2.

Притворись им снова — как его звали, кем он ей был, Анселма не помнит. Пока не помнит. Император наклоняет голову, в карих глазах мерцают болотные светлячки. Махровые лишайники и мелкие камешки липнут к ладоням, воздух внутри черепа мертвого бога полнится электричеством. Зачем ты была в аду? Анселма хмыкает — вышла бы она оттуда с башкой Рафаила наперевес, он бы не задавал больше никаких вопросов. — Моя душа ничего не стоит, не надо о ней волноваться. Тебе нравится то, что ты со мной сделал, и ты не хочешь, чтобы мы отклонились от твоего плана. Я на твоей стороне и всегда была, но тебе придётся делиться обязанностями. Как и я на твоей. Хотя твоя природа не делает тебе поблажек. — С моей природой пока все под контролем, — фыркает Анселма. Локти, колени, его большое иллитидское тело, мягкое и скользкое, запереть своим почти невозможно, а это, рельефное, человеческое — вполне. Ему это все давно чуждо, не нужно, в телесном для Императора нет ничего привлекательного, кроме мозга и его работы — увеличивающаяся от изменений в организме секреция, божественная плоть, ее бы сожрать и выбросить, выйти из этих потребительских отношений победителем. И сытым. В кои-то веки. Когда Анселма просыпается, то понимает, что потолок ей незнаком. Это не амбар, не таверна, это чей-то дом, кто-то пустил ее к себе… Или она вошла сама, не спрашивая разрешения. Разорванная женщина в без лица рядом незнакома ей тоже. Анселма садится и трет щеку, онемевшую от деревянного кубика, на котором спала, повсюду простенькие детские игрушки, кубики, единорожек на верёвочке, чтобы катать его за собой, куколки без лиц и эта женщина даже не в ритуальном круге, а просто в уже высыхающей кровавой луже меж ними, как какая-то насмешка над собственным старым полу-воспоминанием ощущением. Она помнит материнские лунные руки и белые татуировки, упрятанные в чертах затуманенного амнезией лица, которого она тоже в конце концов лишилась. Зачем было напоминать себе об этом — и чтобы потом опять ничего не помнить о сделанном. У этой женщины рыжие волосы и кожа человеческого цвета, может, она тоже была матерью… Анселма дёргает себя сильно за косу, ну конечно, кем же ещё. Есть ли здесь какой-никакой подвал? Скинуть бы ее туда и выскользнуть из дома кошкой, аккуратно виляя меж домов и спешащих людей, сорванцов, желающих дёрнуть за хвост, тех, кто совсем не смотрит под ноги, да умиленных девочек, которым жизненно необходимо почесать пушистую красавицу за ушком. Последние самые приставучие, освобождают ее, только когда она шипит на одну из девочек. — Ты вся в крови, — констатирует флегматично Минтара, едва не зевая от скуки, когда вернувшаяся Анселма поднимается из звериного облика. Присохшая к коже одежда чуть ли не хрустит, когда она разминает плечо. — Убила кого-то? — Не сказать, что я могу это контролировать. Император издает смешок. — Всё-таки не можешь? — Минтара откидывает газету по столу. Без подробностей, но она знает, что произошло в проклятых землях, всё-таки она помнила, что в храм Селуне Анселма приходила уж точно не одна, народу было достаточно, чтобы вырезать там все живое. Минтаре посчастливилось выжить, только потому что никто не проверил, точно ли ее убили насмерть, оружие забрали и бросили посреди септы — слушать удаляющиеся шаги и молиться о себе. — Ты ведь уже убийца, разве это не даёт тебе права собой управлять? Кости елозят при упоминании облика, дарованного в честь ненависти, во скольких зверей Анселма умеет обращаться, ни один не берет верх, не урчит так утробно и голодно, желая вылезти наружу. Отец создал это многорукое кровожадное нечто и схоронил его в тесную не по размеру полуэльфийскую тушку, вот затейник. Сделал бы её ещё меньше и слабее, совсем можно бы было умереть со смеху. — У меня проковырена дырка через всю башку, я едва помню, как писать свое имя и, думаю, отцу это даже нравится. Развязывает ему совсем руки и вообще, — Анселма отмахивается. Она точно контролирует себя не больше, чем до травмы, тогда весь ее образ жизни был построен вокруг отцовского одобрения, она даже думать бы себе не позволила, как думает сейчас, наверное, от того ее руки так и тянет убить, лишь бы снова почувствовать себя единственной, избранной, возлюбленной. Такой, какой он и придумал ее для себя. — Я и так стараюсь нашим планам не мешать, как могу. — Я знаю, знаю. Но больше контроля над ситуацией, конечно, не помешало бы. Мы будто бочку с порохом решили поставить на тлеющие угли и ждём, что она не рванёт. Они сходятся на том, что на инаугурации убивать Горташа не будут, как бы этого ни хотелось абсолютно всем — здесь все ещё стражи, кулаки, множество приглашенных и избранный Бейна, физически им не хватит сил вчетвером (а если посчитать Минска с Бу за двоих при наличии рабочих мозговых извилин только у одного, то впятером) справиться с такой задачей, даже если вдруг на них снизойдёт чье-нибудь божественное вмешательство. — Анселма! Тётка, — Йенна стукается об нее головой и потирает ушибленный о твердый локоть лоб, они сталкиваются в дверях кухни «Эльфийской песни», — будешь бутерброд? Конечно, будешь, я тебе специально его несла. Дядя Минск съел уже три. — И Бу съел два из них, — Минск, сидящий неподалёку в проходе, чтобы не терять ее из виду, делает скорбное лицо, но Йенна сурово хмурит рыжие брови, видимо, бесплатные бутерброды на сегодняшнее утро кончились, дальше придется платить через зевающего над стойкой Алана. — Тебя не наругают? — Анселма кусает кислый хлеб в семечках льна, кусок помидора стекает мякотью в ладонь. — Не-а. Повар куда-то делся, а пока не нашли ему замену, на кухне так суматошно, я чищу овощи, пыталась ещё рыбу, но рыба меня победила. Ещё посуду мою, вот, — она гордо упирает руки в бока. — И платят тебе едой? — Наверное, — Йенна хихикает, — мне нравится что-то делать полезное, а не только сидеть с тёткой дроу и молчать. — Она очень разговорчивая, если подобрать правильную тему. — Тему? Какую? Я ее боюсь, — Йенна ежится. Например, что исчезновение повара это их рук дело — забавное было пари, Анселма решила, что убить ещё людей по списку из ночлежки, где убили секс-работницу и по совместительству мать убийцы, будет проще, чем найти его, Минтара же выступила наоборот. В итоге на двоих у них набралось для суда семь рук, а победила дружба, потому что у разрешавшего это безобразие не очень трезвого Ругана, очевидно, есть фавориты. Хорошо, что Джахейра пока не в курсе, как амулет оказался у них, и пусть и дальше остаётся в счастливом неведении, а то точно оттаскает обеих за уши, как несносных беспризорниц. — Привет, здоровяк. Анселма очаровательная, как осиный рой, но Минск же рейнджер, ему не привыкать. Он вальяжно облокачивается о спинку стула, раздвигая ноги, и занимает столько места в проходе, что хочется в ступню до пола воткнуть скимитар Джахейры. Жаль, он наверху. Бу бегает по столу от одной его руки к другой, а унюхав еще один бутерброд, останавливается и внимательно смотрит на Анселму. Она отдает