Глава 14. Девушка, которую украли ради спасения

Письмо от Драко Малфоя пришло тогда, когда Дом стекла наконец перестал пахнуть бессонной ночью и начал пахнуть дурным утром. Это было не улучшение. Просто один вид усталости сменился другим. Ночные стежки сгорели, музыка из комнаты опасных предметов оборвалась, Ромашкина клятва побледнела после фразы, которую Гермиона вписала в заявление, а на кухонном столе всё ещё лежали разложенные письма, соль, остывшие булочки Андромеды и лист с текстом, который уже успел стать не просто словами. Мириам сказала, что публичные заявления не должны вести себя как заклинания, потому что это дурной тон и ещё один повод запереть автора в кладовке до выздоровления, но Гермиона видела, как чернила на последней строке темнели сами по себе, и понимала: в мире, где брачные договоры могли душить горло, слова тоже иногда становились руками. И на стороне тех, кто выбрал не быть спасёнными. Эта строка всё утро стояла перед глазами. Ромашка после неё уснула прямо в кресле у плиты. Не спокойно, но глубже, чем прежде. Сара укрыла её шалью, села рядом на табурет и держала чашку в обеих руках, хотя чай давно закончился. Андромеда ушла ближе к полудню, забрав с собой одну копию заявления и оставив после себя запах дыма, хлеба и неприятной правды. Панси больше не выходила на связь, и это было плохо, потому что Панси молчала только в двух случаях: когда уже всё знала или когда собиралась сделать что-нибудь настолько умное, что потом всем остальным хотелось её придушить. Дом стекла держался. Но держался так, как держатся люди после удара: вроде стоят, говорят, двигаются, но любая громкая чашка на столе заставляет сердце дёргаться к горлу. Гермиона сидела в маленьком кабинете при кухне и переписывала заявление третьей рукой заклинания, чтобы отправить его в редакции, целительские конторы, женские общества, нескольким адвокатам, двум почти честным сотрудникам Визенгамота и одной вдове, которая однажды помогла ей вывезти женщину из дома так быстро, что муж потом три дня пытался доказать, будто жена украла сама себя. Каждая копия должна была быть одинаковой, без смягчений, без светских кружев, без осторожного «мы уважаем сложность ситуации». Сложность ситуации уже сидела у неё на шее невидимым холодным знаком и рассылала письма от её имени. Когда в дверном проёме появился Тибби, Гермиона сначала решила, что у неё от усталости начались видения. Домовик стоял на коврике у порога так осторожно, будто боялся, что пол осудит его за неправильное место. В руках он держал запечатанный конверт. На наволочке у него была вышита буква М, но нитки в одном месте разошлись, и от этого буква выглядела не властно, а измученно. — Госпожа Грейнджер? — тихо спросил он. Мириам, сидевшая на подоконнике с чашкой настоя, сразу подняла палочку. — Только попробуй сказать «святая Нарцисса», и я начну кричать. Домовик вздрогнул всем телом. — Нет, госпожа с ножом. — Мне нравится, что репутация работает. Гермиона встала. — Ты из Малфойского поместья? — Тибби должен передать письмо лично госпоже Грейнджер. Господин Малфой приказал. Не госпоже Малфой. Не фонду. Не женщине в вуали. Госпоже Грейнджер. Мириам медленно повернула голову к Гермионе. — Вот это уже почти интимно. Отвратительно, конечно, но с направлением. — Мириам. — Что? Я просто человек, который наблюдает, как тебе присылают письма через перепуганных домовиков после поцелуя в тёмном коридоре. Я имею право на комментарий. Гермиона забрала конверт. Тибби не исчез. Он стоял, опустив глаза, и, кажется, ждал, что его либо отпустят, либо накажут за сам факт существования между двумя женскими пространствами. Гермиона посмотрела на его руки: тонкие пальцы, маленькие рубцы, старые ожоги у запястий. Не свежие. Но хорошо знакомые дому, из которого он пришёл. — Ты можешь сесть? — спросила она. Домовик поднял на неё глаза так, будто она предложила ему ударить люстру. — Домовики не сидят при госпожах. — В Доме стекла сидят все, у кого дрожат ноги. Тибби снова посмотрел на пол. — Господин Малфой сказал, что Тибби не должен