сощурился и принялся насмехаться над его смертью таким мразоточным, кощунственным смехом, каким не смеялась даже я под бета-транквилизатором A16.       — Имя? — крепче придавило оно мою челюсть, и мне показалось, она сейчас треснет как скорлупа.       Мои губы замяло, я не смогла выцедить из себя ни слова, только невнятно блеяла по-телячьи и понимала, что эта тварь дважды не повторяет. Бледнорожий полез за пояс и вынул изогнутый нож-кишкодер. И моё сердце снова захолонуло льдом. Решил поквитаться-таки за собрата, око за око, кадык за кадык? Лучше бы было так, потому что в следующее же мгновение он грубо срезал кожанные наплечники с моего тела, сорвал их небрежно, ошпарив кожу, и оголил мои плечи едва ли не до груди.       Меня обдало приступом жгучего отвращения и чем-то, что я определила как «хуже, чем смерть».       — Пусти, бледная ты ублюдочная мразь! Что ты собрался со мною сделать?! — прорезался мой соловьиный голосок на всю округу, и я смачно харкнула в его бледную рожу, вразнобой задрыгала ногами в аффектной горячке, вырываясь из-под ломового плена. Джейн не позволит себя обесчестить, ни во веки веков, я лучше стану удобрением для дуба! Но — все тщетно. Придавил как каменной стеной, зря только волосы себе повыдирала.       Какие только насильственные ужасы не пронеслись в моем обезумевшем воображении после мятежного плевка, который эта мразь хладнокровно слизала с клыка. Но он, к моей великой радости, не алкал плотских утех и даже не разорвал меня поперёк во отмщение. Он что-то искал. Искал на моих плечах. Затем под шеей, за ухом, и даже заглянул под затылок.       Метку, родимое пятно, смысл своего бесполезного бытия, что? Не найдя искомого, с диким жаром занюхал мою покрывшуюся испариной шею и замер. Что-то почуял. И это что-то ему понравилось. Зрачки налились как у хищника, что отведал после вечности голода особо лакомый плод. Бледный возликовал зычным рыком, от которого содрогнулась земля под ногами и все его пришибленные шестерки.       И я, наконец, прозрела. Вспомнила двойственный, утробный рык широкой, звериной гортани. Этот нечеловечий голос поднялся как вскипевший яд из глубин моего подсознания и жег, жег, и травил, и разъедал кислотой все моё существо, пуская по жилам настолько забитое, заасфальтированное в памяти, пережитое когда-то горе, что я невольно вскрикнула, переставая дышать. Меня пробрал истый, сокрущающий кости страх, неисжитое чувство смертельной вины, ослепительно яркого стыда и не выплаканной боли.       Я не знала, кто эта тварь, но помнила железное послевкусие и запах обжигающего, мускусно-животного дыхания, холод липких, испещренных трещинами губ и сухой, пахнущей пеплом и кровью кожи.       — Azog! Htalk! — тявкнул один из прихвостней, и имя это вонзилось в моё затрепетавшее сердце ядовитой иглой, ток стрекотнул по спине, и необъяснимые видения сырых стен, кандалов, истошных криков всплыли в голове, как зловонная, прокисшая накипь, обдали грязью и скверной, от которых захотелось очистититься, содрав с себя кожу до кости.       Я знала это страшное имя. Имя осквернения, смерти и непробиваемого, злокачественного, закосневшего навсегда жестокосердия.       Бледное-бледное имя…       Мертвецки бледный Азог.       Азог Осквернитель.       Меня выгнуло дугой от шока. И Азог дозволительно отпустил мою голову. По лицу его поползла кривая полуулыбка, выкатилось из пасти львиное урчание. Эта мразь… улыбалась мне. Если можно назвать оскал шакала улыбкой.       Все смолкло. Ниспали далёким эхом перебранки орков, эльфийские стрелы повисли в поднебесье, и яркое осеннее солнце затмилось мглой, потекло над моей головой: свинцовое и пустое как чёрная дыра. И лишь его голос рассекал безвременье как исстуженный, вымороженный металл. Власть имущий, знающий обо мне уничижительную тайну.       Да, Азог меня узнал, и Азог понял, что я узнаю его.       Я прочла это в его глазах. Он вырыкнул неуклюже шелестящее эльфийское имя, изуродовав его перекатыванием в своей затхлой пасти. И имя это будто принадлежало моей истинной сути, взывало к тому, что было прежде Джейн Стоун, что было до сумасшедшей Джейн, что было когда-то мной. И что больше не жизнеспособно.       Мы вглядывались друг в друга, недвижимые, неприкасаемые как два скалистых рифа. И глухая реальность билась о нас морскими волнами. Я слушала, как завороженная, в упор смотря на изросшиеся алые шрамы на его белоснежной груди и я, кажется, помнила, откуда они…       — Отойди от нее, Азог! — раздалось за его спиной, и я почувствовала, как теряю последние проблески сознания и лечу к земле…