хомяку кусочек помидора. — Привет, подруга. — Ты же подумал об использовании личинки, м? — О, Минск подумал, и Минск очень против. Одного слизняка более чем достаточно его прекрасной голове. Даже немного чересчур, — он беззастенчиво рассматривает ее лицо, черные вены, выкаченные, как у бешеного животного, глаза. Это того не стоит. Он понижает голос, будто бы Император так их не услышит — а он повсюду и слышит все, вот незадача. — Как ты его называешь, Император? Он притворился моей мертвой векларен и говорил мне вещи, которые она бы никогда не сказала. Никогда бы не говорила с Минском так, как говорил этот твой пожиратель разума. Император натянул на себя ее лицо и подумал, что этого достаточно… Минск, может, сто лет головой и не пользовался как следует, но с памятью у него все в порядке. Так просто, но Анселма чувствует себя, будто ее от души ударили по голове, разбив настежь череп — снова. Её почившие спутники были немногословны о том, кого видели, больше обращая внимание на им сказанное, и никто не упоминал, что видит кого-то знакомого, никто не был так доверительно очарован им, не чувствовал это близостное тепло, знакомое, колючее. Расплесканное в карих глазах ее хранителя сочувствие, когда она пытается в пылу жажды не оторвать ему руку в латной перчатке в самом первом его явлении. От наконец-то добравшегося до нее ужаса осознания в груди щекочет до тошноты, и съеденный хлеб кисло просится наружу. — Думаешь, он так провел и меня? Минск печально вздыхает, в утешительном жесте потерев ей плечо. — Минск в этом уверен. *** Ролан со свистом вдыхает, сдерживая пульсирующую рану ладонью, чувствуя, как из-под нее течет горячими толчками. Анселма проезжает коленями по кровавой луже оставленной Лорроаканом, отбрасывает от раны руку Ролана и зажимает сама, он хочет ругнуться на грани обморока, но под исцеляющим сиянием молитвы рана сворачивается до едва саднящей царапины, перестав кровоточить. Хочется сказать, глядя в ее совершенно не напуганное, скорее не по ситуации веселое лицо, что-то между «спасибо большое» и «как же ты достала меня спасать». — Ты видел, как она сломала твоего хозяина пополам через колено? — Анселма проводит руками по собственному лицу и волосам, то ли пытаясь убрать выбившиеся почти черные лохмы, то ли забыв, что она по локоть во всех человеческих и механических жидкостях, какие только нашлись в башне Рамазита. — Ты видел когда-нибудь что-нибудь прекраснее? Ролан неловко садится, на всякий случай потрогав прореху в мантии над новым шрамом. Дева ассимар грузно садится на книжный трон, отбрасывает шлем в сторону и, оперев руки накрест о эфес меча, роняет на них голову. Выкрасть ее получилось, овладеть ее вечностью не получилось — и раз клятва ее разбита, теперь можно и тех придурковатых приключенцев прикончить, они заслужили. — У тебя очень… Интересные представления о красоте. — Давай, пацан, вставай, — Руган подаёт ему руку, — сейчас тебя грабить будем. — Грабить? Берите все, что хотите, — Ролан игнорирует его, поднимаясь самостоятельно, — я ничего не вижу и не слышу ближайшие несколько часов. — Может, дней? — Имейте совесть, — Ролан обречённо вздыхает, потом смотрит на груду мяса из Лорроакана, и несмотря на то, сколько он уже успел повидать и испытать, его все равно тошнит. — Займи место главного волшебника, он же тебя обучал, — предлагает Джахейра, ласково сжав его плечо — она ему знакома еще с «Последнего света», ей хочется, чтобы он ее послушал. — И постарайся сделать на его месте что-то чуть полезнее, чем просто вскормить своим телом землю. — Обучал… — переклик сказанного похож на истеричный всхлип. Все у Ролана вечно идет не по плану. — Если тебе дают возможность, на твоём месте надо за нее хвататься зубами, тифлинг, — фыркает Минтара, складывая протертые от элементов мечи в ножны у бедер. — Короче, тебе желают хорошей жизни в хорошем месте, пацан, — переводит на более человеческий Руган и хлопает его свойски по спине, отчего Ролан вздрагивает, а когда тот отворачивается, делает вид, что отряхивает плечо. — Как тут вниз спуститься, не сломав шею? — А я думала, ты вор, у класса воров иммунитет к урону от падения — подкалывает Анселма, принимая его руку, и поднимается со скрипом в связках брони, потрескавшейся на спине. — Твоего черного сердечка, разве что, — Руган ей быстро подмигивает. — Ну, так что? Разбитое под ноги в лужу зелье свободного падения пахнет пухом одуванчиков, Джахейра ворчит, что они зря переводят склянки таким небрежным отношением, но в лужу наступает тоже, как и Руган с Минтарой. Кажется, башня с помощью магии достает до кучерявых барашков облаков — и зачем весь этот пафос, если спину твою можно в итоге сломать через колено. Анселма ежится, кажется, она нашла в себе страх высоты, глядя вниз с этой заколдованной верхотуры. — Дроу шарахнуло дезинтеграцией, а ей хоть бы что, — Руган по-хозяйски обирает башню, доставая с каждых полки и ящика магические свитки и вкладывая их в первую попавшуюся магическую книжонку, безделицы и самоцветы он распихивает по бесчисленным карманам. Анселма с интересом разглядывает горшки с ноготками и геранями всех цветов, усеивающие круг балкона, как ни в чем не бывало, мимо летят магические руки с садовыми принадлежностями. — Пойдем, красавица, я нашел кнопку, которая в теории нас отправит в местные подземелья. — Или дезинтегрирует. — Это будут славные последние секунды жизни, — Руган дёргает ее не больно за мокрую косу, а когда она хмурится, щелкает по носу, — ну все, хватит кобольдов считать. Кто будет мои счета оплачивать. — Ты так и не сказал, чего тебе надо. — Я ещё думаю, — Руган пожимает плечами и с размаху шарахает ладонью по колонне, и они тут же перемещаются с щелчком, словно бы от переключателя, яркий солнечный день сменяется на томное пламя факелов и пыльный запах подземелий. — Я тебя достаю? Анселма вздыхает — ну и вопрос. Она перестала вздрагивать каждый раз, когда он неожиданно дотрагивается, теперь только через раз, но ей нравится, нравится то, что он голоден до нее, пусть из побуждений далёких от того, что можно красиво вплести в романтичную балладу — романтической она не будет, кто-то обязан умереть и обязательно мучительно. До нее ему далеко, эту жертвенную гору трупов не объять руками, но столько работать на Зентарим и выжить — надо быть не самым честным и хорошим человеком, с какой стороны не смотри. — Совсем немного. — Мне нравится, когда немного начинает ехать крыша, — Руган отмахивается на непонятливо вздернутую бровь и достает отмычки, разворачивая аккуратно перевязанный кожаный инструментарий. — Не у меня, партнёрши. Когда по каждому движению видно, что она едва держится, чтобы не сорваться — есть в безумицах что-то такое, отчего, знаешь, аж в кишках свербит. — Так ты хочешь узнать, что я такое? — Анселма наклоняется к его плечу, хочется откусить красное у мочки ухо — она тоже смотрит в замочную скважину, из которой ощутимо тянет холодом. — Посмотреть убийце в лицо? — Ох, моя, однажды