выбирать сторону, если приказы спорят. Гермиона замерла. Мириам перестала усмехаться. — Это он сказал? — Господин Малфой подписал распоряжение. Домовик произнёс это не гордо, а с осторожным, почти болезненным недоверием, как человек, которому дали лекарство, но он пока ждёт, что оно окажется ядом. Гермиона почувствовала неприятный комок в горле. Она не хотела сейчас думать о Драко мягче. Не после бала, не после знака, не после списка, о котором ещё не знала, но уже чувствовала кожей. Ей было удобнее злиться на него как на часть старого дома. Но в этой истории удобство почти всегда было первым признаком лжи. — Сара, дай ему чай, пожалуйста. — Домовики не… — В Доме стекла пьют чай все, кто принёс плохие новости, — сказала Мириам. — Это правило. Я его только что придумала и уже уважаю. Тибби взял чашку двумя руками и сел на самый край табурета. Он выглядел так, будто готов был вскочить в любую секунду, если кто-нибудь решит, что его право на чай закончилось. Гермиона вскрыла письмо. Драко писал аккуратно, почти сухо, будто каждая буква держалась на поводке. Госпожа Грейнджер, ваше имя обнаружено в брачных документах моего отца в отдельной пометке: «невозможная партия / разрушительница договора». Я выясняю происхождение записи. Если вы получили похожие слуховые письма, считайте, что источник может быть связан с семейными списками Малфоев. Гермиона перечитала строку дважды. Невозможная партия. Разрушительница договора. Не человек. Не женщина. Не Гермиона. Функция. Она уже почти скомкала письмо, когда увидела маленькую приписку на внутренней стороне конверта. Не на основном листе. Не так, чтобы можно было назвать частью официального предупреждения. Почерк там был резче. И нет, я не считаю вчерашнее только необходимостью. Гермиона закрыла глаза. Вот же сволочь. Не потому, что написал. Потому что написал тогда, когда она меньше всего могла позволить себе почувствовать хоть что-то личное. На столе лежали чужие просьбы о спасении, на верхнем этаже молчало платье, город уже пережёвывал её имя, как дешёвое мясо, а он прислал эту фразу, и тело, идиотское, живое, предательски честное тело, вспомнило не список и не ритуал, а его пальцы у затылка, его дыхание, то короткое напряжённое «скажите ещё раз», после которого она сама сказала «да». Мириам смотрела на неё слишком внимательно. — Там что? — Малфой нашёл моё имя в брачных документах Люциуса. — Как именно? Гермиона протянула письмо. Мириам прочитала. На приписке её брови поднялись, но, к удивлению Гермионы, она ничего не сказала. Просто вернула лист. — Значит, слух мог выйти из Малфойского дома. — Или из тех, кто имеет доступ к их спискам. — Или из тех, кому выгодно, чтобы ты так подумала. — Спасибо, теперь мне гораздо лучше. — Я не для этого здесь. Тибби осторожно поставил чашку. — Господин Малфой велел ждать ответ? — Нет. — Но Тибби может подождать, если госпожа Грейнджер хочет. Гермиона посмотрела на чистый лист. Ответить хотелось сразу. Резко. Написать, что его дом может подавиться своими списками. Что если её имя ещё раз появится рядом с брачными документами, она придёт и лично сожжёт стол, на котором их составляли. Что вчерашнее не было только необходимостью, и именно поэтому она сейчас ненавидит его немного сильнее, чем было удобно. Вместо этого она написала: Сообщите, если найдёте источник. Дом стекла получил поддельные письма от моего имени. Любое дальнейшее использование моего имени или имени центра будет считаться нападением на тех, кто находится под нашей защитой. Она остановилась. Перо зависло над бумагой. Потом она добавила ниже, уже не так официально: И не присылайте мне фразы, на которые нельзя ответить без ущерба для здравого смысла. Она перечитала. Мириам заглянула через плечо и тихо фыркнула. — Романтика мёртвых брачных списков. — Заткнись. — Вот теперь точно романтика. Гермиона запечатала письмо и отдала Тибби. — Лично ему. Не Нарциссе. Домовик кивнул. — Тибби понял. Не госпоже Малфой. Не фонду. Не женщине в вуали. — Да. — Госпожа Грейнджер… Он замялся. — Что? — Господин Малфой сегодня