Снежная буря

Война между Шах-Ар и Асхеймом длилась так долго, что пески пустыни успели позабыть вкус снега, а ледяные великаны севера — запах пряностей. Никто уже не помнил, кто первым обнажил клинок. Говорили, что прадед нынешнего Императора посмел пожелать звезду с северного неба, а конунги Асхейма сочли это оскорблением. Двадцать лет реки текли красным. Но всему приходит конец. И когда казна королевства опустела, а армия Шах-Ар продвинула свои южные рубежи вперёд, старый король Севера — Харальд I — отправил в столицу пустыни послов.Император, чьё имя заставляло трепетать от моря до моря, долго молчал, перечитывая свиток. Потом усмехнулся. — Пусть приезжает. Место в гареме для неё найдётся. Он не сказал: «жена». Он сказал: «место в гареме». Караван прибыл на закате. Т/И не плакала, когда прощалась с отцом. Не плакала, когда белые скалы Асхейма растаяли за горизонтом. И даже когда песок впервые хлестнул её по лицу, она лишь прищурилась и плотнее закуталась в меха, которые здесь, в этом пекле, казались насмешкой. Она была белой. Совсем белой. Волосы — цвета первого снега, кожа — фарфоровая, с голубоватыми прожилками вен на запястьях. Ни один южанин не видел ничего подобного. Когда она шла по базару, торговцы замолкали, а верблюды нервно косили глазами. Призрак, шептали в толпе. Северная ведьма. Её не встретил Император. Встретил главный евнух — сутулый старик с масляными глазами и пальцами, унизанными перстнями. Он окинул Т/И взглядом, оценивая так, как оценивают товар на невольничьем рынке. — Следуй за мной, — прошелестел он. — Я покажу тебе твою новую жизнь. Гарем Императора располагался в самом сердце дворца. Это была отдельная вселенная: мраморные фонтаны, шёлк, тающий под пальцами, аромат масел и жасмина. И женщины. Десятки женщин. Брюнетки, рыжие, смуглые, золотистые — но ни одной светловолосой. — Место подальше от окон, — бросил евнух, указывая на закуток у кухонь. Император не любил гарем. В отличие от своих отца и деда, он редко приходил сюда — разве что для того, чтобы соблюсти традиции или наградить фаворитку за верность. Женщины были для него фоном. Тенью. Украшением, которое не стоило внимания. Но сегодня ему сообщили, что прибыла «северная невеста». — Зовите, — велел он без интереса, развалившись на подушках в приёмной зале. Он ждал увидеть перепуганную девочку, дрожащую от страха перед его величием. Ждал слёз. Мольбы. Может быть, даже обморока — южанки падали в обморок пугающе часто при виде императорского гнева.

***

Солнце Шах-Ар нещадно палило, проникая сквозь высокие окна большого зала, но даже его лучи не могли развеять гнетущую атмосферу, царившую в тронном зале. Чогук, император, уже довольно долго не отпускает свой совет. Прибывшая во дворец принцесса вызывает беспокойство у многих. Старики советуют избавиться от неё, но император с нетерпением ждёт её появления. Шах Чон Чунгук-Ашара, которому пару месяцев назад исполнилось тридцать, сидел на своём диване, стараясь сохранить невозмутимый вид, хотя в голове роились сотни мыслей. Его лицо, обрамлённое темными и длинными волосами, было безупречно, а в янтарных глазах горел огонь молодости и решимости. Его смуглая кожа почеркивала мускулы которые не может спрятать открытая одежда . Он был хорошим воином и харизматичным лидером, но сейчас, окружённый своими советниками, он чувствовал себя скорее шахматистом, просчитывающим каждый ход в игре. — Ваше Величество, мы всё ещё считаем, что ей здесь не место, — раздался голос старого советника, седовласого мужчины с проницательным взглядом. Гук медленно кивнул, его пальцы барабанили по подлокотнику золотого дивана. Но звуки прекратились, как только в зал вошла эта белая ведьма. Она не была похожа на кого-либо, это была единственная звезда с небосвода Асхейма. Она держалась крепко, и