я ее уже видел. Что-то у него в руках ломается об замок, и Руган ругается под нос, надеюсь, эта халупа компенсирует мне сломанные отмычки. Анселма поглаживает его по открытой под туго связанными волосами шее, надавливая успокаивающе меж позвонков — липко от пота и кровавой царапины, провести бы языком. — Встретила щенка в таверне, мы разболтались и я сказала ему, кто такая Песнь ночи и что она где-то в городе. Ну женщина, которую мы спасали, — объясняет Анселма, когда Руган корчит непонимающую ни слова рожу. — В общем, это частично моя вина, что это все произошло. — Он тебе хоть денег дал за информацию? — А-а-а, — неопределенно протягивает Анселма, вспоминая вечно недовольную мордашку Арадина и его забавный грассирующий говор — как же он ей щенка брехастого напоминает. Она это сделала даже не за спасибо, у него бы язык отсох кого угодно благодарить, просто захотелось прихвастнуть перед неудачником. — Нет… — Черная рука тебя дери, — фыркает Руган, зажимая в зубах сломанную спицу. — Кто так дела ведет, ну. Замки на сундуках поддаются легко, и ему будто даже не нужно стараться, но в магические двери отмычки даже лезут, скребут по замочным скважинам, как по стеклу. Таинственная комната Карсуса остаётся невскрытой и, может, им везёт оставить ее так, потому что в коридорах Серебряной руки приходится ходить туда и обратно, сталкиваясь нос к носу и возвращаясь, чтобы ткнуть локтем в спину, переступить одну ловушку и тут же наступить в другую, сразу чувствуя, как от газа слизистые начинают высыхать. — Мы, кажется, идиоты. — За себя говори, — отбрехивается Руган, почесывая гортань, колко свербящую изнутри, то ли это местный газ, то ли очень курить хочется. — В конце концов, женщина или красивая, или умная, третьего не бывает, а ты у меня красивая. Анселма наступает ему на ногу — даже милосердно не вмазываясь в еще одну ловушку, прошлая незамеченная плюнула ей льдом в спину. В копчик будто вплавляют сосульку, даже отдает в ноги — Руган в отместку за отдавленную ногу бьет ее по заднице. — Вот ты павлин, — она закатывает глаза. Но от шлепка спине больше не холодно. Витрина сдается без боя, как и почти все остальные не магические замки до этого, но Анселма слышит звук удара и видит, что книга из его рук падает на пол, шелестит страницами и распространяет вокруг себя удушливый тлен. Руган заторможено вдыхает с легким свистом, глядя в свои дрожащие руки. — Все стало таким тяжёлым, даже инструменты. — Никогда проклятые предметы не трогал? — Анселма поднимает книгу, захлопывает ее на замок и прячет обратно в витрину. Тлен безумно притягательно пахнет, напоминает ей ореховые сладости, но далеко они такое не утащат. И вообще весь этот магический, тарабарщиной написанный, антиквариат будет тяжело сбыть, надо искать волшебников, которые будут в этих реликвиях заинтересованы целенаправленно — а делать им, кроме этого, конечно же, больше нечего. — Трогал, но не настолько проклятые. — Все бывает в первый раз, — шутливо фыркает Анселма, вытягивая прилипшее к нему проклятие, как лохматую шерстяную нить, великая безумная танцовщица ночи, соблаговоли мне, позволь привести его в твои объятия благословленным — и Шар откликается, будто бы Анселма не украла ее верную подопытную прямо из-под ее божественного носа и не сбросила в кровавую бездну. Анселму все в Шар устраивало, и жестокость, и равнодушие, они ей были понятны и знакомы, пока Шэдоухарт не блеснула своими малахитовыми глазами в яростных слезах и не выбросила копье Ночи навстречу небытию. Сама того не зная, она обрекла тогда не только себя. — Да будет так. — Это хорошо, хорошо, — Руган отряхивает руки, к которым возвращаются вытянутые книгой силы. Потом скалится, собирая ее сложенные в молитве ладони в свои. — Мне помолишься? Он притягательно горячий и делает это намеренно. В сиреневых цветах магического пламени он выглядит красиво опасным, и кровь, и пот, и металл, Анселма хихикает — он даже не предполагает, как ей хочется разорвать ему живот вот здесь, внизу, чуть выше лобка в соломенно-светлых завитках густых волос, позволяя красным лианам кишок обвиться вокруг рук и вздернуть его в этих скользких путах, ласкаться об него, пока мышцы не сократятся посмертно в последний раз — горячо и внутрь… Тут мягче всего, тут вскрывают себя каратурские самураи и их жены следом, счищая с клана навлеченный позор. Здесь вспороли и ее когда-то тоже. — А, вижу, ты что-то задумала. — Не-а, ничего, — она легко врёт, перестав любовно пялиться, позволив себя поцеловать, и отпустить. В руках остаётся тепло, Анселма сжимает их за спиной, покачиваясь на месте в ожидании, когда Руган тут все оберет достаточно, чтобы себе инструменты компенсировать на несколько лет вперёд. Когда он выводит ее наружу, запомнив расположение комнат после множества ошибок, через бесчисленные двери, порталы, краденые ключи, в воздухе все одно сквозит недосказано недоделанным. Как тяжело падают юбки обратно, как скользко и стыло остаётся меж бедер — в морге вокруг пахло благовониями, потрохами и перечно-ядовитым возбуждением. Это несложно, путей тут только один и у Ругана уже полные руки отмычек — хоть одна то точно подойдёт ко всему, что ее так пугает в себе. *** — Эй, это же Рейвенгард. Блядский герцог Рейвенгард, и он жив, живехонёк. Ты знала? — Что он жив? Да. Что твое новое руководство скажет, что это ваш с Зарис отряд его выкрал и просрал, за что всех, кроме тебя, повесили — нет. — То есть, все было зря? Можно было подождать, пока он объявится, и никого бы не повесили? — У герцога личинка в башке, так что думаю, исход все равно был бы тот же самый. — Ты просила сегодня никого не убивать, но черной руки ради, я бы с удовольствием сейчас тут всем глотки повспарывал. — Говоришь прямо, как голос в моей голове, — Анселма хмыкает, хрустя позвонками в шее, крадет у мимо проходящей эльфийки кубок с розовым вином и не извиняется. Вино для Ругана, потому что самому ему брать нельзя, он исполняет роль охраны — роль красивая, исполинский тифлинг в тяжелых доспехах из него получился очаровательный. Анселма хотела полуорка, но кто спрашивает, чего Анселма хочет — она бы точно после такой личины с живого Ругана не слезла. Минтара не чувствует себя чужой во всей этой напыщенной роскоши и светских разговорах в отличие от остальных, с готовностью присоединяясь к диалогам с местными аристократами в своей небрежной, но резкой манере. Анселма думает, что завидует этой легкости, ожидаемо забыв, как нормально разговаривать, как только Горташ её всем торжественно представляет золотом блестящей рукой — его любимая убийца. Она вся в зеленеющей от плесени бронзе и гардениях тяжелым взглядом следит за этой рукой, когда-то ее ласкавшей, теперь обречённой. — Знаешь, та гномья бомба сейчас бы очень пригодилась. — Слишком много народу, иблит, ты хочешь похоронить нас вместе с ними? — Нет, ты подумай, — Руган наклоняется к ней, Минтара едва не отмахивается от его пониженного голоса, как от назойливой пряди волос, — убрать