подписал, что домовики не должны выбирать сторону, если приказы спорят. — Ты уже сказал. — Тибби просто… — Домовик сглотнул, хотя домовики, кажется, вообще редко позволяли себе такие человеческие жесты. — Тибби не знал, что можно не выбирать. Гермиона не нашлась, что ответить. А Мириам, неожиданно мягко, сказала: — Обычно нельзя. Поэтому когда можно, надо пользоваться быстро, пока у хозяев не прошла редкая вспышка здравого смысла. Тибби кивнул так серьёзно, будто получил важное лечебное наставление, и исчез. Через три часа в Дом стекла привели вторую девушку. На этот раз никто не стучал. Камин в приёмной вспыхнул белым пламенем, хотя камин Дома стекла был настроен только на зелёный вызов, синий аварийный и серый для заранее согласованных женщин в вуали. Белое пламя было наглым. Оно не спрашивало разрешения. Оно просто появилось, осветило стены мёртвым молочным светом, и из него вывалилась девушка в дорожной мантии, с растрепанными волосами, разбитой губой и таким лицом, будто её уже достали все спасители мира. За ней шагнула женщина в кремовых перчатках. Не в серой вуали. Не та, что приходила к опасной комнате. Другая. Молодая, тонкая, с закрытым лицом и слишком чистыми руками. Она держала девушку за локоть, и держала крепко, не как сопровождают, а как ведут. — Дом стекла принимает, — сказала женщина. Гермиона стояла у кухонной двери и уже поднимала палочку. — Дом стекла сам решает, кого принимает. Девушка резко выдернула руку. — Вот именно, — сказала она. Голос сорвался, но не от слабости, а от бешенства. — Наконец хоть кто-то произнёс что-то похожее на правду. Женщина в кремовых перчатках повернулась к Гермионе. — Она находится под угрозой брачного принуждения. Круг просит временного убежища до выяснения обстоятельств. — Круг может пойти к чёрту, если научился просить через камин без допуска. Мириам появилась за спиной Гермионы с ножом в одной руке и палочкой в другой. — О, новая доставка. Как мило. Мы теперь склад украденных невест? Женщина в перчатках не отреагировала. — Девушка должна остаться здесь. — Девушка сама ответит, — сказала Гермиона. Девушка усмехнулась, и из разбитой губы снова пошла кровь. — Я должна вернуться домой. Тишина ударила по комнате так же сильно, как любое проклятие. Мириам медленно опустила нож на несколько дюймов. — Повтори. — Я не просила меня спасать. Я не убегала. Я не приходила к святой Нарциссе, к Кругу, к вашим женщинам, к кому угодно. Меня вытащили из комнаты, пока я спала после настоя. Я проснулась в чужой карете с завязанными руками и этой… — она ткнула пальцем в женщину в перчатках, — этой доброй сукой рядом. Мне сказали, что теперь я в безопасности. Поздравляю. Безопасность выглядит как похищение, только пахнет лучше. Женщина в перчатках резко сказала: — Ливия. — Не смей произносить моё имя так, будто оно у тебя в кармане. Гермиона шагнула между ними. — Ваше имя Ливия? Девушка посмотрела на неё. Молодая. Старше Ромашки, но всё равно слишком молодая для усталости у глаз. Девятнадцать, может быть, двадцать. Бледная, рыжевато-русая, с острым подбородком и дорогой дорожной мантией, измятой так, будто её действительно тащили. На запястьях — красные следы от верёвки или магических лент. На шее никаких видимых клятв. На пальце тонкое кольцо без камня. — Ливия Селвин, — сказала она. — И я требую, чтобы вы вернули меня домой. Сара, стоявшая у лестницы, побледнела. Ромашка показалась в дверях нижней комнаты, сонная, слабая, но мгновенно настороженная. Она посмотрела на Ливию так, как смотрят не на чужую историю, а на вариант своей собственной, только с другой болью. — Вы ранены, — сказала Гермиона. — Потому что меня спасали. Женщина в перчатках сделала шаг. — Её жених связан с домом Роули. Есть сведения о принудительной клятве, финансовом давлении и возможной подготовке брачного обряда без полного согласия. — Ложь, — сказала Ливия. — Вы не можете оценивать угрозу в своём состоянии. Ливия рассмеялась. Смех вышел сухой и злой. Из губы капнула кровь на подбородок, и она не вытерла. — Вот оно. Вот это ваше главное. Я не могу