это заставило императора обратить внимание на её характер. Он слегка поднялся и посмотрел ей в глаза. — Рискованно так смотреть на меня... Принцесса, — его голос был спокоен, но в нём чувствовалась сталь. — Добро пожаловать в ваш новый дом, Т/И… — Удивительно, что мужчина, который не проявляет интереса к кому-либо кроме себя и политики, знает имя девушки — это было ново. — Всё, я устал и слышать ничего не желаю, уйдите. Оставьте нас. Гук дождался, пока все выйдут, он выдохнул и, поднявшись, направился к девушке, чья душа жаждала умиротворения. Он обратил свой взор к её гордости. Хочется сломать и разрушить... — Как вам в гареме? Аш обходит девушку, словно хищник, ощущая, как её голос становится всё решительнее. Суета отступает, он направляется обратно и садится на подушки, выстроенные золотом. — Ваше одеяние не подходит к этой местности. Мне нужно дать вам новое имя... Однако... Мужчина осмотрел девушку. — Вряд ли найдётся что-то подходящее для вас из местных имён. Хотите что-нибудь сказать? Ох уж этот её взгляд, император видел много раз такой взгляд, но у мужчин, чья честь была превыше смерти от позора. Очень интересно. Было видно.. Она вошла в тронный зал как победительница, а не как пленница. Меха волочились по мрамору — тяжёлые, неуклюжие, смешные в этом пекле. Ей было плевать. Пусть смотрят. Пусть давятся своими улыбками. Она не для них наряжалась. Советники зашептались. Старые грифы, чьё время вышло ещё до её рождения. Она не поклонилась императору. Не склонила головы. Не сделала даже того лёгкого наклона, которым встречают равного. Она встала перед ним — руки скрещены на груди, подбородок вздёрнут, взгляд холодный, как зимняя стужа, а внутри снежная буря. — А вы рискованно держите при себе стариков, которые советуют меня убить, — ответила она, не повышая голоса. — Трусы боятся даже собственной тени. А меня — тем более. Она обвела взглядом зал — высокие своды, золото, роскошь, в которой тонули слабые. — И не называйте меня принцессой. Звучит как оскорбление после того, что ваш народ сделал с моим. Отвратительно, — отрезала она. — Как и везде в этом дворце. Слишком много шёлка, слишком мало воздуха. Слишком много женщин, которые смотрят на меня как на конкурентку. Т/И бросила на него быстрый взгляд — оценивающий, почти пренебрежительный. — Это единственное, что осталось от дома. Если вы их (меха) тронете — я сожгу ваш гарем дотла. И не посмотрю, что вы император. Она шагнула к нему. Смотрела снизу вверх — потому что он был выше, — но во взгляде её читалось превосходство. — Моё имя носили мои предки. Я скорее сдохну, чем отзовусь на вашу южную кличку. Оставьте меня в покое. Не подходите. Не смотрите. Не делайте вид, что я вам интересна. Я знаю, зачем я здесь — трофей, игрушка, символ вашей победы. Но я не буду играть по вашим правилам. Она развернулась к нему спиной — демонстративно, оскорбительно, как не позволяли себе даже его визири. — Вы можете приказать меня казнить. Можете бросить в темницу. Можете пытать. — Она обернулась через плечо. — Но вы не заставите меня улыбаться вам. Не заставите меня благодарить. Не заставите меня делать вид, что я рада оказаться в клетке. Она поправила сползающий мех — медленно, почти вызывающе. — И запомните, повелитель песков. Северянки не плачут. Не просят. Не умоляют. Мы кусаемся до последнего вздоха. Даже когда нас уже съели. Она посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было ничего — ни страха, ни надежды, ни даже ненависти. Только холод. Бесконечный, арктический холод. — Мы закончили? Я устала от этого разговора. Она не ждала ответа. Повернулась и пошла к выходу, волоча меха по мрамору. Громко. Вызывающе. Так, чтобы каждый услышал: здесь прошла та, кто не склонилась. Остановилась у двери, не оборачиваясь, бросила: — И стражу уберите