всех и сразу, какая удобная возможность захватить власть в портовом городе, связующим другие города. Горташ, Рейвенгард, вся эта шушера — даже в преддверии заварушки с Абсолют никто по ним плакать не будет, я вот уж точно. Минтара чуть щурит подведенные золотом веки за темными стеклами очков, взвешивая за и против. — Где ты его подобрала, еще раз? — Да так, было дело, — Анселма закатывает глаза, разглядывая свечную люстру. По хорошему так правда можно сделать, подорвать здание, закрывшись сферой Отилюка или мерцанием, благо то, что не украли, Ролан продал им с большой скидкой. Сделать все, как сказала Орин, как хочет отец — убить Горташа и прийти к ней, убить уже ее. — Но вообще, девочки, посмотрите на стены, что ли. В нас же целятся со всех сторон, — Руган встряхивает обеих девушек за плечи, и если Анселму ещё можно ущипнуть за нос, то Минтара, наверное, отгрызет руку до плеча, так что ей не попадает слишком сильно, да и Руган и так брезгует — она же дроу. — Этот твой эрцгерцог страшно боится покушения, вся его тирания строится на его собственном страхе быть отвергнутым, что-то я его даже слегка уважать перестал… Хочу закурить. — Он уже давно не мой. — А пялится, будто меня уволить хочет, — Руган трогает себя за неудобный изогнутый к лицу рог, почти царапающий алую щеку. Руган успевает достать Анселму так, что ей уже хочется распластать его прямо здесь под совсем не внушительным троном Горташа — как бы славно хрустнул череп под сапогом. Он трогает и дергает все, до чего в силах дотянуться, от кожаных ремешков белья, накрепко стискивающих темно-бронзовые бедра, до звонких украшений в волосах, пока его не выпроводят ожидаемым, охрана должна оставаться внизу. Форма кулака сидит на нем, как влитая, хотя на входе все одно пришлось выкручиваться, кто он и откуда — врёт Руган бесхитростно и будто желая попасться, даже несмотря на натянутую тифлингскую личину, заставляя у Минтары начать дёргаться глаз. Анселме до ужаса нравятся их перебранки, она по этой оставившей ее атмосфере веселья успела соскучиться с тех пор как… Произошло то, что произошло. — Ну давай, веди себя хорошо, возлюбленная убийца, — Руган подмигивает и целует ее волосы перед уходом. Коса выскальзывает из когтистой ладони и звякает посеребренным колокольчиком. Анселма хихикает больше нервно, чем смущённо — также она целовала волосы Шэдоухарт на прощание. Минтара давно отошла, так что Анселма остается за день впервые одна, даже громоподобное присутствие придурковатого Минска сейчас бы не помешало, но Джахейра решила шмонать его по всему городу, исправляя по возможности все, что бедолага успел натворить под влиянием личинки, так что совсем без шансов. Аристократы аккуратно ее сторонятся, а общество стальных стражей совсем сомнительное — с ними даже о погоде не поболтать, так что Горташ решает снизойти к своей донельзя скучающей убийце. Оказывая честь или предлагая руку помощи — в каком-то смысле черную, в каком-то золотую. — Кто он тебе? — Так я тебе и сказала. — Мы знакомы слишком давно с тобой, чтобы я знал по одному твоему виду, что ты не договариваешь. — Он бейнит, как и ты. Преступник, как и ты. — Я его не знаю, — Горташ рассеянно ведёт рукой, словно перед своей паствой, но эта игра ему нравится. Засылать шпионов в церкви друг друга было их старым развлечением — с церкви Баала из всех бейнитских засланцев никто так и не вернулся рассказать, где она находится, очень жаль. — И не узнаешь. Ты следишь за всеми нами — он всего лишь немного последит за тобой. Для общего спокойствия. — Как тебе будет угодно, — хмыкает Горташ. Анселма складывает руки перед собой на колени — трон ожидаемо неудобный, это не ее место и никогда им не будет, капли стекляруса в украшениях почти сливаются с кожей запястий, выигрывая в переливах зелени. Где-то во вселенной эти руки ее слушаются и пальцы на месте, и вся эта непрекращающаяся отцовская шутка о ее существовании имеет смысл. — Как думаешь, какие мысли одолевают твоего отца на этот счёт? — Горташ опирается на подлокотник собственного трона бедром, позволяя Анселме ненадолго примерить свое место. — То что ты не в силах отвернуться от Бейна, всегда ищешь утешение в его власти. Она вдыхает запах ужасов и утрат — сладкий и тяжёлый, как розовое масло и пыльный белый перец. Она не помнит этого человека, своих чувств к нему, ничего, его ум, охватывающий столько, сколько ей никогда не будет подвластно, амбиции, простирающиеся дальше человеческого. Но Горташ все помнит, это видно по тому, как он держится, как разговаривает, как смотрит своими беспросветно черными глазами — проникновенно долго, бесчувственно любопытно, ища ответы в молчании больше, чем в заклинании, ковыряющем меж больных извилин. Думал ли он о ней, хотел ли найти, вернуть, сберечь — или она не заслуживает быть спасенной и никогда не заслужит, ее плоть тому виной или неподвластный ей разум, неважно. Анселма представляет, как заставляет Горташа давиться его собственными зубами и пальцами, и как нечаянно соскальзывают ему в сокращающееся красное горло ее дешёвые ломкие браслеты, заставляя их очиститься и засветиться висмутом, а она вытаскивает их обратно. Становится тяжело дышать, вот бы распахнули боковые двери. Или грудную клетку эрцгерцога. Внутри будут уже знакомые гирлянды внутренностей и лианы лядвенца, пылающие золотым, паразитски обвивающие его ребра и позвоночник. — Красочные и жестокие у него мысли. Ты меня жалеешь? — Нет, конечно, нет, — он отмахивается с ленцой. — Трудно в твоём лице разглядеть твои прошлые черты, ту Анселму, которую я когда-то знал. Но ты на нее похожа. — Я с ней больше не знакома. — Это заметно. Кости презрительно натягивают кожу в желании разорвать, сбросить этот тесный и неудобный костюм из кожи цвета студенистой болотной воды, так уж ли мы с ней непохожи. Тошнит ли тебя от меня также, как раньше? Анселма задирает голову — Горташ на нее не смотрит, только в зал, на людей, которые так ему рады. Каково смотреть на лицо того, кто тебя совсем не помнит, для кого ты вдруг стал никем — но был всем? Анселма заправляет косу за спину, поднимаясь с места, определенно ей больше нечего делать в этом зале и при этом человеке — она поклялась ему быть союзницей, клятва ее стоит не больше плевка и поцелуя в сталь ассасинского ножа. — Управляться с этими когтями, безусловно, то ещё развлечение. — Ты мне теперь трусы должен, — Анселма пихает Ругана в бок. Ремешок на бедре бессильно болтается, совсем перестав держаться из-за цепких тифлингских когтей, спасибо, что платье не изодрал на лоскуты. — Как там в ваших девчачьих журналах пишут о вреде тесного нижнего белья, сдерживание женской силы и все такое, — фыркает Руган, снимая личину, практически не выходя из поля зрения стражников Змеиной скалы, и блаженно потягивается, без хвоста жить гораздо приятнее. Минтара вправду жалеет о том, что бомба осталась в их номере в таверне, и она всего одна. Вдруг увернется. — Я, считай, тебя спасаю от самой себя. — Какой же ты идиот.