оценивать. Я не понимаю. Я запугана. Я под действием договора. Я слишком молода. Слишком привязана. Слишком влюблена. Слишком глупая. Слишком живая, видимо, чтобы решать, куда мне идти. Гермиона почувствовала, как последняя строка заявления будто снова проступила перед глазами. И на стороне тех, кто выбрал не быть спасёнными. Слова иногда приходили быстро. Последствия — сразу за ними. — Вы можете уйти, — сказала Гермиона. Женщина в перчатках повернулась к ней так резко, что ткань на лице дрогнула. — Вы не понимаете. — Возможно. Но если она не хочет здесь оставаться, мы не будем держать её силой. — Её вернут в договор. — Вы не знаете этого наверняка. — Знаю. — Тогда назовите доказательства. Женщина молчала. Гермиона усмехнулась без радости. — Разумеется. Ливия смотрела на неё почти с ненавистью, но в этой ненависти было что-то мокрое, отчаянное, совсем не светское. — Мне сказали, что вы другая. — Кто сказал? — Они. Все. Что Гермиона Грейнджер спрашивает женщин, чего они хотят. Что вы не как эти белые перчатки. Что у вас не крадут ради пользы. А потом меня привезли сюда. К вам. Как доказательство, что я уже не своя. Гермиона ударила бы женщину в перчатках, если бы Мириам не стояла рядом и не дышала так громко, будто сама держалась на последней нитке. — Кто направил вас сюда? — спросила Гермиона. — Круг. — Имя. — Имя не требуется. — Здесь требуется. Женщина в перчатках подняла подбородок. — Вы принимаете на себя ответственность за её возвращение? — Не перекладывайте на меня вашу грязь. — Если она умрёт… — Если вы ещё раз попробуете пугать меня смертью женщины, которую только что привезли связанную, я проверю, защищают ли ваши перчатки от обычного перелома пальцев, — сказала Гермиона очень тихо. Мириам чуть улыбнулась. Ливия впервые посмотрела на Гермиону не как на врага. Женщина в перчатках отступила. — Ей нельзя к жениху. — Почему? — Он опасен. — Чем? — Он умеет ждать. Гермиона почти рассмеялась от злости. — Это не доказательство. — Это причина, по которой доказательства редко остаются. Белое пламя снова вспыхнуло, и женщина исчезла в камине, не попрощавшись. Камин сразу потемнел, а защитные руны на его раме зашипели, будто только сейчас поняли, что их использовали, и обиделись. Мириам подошла к камину и провела пальцем вдоль камня. — След чистый. Слишком чистый. Я ненавижу, когда люди приходят незаконно и ещё убирают за собой. Ливия стояла посреди приёмной. Кровь с губы уже засохла. На запястьях следы стали ярче. Под левым глазом проступал синяк, не старый, но и не только что полученный. Гермиона видела такие. Магическая хватка оставляла другой цвет, чем человеческие пальцы. У Ливии были оба. — Я хочу домой, — сказала она. — Я слышу. — Нет, вы сейчас начнёте говорить, что мне нужно успокоиться, выпить чай, пройти осмотр, подождать до утра, пока все взрослые решат, не опасно ли отпускать меня туда, откуда меня забрали. Так что не надо делать лицо честной женщины. Я уже видела сегодня честных женщин. У них сильные руки. Сара тихо вдохнула. Ромашка у двери сжала шаль. Гермиона не стала спорить. — Хорошо. Не чай. Не осмотр. Не уговоры. Вы хотите, чтобы мы открыли вам камин домой прямо сейчас? Ливия замолчала. Слишком быстро. Мириам заметила тоже. — Да, — сказала Ливия после паузы. — Конечно. — Адрес? — Дом Селвинов на Бельевой улице. — Не дом жениха? — Нет. — Почему? Ливия вспыхнула. — Потому что я не идиотка. Гермиона кивнула. — Хорошо. Мы можем открыть камин на публичную точку рядом с домом Селвинов, не прямо внутрь. Сара пойдёт с вами до ворот, если вы согласитесь. Или Мириам. Или я. — Мне не нужна охрана. — Это не охрана. Это свидетельница того, что вы ушли по своей воле. Ливия сжала кулаки. Её лицо на секунду стало растерянным. Не слабым. Именно растерянным, будто она ждала стены и вдруг получила дверь, но дверь тоже могла оказаться частью ловушки. — Почему рядом, а не сразу домой? — Потому что я не знаю, что ждёт внутри. И потому что если вас действительно похитили из собственного дома, мне нужно хотя бы убедиться, что дом сейчас не является