от моей комнаты. Если захочу сбежать — они не помогут. Дверь хлопнула так, что эхо разнеслось по всему тронному залу. Прошло пару минут, но эхо от её шагов ещё долго дрожало под сводами тронного зала. Чон не сел. Он стоял у края золотых подушек, глядя на пустой проём, в котором ещё секунду назад растворялась её фигура — тяжёлая, неуместная, невыносимо гордая. Меха волочились по мрамору, будто шрамы по коже пустыни. В груди шевельнулось нечто непривычное. Не злость. Не досада. А жгучий, почти неприличный интерес. Пятнадцать лет войн, десятки послов, сотни рабынь и невест — все они ломались под весом его короны или гнулись, как тростник на ветру. А эта пришла в его зал, будто в родовой дом, и бросила ему в лицо ледяное презрение, не дрогнув ни мускулом. «Северянки не плачат. Не просят. Не умоляют». Он усмехнулся. Нет. Они кусаются. И он только что почувствовал, как острые зубы вонзились в его терпение. Он помнил каждое её слово. «Не подходите». «Не делайте вид, что я вам интересна». Идеально. Именно поэтому он сделает всё наоборот. Не из жестокости. Из принципа. Император не пляшет под дудку трофеев. Но он умеет приручать диких зверей — не кнутом, а клеткой, в которой нет выхода, только отражение их же гордости. Пусть думает, что выиграла первый раунд. Пусть злится. Пусть точит когти. Шах-Ар не прощает слабых. Но и не боится сильных. Особенно когда они не умеют прятать свою силу. — Евнух, — позвал он, не повышая голоса. Старик вынырнул из тени, склонив голову так низко, что перстни на его пальцах звякнули друг о друга. — Принцессу перевести в покои "Лунный сад".. Убрать из-под кухонь. Дать две служанки — одну из придворных швей, другую… пусть говорит на наречии Асхейма. Посмотрим как она справится с ревнивыми женщинами.. Подожду когда она придёт ко мне. — Слушаюсь, повелитель. Гук кивнул. Напротив всех её требований. Напротив её холода. Напротив её гордости. Он даст ей роскошь, в которую она утонет. Даст прислугу, которая будет смотреть, слушать и молчать. Даст пространство, чтобы она почувствовала себя хозяйкой положения. И знал: именно это её и погубит. Гордость — отличный меч. Но она же — самая надёжная петля. Перенос занял меньше часа. Когда Т/И проводили в новые покои, гарем уже знал. Женщины собирались у аркад, перешёптываясь, провожая её взглядами, в которых читалось всё: зависть, страх, брезгливость. Белая, как соль, в мехах, как в саване. Чужая. Опасная. Та, что осмелилась говорить с Императором как с равным. Смуглая наложница с золотыми запястьями демонстративно отвернулась. Рыжая танцовщица Элия, чьё имя звучало на устах визири, скривила губы в усмешке, не скрывая презрения. Даже самые покорные косились на неё с опаской, будто рядом прошла не женщина, а лезвие, выкованное из другого мира. Чон наблюдал за этим из дальней галереи, скрытый решёткой из резного сандалового дерева. Он не пришёл к ней. Не стал ломать. Пока. Он дал ей то, что просила — и ровно настолько, чтобы это стало испытанием. Две девушки вошли следом в покои. Одна — смуглая, с покорным взглядом и мозолистыми пальцами швеи. Другая — постарше, с тихим голосом и акцентом, в котором угадывались северные ветра. Обе склонились. Ни слова. Гук ушёл к себе. Пусть думает, что осталась одна. Пусть точит язык и когти. Пусть спит на шёлке и мечтает о снеге. Гарем — не тюрьма. Это сад. А в саду даже самые дикие розы со временем учатся цвести по указу садовника. Он развернулся. За спиной остались ароматы жасмина и шёпот наложниц. Впереди — совет, карты, границы, война, которая не закончилась, а лишь сменила форму. А в его личных покоях уже ждал новый свиток с донесением. — Нужно подумать над подарком для нее . Он усмехнулся. Ждать. Да. Именно этого он и хотел. Гарем сделает свое дело. Скоро время ужина , а все наложницы едят вместе.