***

Это получается естественно, естественно ложится рукоять кинжала в ладонь с шрамированным клеймом Абсолют, теплая и умасленная человеческим жиром, держать его естественно — также ласково мужчина держит свою возбуждённую плоть, налитую кровью, и она держит кинжал с тем же намерением. Войти, обрести, вознестись. — Пекло, я же сказал тебе все снять, откуда ты его блять достала, — остриё разрезает воздух, Руган еле успевает поймать снова замахнувшуюся над ним руку, ловко увернувшись от предыдущего удара. Руган щурится, присматриваясь в темноте, еле высветленной полумесяцем Селуне — блеск крови, блеск стали, завязями папоротника укладываются шрамы Анселмы и отливают в этой темноте магическим блеском тоже. В горле горячо клокочет и булькает, но умирать он не собирается, пусть это все адски больно. Точно не в своей собственной постели от кровотечения под безумной девкой — от удовольствия, пожалуйста. Все ещё можно с кровью. — О, кажется, это мой, коза. Будь она не на взводе, может, даже бы рассмеялась — заставил ее раздеться, снять и трусы, и бусы, кольца и все украшения из ее тяжеленных волос, а сам в тоске по ее изрезанной морщинами шее припрятал ножичек на всякий случай. Раны не смертельные, если не истечет кровью, будто она знала, куда бить — конечно, знала. Голова разрывается изнутри, будто череп сейчас треснет пополам, блядская рана, блядский отец, блядское существование. — Сломай мне кости, — Анселма разжимает кисть руки, бросая кинжал, он падает рядом с головой Ругана, но руки все равно нечеловечески тянет убить, ещё немного и её вывернет наизнанку в зверя, и тогда она совсем за себя перестанет отвечать. Он взял, что ему не принадлежало, он должен быть мертв. Он уже давно должен быть мертв. — Сломай, пожалуйста. Я убью тебя. — Сразу бы сказала, что любишь по-жестче, красавица, — Руган выворачивает ей руки, и как же это тяжело, она его сильнее, она его уже ранила, бороться с ней почти невозможно — удушливо, кроваво и мокро, как трахаться среди всех этих простыней и звериных шкурок, по-хозяйски уткнув ее лицом вниз, заставляя глубоко прогнуться в спине, но благо эльфийские кости легче и тоньше человеческих. Полуэльфийские, ладно. Все равно они не такие плотные, как человеческие — сколько вообще в ней есть человеческого? И было ли? Её кожа рвётся, выпуская их наружу, острые и такие белые по сравнению с темным древесным оттенком ее рук, и Анселма по-детски визжит и плачет. Убийце больно, он сворачивается внутри и тоже ноет, облизывая свое множество, множество лапок, чтобы успокоиться, паразит, и она паразит вместе с ним. — Когда оно уже будет принадлежать только мне? — Анселма всхлипывает, уставившись в свои сочащиеся раны. — М? — Ничего. Очень больно. — Зато ты пришла в себя, — Руган застегивает пуговицы на штанах, опрокидывает полбутылька зелья в горло, блаженно закатывает глаза, потому что раны затягиваются — не мгновенно, но спаиваются и перестают зудяще кровоточить, но их все равно бы или подшить, или исцелить — Анселма пырнула его в плечо, в бок и пыталась в шею — этот удар он успел поймать, счастливец, иначе бы тут не стоял довольный, — ты сможешь их вылечить или за арфисткой идти? — Плесни зелье и пойдем вместе. Зелье противно щипет, и Анселма хнычет, глядя, как на кости обратно надевается кожа — все равно от рук никакого толку, хочется оторвать их к черту, чтобы больше не болело, чтобы из этого болевого капкана выпрыгнуть. Мозг совсем не соображает. Она наблюдает, как Руган собирается — ей нравится, что в его движениях нет нервной суеты, нет, он спокоен, просто им надо бежать по делам, заращивать ей кости на место. А ещё он красивый — красотой много повидавшего великовозрастного разбойника с ловкими сильными руками, полосками шрамов-неудач, благославленных его божественной госпожой, блеклыми выцветшими от времени очень старыми татуировками, в которых еле угадывается намеченный когда-то рисунок, присыпанными пигментными пятнышками и неровным загаром плечами, она их кусала, пока следы от зубов не посинели. — Ну все, моя, не реви, — Руган, одевшись, садится напротив, колени громко протестуют, он обхватывает её лицо ладонями, стирая слезы, сует ей под нос тряпку, — высмаркивайся. Больно? — Да, — шмыгает Анселма, продув несчастно забитый нос. Руган бросает тряпку, встаёт с очередным коленным всхлипом и Анселму подтягивает за собой, шнурует на ней корсет поверх нижней рубашки — туго, как ей нравится, чтобы спину хорошо держало, перевязывает тесьму на юбке, обнажая потертую коленку. — Скажу, что так и должно быть. Больно, в смысле, — у него нервно дёргается щека, но он Анселме улыбается, хитро и криво, тепло. — Надеюсь, твои меня на ремни не пустят, даже объяснений не дослушав. — Они могут, да, — фыркает Анселма, наклоняет голову, чтобы вытереть щеки от слез об отвороты его камзола. Одну, вторую — Руган фыркает, обхватывая ее за помятыми ушами, и целует в черные веки, Анселма чувствует лёгкое давление в глазные яблоки, как зрачки сами покорно прокатываются под чужими губами за тонкой тканью кожи. Ещё ей нравится, какой он трогательно нежный с ней после того, как заставил кровоточить. Кого-то напоминает, но она старается этот туман в голове разогнать — плут и плут, лжец и трус, все её, а не наоборот. — Я сейчас опять расплачусь. — Не надо, — Руган щипает Анселму за мочку. Его дом не напугал ее, в случае Анселмы это крайне тяжело сделать, но заставил удивлённо задуматься — кто всё-таки перед ней, почувствовав себя словно бы под прицелом — где-нибудь между этих звериных голов (существ магических и совершенно обыкновенных) по стенам можно приткнуть и ее несуразную башку, обмотав косами вкруг, чтобы они не мели полы. — Ты коллекционер или охотник? — Выбери, что тебе больше нравится, — зевнул он лениво, будто оба ответа неверные. Вор точно, пусть тогда и её изношенное сердце рядом с башкой прибьет, трофей всё-таки. Посмотрите, это моя бывшая, отродье Баала, причем последнее, после ее потери все, что ему осталось, это скукожиться до мерзкого бессильного уродца, свесить ножки с края своего плана и поплевывать вниз в надежде, что его божественный плевок расплавит нерадивой дочурке обглоданный череп. По приходу в таверну на ночь глядя не спит только Минтара, ей и не нужно, так что Ругану сразу под кадык целится из арбалета отзвук мстительной божественной кары. Минтара очень вальяжно снимает ступню с тумбочки и опускает арбалет прицелом в пол, только когда по нему с ноги прилетает от Джахейры. — Ты в своем уме, эй, — Джахейра взлохмачивает волосы, упирает руки в бока, — а вы где шлялись? Что с руками? — Мне их сломали, — скромно кашляет Анселма сквозь текущие без остановки слёзы. Кости ушли под кожу, но они все ещё сломаны и болят, единственное хорошо, что от этой боли она в своем уме, а в не отцовской жажде. — На вас напали? — Джахейра внимательно смотрит то Анселму, то на Ругана. Они переглядываются — Руган перебил эти несчастные больные руки через кроватную спинку, кажется, без какой-либо жалости. — Да, да, напали. Меня аж пырнуть смогли два раза, а бедняжке моей выломали ручки, чтобы колдовать не могла, — Руган опять врёт, совершенно не стараясь придать тону хотя бы тень правдивости, — жреца у вас не найдется? — Не нравится мне, как он разговаривает, — Минтара кладет арбалет на пол. От всхрапа Минска практически подпрыгивают редкие табуреты. — Мне все равно, лишь бы никто зря не умер, нечего землю перекармливать, — Джахейра морщится, кивает на свою койку, — по очереди. Первым с благословения отца деревьев раны залечивают Ругану, и он отправляется надоедать дремлющему за баром Алану, чтобы вытрясти из него пару приличных винных бутылок по неприлично низкому ценнику — никому таверна сейчас не сдалась, все бегут из города через порталы и по морю, пусть хоть местное легендарное привидение начнет голосить похабные песенки целые сутки без остановки. — Можешь сильно не стараться, пусть ещё немного поболит. — Что произошло? — Я на него напала, я могла убить его, — Анселма понижает голос и наклоняется к плечу Джахейры, и она, словно поняв все без слов, убирает ей разлохмаченные странной ночью грязные волосы за ухо с лица. — Он мог бы убить меня. — И что ты думаешь по этому поводу, зверёныш? — Джахейра гладит ее по голове так по-матерински, что Анселма невольно задумывается, а есть ли у нее дети. — Лучше бы убил, — она отвечает так, как хотела бы Джахейра. Они дружат, конечно, но свои скимитары арфистка никогда далеко не убирает и бдит над ее соблазном больше, чем сама Анселма. Она и благодарна, и хочет порвать ее надвое, спросить после у благословенной лесной охотницы — идёт ли все также по задуманному природой кругу. Вернуть все смертное и больное в землю, позволить деревьям дорасти до небесных сфер, а животным заполонить и освоить сушу в новообретенной свободе. В конце лечь в теплую, червивую землю самой и позволить своей плоти питать вековые отцовские ясени и дубы. Не того отца.

***

Утро случается не быстро, лучше, наверное, было бы напиться, но Анселме алкоголь все никак ближе не становится — она глотнула немного травяного ликера и провалялась у Ругана на коленях, пока он не ушел по делам гильдии. Все проспавшему Минску происходящее пыталась объяснить Джахейра, но у него после сна, кажется, совсем головешка не варила, даже Бу устало уполз сидеть в голове Анселмы и вить гнёздышко на её затылке посреди лохматых кос. — Как вы это едите, — Минтара брезгливо достает недожеванный кусок изо рта, бросив его на поднос. — Настолько плохо, что ли? — хмыкает удивлённо Анселма, отбирая у нее бутерброд. Мясо жесткое, невкусное, такое, словно тебе подсунули жевать кожаный ремень, щедро сдобренный приправами для маскировки. Бу сползает Анселме на плечо, нюхает воздух и начинает недовольно тереть мордочку лапками. Обычно Йенна, если подворовывает для них еду, тут же убегает обратно на кухню, а если отдыхает, то играет с котом. Анселма пожимает плечом. — Да ничего, я ела вещи гораздо хуже. Сейчас Йенна стоит и пялится разноцветными глазами, будто сотворила лучшую шалость в жизни. — Что, например? — Минтара запивает мерзкий отпечаток во рту темным бердусканским. — Вампирское отродье, — вкус у мертвого Астариона был отвратительнее теперешнего — мертвой тощей кошки. — Эй, Йенна, девочка, подойди. Анселма проглатывает кусок. Йенна весело подмигивает зелёным глазом. — Что такое? Анселма протягивает ласково руку — все случается быстро, откинутая назад голова, удар по зубам, удар головой, отец, отец, как приятно ее ставить на место. От малышки не остаётся и следа, Орин рассыпает морок, возвращаясь в свое бледное флюидное тело, пытается вывернуть скользкие волосы из хватки сестры, хватки мясника, работавшего столько, сколько она и прожить не успеет, но снова получает по зубам углом тумбы. Маленькая дрянь. Она любила мучить других, но в свою сторону выпады сносила, как полагается ребенку — смертельно обижаясь. Будь ей снова шесть и виси она на анселмовской шее, потому что Саревок же вечный судья, куда ему слезть со своего трона и смотреть за дочерью дочери, она бы выпорола Орин клятым терновым хлыстом — как больно он может впиваться в пухлые детские щиколотки и отдирать куски плоти Будто и не было позабытых десятилетий, травм и горя, Орин снова надоела своей возлюбленной сестре настолько, что той хочется ее прибить насмерть, но нельзя, Саревок велел ее оставить. А ему велел отец. Почему он начал говорить с Анселмой, только когда она перестала в него истово верить — вопрос для нее безответный. Минтара совсем бледнеет, будто её сейчас стошнит, не от того, что она видит, а от факта, что Орин все-таки пробралась к ним так близко, надела лицо подобранной ими беспризорницы, как маску, и ходила среди них, слушала, запоминала. Сколько она знает, что она знает. — Если Алаундо не записал ни на каком обосранном лопухе, что Орин будет мертва к сегодняшнему вечеру, хреновый из него был предсказатель, — шутит мрачно Джахейра, натачивая скимитар. А ещё у Анселмы будет день рождения — но вот это Алаундо, кажется, предвидел своим третьим глазом, видящим сквозь временные рамки. Она так устала, что предпочла бы уже остаться на той стороне, бесконечно мучаться в адском доме и бессмысленно мечтать о том, чтобы полелеять однажды своего единственного, так и не рождённого сына, но один мертвый божок решает иначе. Всё за нее решают боги. Никогда не оставляют ей выбора. Может, она и не заслужила себе права на выбор, лишь право быть выброшенной и не услышанной, ведь без души, принадлежащей всецело тебе, богам ты тоже не шибко сдалась. А после её нового дня рождения у Анселмы душа стоит не больше горсти золы. Горько мерзко, как целовать холодно красивого вампирского лорда с гнусавым голосом ртом, полным святой воды, мгновенно сжигая его прелестные в своей бесполезности внутренности. Но Анселму это даже не позабавило, у всего вдруг вкус и смысл исчез. В голове пусто, будто мозги тщательно оттуда выскребли, оставив череп болтаться без дела, а тело теперь — теперь! — принадлежит только ей, не отцу, заставляющему умирать в жажде по крови и его одобрению, не убийце, выворачивающем ее внутренностями наизнанку. Но тело с отцовским отказом от неё словно бы потеряло всякий смысл. Детей у нее быть не может, управляется оно после травмы отвратительно неудобно и навряд ли сумеет восстановиться, никакие жрецы не вылечат ее от течения времени, от неизбежной старости. Остаётся лишь доделать все, что на нее возложили, и освободиться окончательно. Каково это будет, ещё бессмысленнее, чем сейчас? Словно обречённые в своей сосущей пустоте объятия Шар, настигшие уже при жизни. Все это было для него, все ее тело было для него, а теперь его с ней нет. И это ведь именно то, чего она хотела, так почему же ей настолько без него плохо? — Тётка, Анселма, — у настоящей Йенны для ребенки очень даже сильные руки, она обнимает накрепко, будто отпускать не собирается, — ты будешь приходить ко мне? — А? — Анселма продолжает неловко стоять с руками по швам посреди этого бедлама из дома Джахейры, где ребятня носится с радостными визгами, а их перекрикивают старшие, ругаясь на непутевую мамашу, которая им даже весточки написать не додумалась, что уж говорить о том, чтобы им на глаза попасться — а ведь жила Джахейра от них буквально рукой подать. Рион едко и строго её отчитывает, будто Джахейра просто шкодливая девчонка, попавшаяся на проказе, а не высшая арфистка и героиня Врат. Джахейра пытается отбиваться, но без большого желания — наверное, боится, что раздраконит дочь ещё сильнее. — Зачем? — Спросить, как дела? — предлагает наивно Йенна. Анселма кривится. Все одно пустое, она поднимала девчонку из лужи плоти собственной сестры, только вернувшись с того света — так стоило обнимать младшую сестру на прощание, но даже сестры ей не положено. Она расплавилась в кучу плоти, как свеча из жира, и теперь будет вечно гулять под гранатовым солнцем, не зная покоя, но зная, что с ещё с рождения была преданной всеми вокруг. — Не думаю, что это хорошая идея, дорогая, — Анселма всё-таки отмирает, обнимая Йенну за плечи, запуская пальцы в ее короткие волосы. — Ну, пожалуйста. Хоть иногда, — Йенна утыкается лицом ей в грудь, пахнущую миндалем. — А то я сбегу. — Коза, на шантаж уже пошла, — Анселма фыркает, дернув ее небольно за волосы. — Ладно. Йенна радостно скалится, наконец-то отлипая, ей на голову пикирует трессум, которого поймал и притащил ей перецарапанно и исполосованный когтями Руган вместо почившего в проделках Орин Обжоры. Джахейра уговорила животное остаться при Йенне хотя бы ненадолго — все равно у нее тоже хозяин умер, они могли бы утешить друг друга. — Есть у тебя дети? — По крайней мере я о их существовании не осведомлен, — фыркает Руган, перетряхивая свои запасы табака по карманам. Может, у него есть где-то раскиданные по свету пара-тройка парнишек с такими же ловкими руками и кривыми ухмылками, и столько же девчонок — синеглазых и сладкоречивых, и все от разных женщин и разных возрастов, кому-то уже за тридцать и у них свои дети. — А у тебя? — Мой мертв, — Анселма пожимает плечами, получается будничнее, чем хотелось. — Сочувствую, милая. Правда, — Руган гладит ее по спине, меж лопаток. Они оба аккуратно расходятся, пропуская летящих друг на друга детей Джахейры с деревянными мечами наперевес, потом Минска, катающего мальчика на своих могучих плечах. — Хочешь, уйдем с этого праздника жизни? — Пошли. В городе пасмурно и тревожно — кто-то следит в спину, и это ощущается подкожным зудом. Анселма думает о шаритах, которым должна Шэдоухарт и ее предательство. Но Шар вела их через пожранные тьмой земли, позволила у нее просить, а значит, сама и приведет ее, куда захочет — быть наказанной, возлюбленной, кто знает, у богини небытия всегда свое, трогательно-обидчивое, на уме. Наверное, за такие мысли ей ничего хорошего в доме ночной певуньи и не светит. Улочки не пусты, но напряжение сквозит в воздухе электрически. Люди обращаются на улицах, отвлекаясь от всего, что могли бы делать — торговать за прилавком, нести службу, отчитывать мальчика-газетчика. Чтобы добраться уже до старшего мозга нужно убить Горташа, вывести из строя его стражу — Руган с Минтарой на этой почве спелись, потому что вдвоем затравили Вульбрена Бонгла, пока он не отдал им все, что они просили и едва не доплатил сверху, лишь бы отстали и пошли делать, что положено. В средней петле разлагается от влаги и времени человек. Веревка врезается ему под челюстью, вываленный язык фиолетовый и облеплен мухами, как и торчащие навыкате мутные глаза. — Надо попросить, ну знаешь, богов о хорошем месте. Келемвора там, — Руган нервно скрипит зубами, этот мертвец напоминает ему о его мертвецах, вину свою по которым он безуспешно топит в спиртном и кровавых авантюрах, будто это его или излечит, или наконец погубит, все равно в конце будет ждать исцеление, в каком бы виде оно не было, смерти или забвения, — кто у нас ещё есть? — Земля, — фыркает Анселма, погладившись щекой о его плечо. — Все там будем. В нескольких футах от эшафота уютно стоит Киот Штормового берега, храм всех богов сразу, только пришедшие сквозь перевалочные пункты — торговцы, приключенцы, странники, местные жители, бродяги и авантюристы — натыкаются на него и имеют возможность просить о чем угодно. Преступники же повернуты к нему спиной. — Очень по-друидски, — Руган морщится, хочется закурить. — Зачем тогда надо было бежать спасать девчонку? Анчев же ещё живой. Бате твоему есть, куда развернуться. — Пусть на своем троне сидит, он давно потерял связь с реальностью и исполняет роль призрака себя столетней давности. Он думает, что оте… — Анселма запинается, возвращает свое внимание деталям висельника — верёвке под шеей и языку. — Баал вернул его с большой миссией, но на самом деле он наказан. Все мы его кровью наказаны по факту рождения. И спасли мы Йенну, не потому что так было нужно и правильно, а потому что в широком смысле я хотела спасти себя в первую очередь, остальное, — она делает жест рукой, как отмахнувшись от летающей рядом трупной мухи, — Остальные меня не сильно интересуют. Тебе повезло, что ты выжил при встрече со мной. Облако спор, лопающихся от огненных паров алхимического огня, разбитая голова, отчего кровь залила её лицо, и оторванная гиенья башка с разинутой пастью в одной руке — Руган ещё тогда понял, увидев Анселму такой, что увязнет в этой трясине по самый пояс. Но можно вдохнуть по глубже напоследок прямо над поверхностью и дать себе утонуть, поцеловать тьму в рот и почувствовать, как она в ответ ластится об язык. Божественный неудачник, каково оставаться всегда последним в живых и ласкать самую страшную женщину из ныне живущих промеж всех ее проклятий, расскажи, пока язык ещё на месте. — Нет ничего плохого в том, что ты пыталась выжить, я думаю. Если бы я все время думал об остальных, но не себе, навряд ли в моей профессии я бы прожил дольше того пацана, которого вы тогда спасли со мной. Даже уже не помню, как его звали — хороший пацан был, ответственный, — Руган закидывает жевательный табак за щеку, помещая его за верхний ряд — десны у него синюшные. — Сама понимаешь, куда его эта ответственность привела. — Глупость, может? — И она тоже, — крякает Руган, почесав облегчённо горло, и закидывает эту руку Анселме на плечи, стискивая их в дружеском таком жесте, как иногда издевается над бедняжкой Минтарой, которая быстрее снимет с себя кожу, чем признает, что её порядком забавляет их недодружба. — Сначала спасаешь себя, а уже потом думаешь о других. Задание не обязательное, так что я разрешаю не думать. Анселме нравится этот шутливо властный тон. Как он кидает кровожадность в стену и она там намертво застревает, просто потому что кривым клинком щетины не сбреешь, как он интимно коверкает ее имя своим северным говором до перелива лесного ручья, Сельма, ласково перебирая ее мятой напитанные волосы в попытках ненавязчиво разбудить и не быть убитым на месте, выменивая все ее прошлое напускное, кровавое благородство на что-то совсем земное. Всё ей нравится в нем с каждым разом больше и больше, и как она умудрилась в него так вляпаться. — Трусишка. — Попробуй найти кого-нибудь во Вратах из черной сети, кто старше меня. Быстрее сама состаришься. — Но я-то все равно старше тебя, — напоминает Анселма, на что Руган пожимает плечами. Эльфийские девки до совершеннолетия дорастают только к ста, а люди к ста уже умирают глубокими стариками — но она ведь ни то, и ни это, у нее испещренные нервной сединой волосы, ослабшая шея и глаза в лучиках морщин грустные, как у мухи, но до эльфийского совершеннолетия ещё тридцать лет жить. — Всегда любил женщин в возрасте. Анселма мстительно наступает ему на ногу. Руган айкает, стискивает ее шею в сгибе локтя. Они бы прямо тут подрались, но на них зло косится один из кулаков, дежурящий у эшафота. Воспитательный процесс, фыркает Руган через зубы, оттаскивая брыкающуюся Анселму чуть в сторону, и отпуская только после кислого от табака поцелуя в обиженно искривлённый рот. Анселма потом снова стоит недовольная — но уже потому что поцелуй был только один. — Хочешь, заберём девчонку себе позже. Когда все закончится. — Ты не уедешь из города? — резонно удивляется Анселма. Потом понимает, что удивилась, кажется, не тому. — Не знаю. Думаю нырнуть в портал к Эвераске, как все приличные люди, но цены сейчас так задрали, ты знаешь. Да и все ещё было бы неплохо поработать на Гильдию, а Кина очень не хочет, чтобы её люди оставили Врата умирать понапрасну. — Продажная твоя жопа. Кина убьет тебя, если узнает, — Анселма пихает его локтем в бок. — Не лично, конечно, лично побрезгует, но сам факт. — Ну, мы же ей ничего не скажем, — Руган быстро подмигивает, убирает ей руку за голову, чтобы потрогать скальп, надавливая в чувствительные рубцы пальцами, и ей кажется, что прямо сейчас колени сдадут, — Зентарим все ещё в городе, но без какого-либо начальства, пока мы в осаде. Это неплохо. Есть время навести порядок в рядах. Может, принести ему головы всех, кого он попросит? Это единственное, что она умеет. — Помочь тебе? Руган довольно хмыкает. Кажется, она становится членом семьи.

***

Анселма потягивается и выдергивает разгоряченную руку из-под солнечного луча, падающего на кровать, даже не заметив, как успела ненадолго задремать. Потому что спать теперь приятно легко, а не около человеческая необходимость ее полу-полу природы, чтобы не убиться от усталости. Они занимаются любовью, как будто кто-то обязательно умрет под какофонию оргазма, или Руган, на чью шею Анселма опирается рукой, вбирая его в себя, пока он не начнет хрипеть, хватаясь за ее запястье — но она сильнее его, всегда была, а после походов к шаритам, вытащившим из ее памяти что-то настолько важное, сделавшее ее ещё сильнее, ее руку отлепить от горла почти невозможно. Или умрет Анселма, протирающая твердый деревянный пол головой, прижатой к нему ногой, с задом в кровавой росе, ритуально распластанная, как повинная перед отцом, но из подношений только бесценок девственности. Злится он, что она пыталась его убить — и не добила? Всему свое время. Звериные головы не смотрят на нее, но напоминают, что их владельцу нравится собирать трофеи и то, что они отбираются силой, его совсем не смущает. Не смущает и её — пусть берёт, всё что есть и что будет. Когда все закончится и если не всеобщей смертью, Анселма понятия не имеет, что будет делать — может, рванет из Врат подальше, чтобы совсем ничего о ее времяпрепровождении в злосчастном городе не напоминал. Руки снова ощутятся своими, а не наспех приделанными к плечам непослушными обрубками, и она станет прачкой в какой-нибудь шумной таверне, заведет себе диких пчел, будет затаскивать приключенцев отовсюду в постель и сильно противным отрывать головы, напоминая себе о собственном уродстве — обживется в обычной жизни, притворившись той, кем никогда не могла позволить себе быть раньше. Никем. — Ну какое самовольное изгнание? А как же эти ваши маленькие бабские радости? — Руган раскуривает трубку и даёт облако дыма прямо над ними, чешет подогнутое со скрипом колено. Анселма, неудачно повернувшаяся к нему всем телом, машет ладонью перед лицом, сморщив нос, отгоняя дым от себя, пока Руган широко ведёт рукой. — Детишки, щеночки, цветочки, безделушки, тортики? В твоём случае потрошки, ладно. — Маленькие члены, — добавляет от себя к списку Анселма, гладя его животу, бесцветные, чуть подсвеченные солнцем волосы тут склеились от высохшей спермы. — Ах, — Руган драматично прикладывает ладонь к сердцу, как будто ужасно оскорбился, — чем боги одарили, тем и пользуюсь, никто ещё не жаловался. — Ты просто не интересовался, — Анселма покладывает ладони и упирается подбородком ему в грудь. — А ты такая хорошенькая, когда молчишь в тряпочку, — хмыкает Руган, сжимая её щеки в щепоть, и подаётся вперёд, чтобы мокро поцеловать в сплющенные губы. Отец был когда-то человеком, от того ли ей так хотелось каждого встречного человеческой расы разорвать и впитать в себя, словно пытаясь воссоединиться с ним снова, она рвала и ела, брала сама и позволяла брать, и все было не то, она все равно была голодна, все равно оставалась одинока, сколько бы кровавых рек не истекало у ног, и алых солнц не лопалось над головой. — Ты красивый. Руган хмыкает, выдохнув носом, гладит её по голове, убирая с лица липкие волосы. — Ты просто влюблена. — Да? — она клацает зубами у его запястья, заставив его, хохотнув, отдернуть руку. — Это твоя вина. Анселма трогает его едва поцелованные загаром, обливающиеся любовными синяками ключицы — он своей северной иллусканской бледностью солнцам совсем не по душе, но лето уже прошло, впереди только месяц умирания, и вот бы до него дожить и пережить, посмотреть, как следующим летом Руган будет сгорать до пузырей. — Не приставай, — ворчит он, пыхнув горьким дымом в сторону перед тем, как лениво ее поцеловать в лоб, — все болит. — Могу попробовать тебя подлечить, — предлагает Анселма миролюбиво, обхватывая пальцами под челюстью, как веревка висельника, сжимает шею под кадыком — не сильно, но чувствуя, как тепло сокращается его горло. — Я же этому всему виной. — Тогда мне будет нечем тебя корить. Она помнит желание по реберной кроне провести вниз, пролезть внутрь сквозь упругие мышцы и скользкий жир и сжать, как если бы плоть была такой же податливой и хрупкой, как одежда, а ритмично сокращающееся сердце горячим и твердым, как налитый член. Анселма почти не трогает его так, как ей хочется — иначе Руган не выживет. Но по-другому она никогда и не умела любить, а переучиваться уже как будто поздно. И почему этот соблазн не сходит на нет, подобно остальным. Отец перестал насылать на нее видения и мучить голодом, отказавшись от нее, теперь она сама по себе, но по-другому Анселма чувствовать просто не умеет. Своего первого человеческого мужчину, клятвопреступника — по-восточному темного, пленительно красивого, но преданного своей тьме до синяков и текущей из нее от разрывов изнутри крови — его она принесла отцу в жертву, его сгнившее, распухшее от тьмы сердце. Император принимал его облик, ловко нашарив в ее пустой голове отголосок этой проклятой тени, так что теперь Анселма помнит его лицо слишком хорошо. И морщинки вокруг вечно искривлённых недовольством губ, и шрам поперек переносицы. Как ей хотелось верить императору в этом облике, как ей хотелось поверить в то, что этот незнакомец защитит ее, даст веру в то, что все будет хорошо. Но Анселма вспоминает предателя-паладина и не может не видеть его тень в Императоре — он обречён, обречён, и живым не уйдет от нее. Вот бы Рафаил дал отсрочку, дал побыть Анселмой из Ольховых лун подольше — кем бы она ни стала, просто подольше и просто побыть. Побыть кем-то без великого предназначения, без кошмаров Баала и его проклятой крови, без личинки и криков старшего мозга, не предвещающих ничего хорошего, кем-то, кто понятия не имеет, куда себя деть. — Скажи мне, что делать. — М? — Руган щурится одним глазом, затягиваясь дымом трубки, тыкает себе пальцем в щеку. — Целуй.