продолжением похищения. — Они меня не похищали. Орден похитил. — Возможно. — Не «возможно». Точно. — Ливия, я не была там. — Зато вы здесь. И ваше имя было на их бумаге. Гермиона замерла. — На какой бумаге? Ливия дёрнула ворот мантии, как будто ей стало душно. — В карете. Та женщина показывала мне распоряжение. Что меня переводят в Дом стекла как в признанное убежище Гермионы Грейнджер. С вашей печатью. Мириам выругалась так, что Сара тихо сказала: — Мириам. — Нет, Сара, иногда русский язык создан именно для таких случаев. Гермиона протянула руку. — У вас есть бумага? — Она забрала. — Вы запомнили печать? — Стеклянный домик в круге. И ваше имя. — Подпись? — Не знаю. Мне было немного некогда изучать каллиграфию, пока меня везли связанную. Гермиона приняла удар молча. Это уже было не просто слуховое письмо. Кто-то использовал её имя как пропуск. Как дверной ключ. Как оправдание для похищения. Вот так, быстро. Ещё утром она писала, что Дом стекла не признаёт спасение против воли спасаемой, а к вечеру перед ней стояла девушка с разбитой губой и следами на запястьях, привезённая именно туда под её именем. Красиво. Мерзко. Почти идеально. — Мы не подписывали такого распоряжения, — сказала Гермиона. — Тогда докажите. — Как? — Отпустите меня. Мириам резко подняла голову. — Гермиона. — Я слышала. — Если мы просто отпустим её, а там действительно засада… — Если мы просто удержим её, мы станем тем, от чего она бежит, даже если бежит обратно в опасность. — Она может быть под внушением. — Может. — Под любовной привязкой. — Может. — Под страхом. — Может. — Под идиотской верой, что жених хороший, потому что бьёт не её, а стены. Ливия резко повернулась. — Он меня не бил. Мириам посмотрела на неё. — Я не говорила, что бил. — Он не такой. — А какой? — Нормальный. — Это не ответ. — Он не опасен. — Это тоже. Ливия побледнела от ярости. — Вы все одинаковые. Если мужчина чистокровный, значит, чудовище. Если девушка хочет вернуться, значит, заговорили вместо неё. Если она любит, значит, её заколдовали. Вам удобно. Вы все так любите свои страшные истории, что живой человек в них уже не помещается. Ромашка вдруг тихо сказала: — Иногда он правда не чудовище сразу. Все посмотрели на неё. Ромашка стояла в дверях, держась за косяк. Голос у неё был слабый, но ясный. — Иногда он сначала нормальный. Иногда он даже добрый, особенно при других. Не потому что притворяется каждую секунду. Потому что ему самому нравится быть добрым, пока ты делаешь то, что надо. А потом ты ошибаешься, и он очень расстраивается, что ты заставила его стать другим. Ливия смотрела на неё с болью, но и с яростью. — Это ваша история. Не моя. — Да, — сказала Ромашка. — Поэтому я не знаю. Эти три слова сделали больше, чем все предостережения. Ливия отвернулась. Гермиона почувствовала, как воздух в комнате чуть изменился. Не доверие. Нет. До доверия было далеко. Но напряжение перестало быть прямой стеной и стало чем-то более сложным, с трещинами. — Я не буду вас держать, — сказала Гермиона. — Но прошу вас дать нам час. Один час. Не для того, чтобы уговорить. Не для того, чтобы связаться с Орденом. Мы проверим камин, найдём безопасную точку выхода, отправим сообщение человеку, которому вы доверяете, если такой есть, и обработаем запястья, потому что раны от магических лент могут воспаляться под кожей. После этого вы решите. Ливия молчала. — Один час, — повторила Гермиона. — И дверь будет не заперта. — Вы правда думаете, что дверь решает, тюрьма это или нет? — Нет. Но с двери можно начать. Ливия посмотрела на свои запястья. Там кожа была содрана в двух местах. Не глубоко, но грязно. Магические ленты часто не резали сразу. Они давили, обжигали, оставляли внутри тонкую воспалённую линию, которая потом болела при каждом движении пальцев. Гермиона видела женщин, которые месяцами не могли держать ложку, потому что кто-то очень аккуратно «сопроводил» их в безопасное место. — Один час, — сказала Ливия. Мириам выдохнула. — Вот и чудно. Я обработаю руки. — Не надо. — Тогда Сара. У неё лицо добрее. — Мириам. — Что? Это правда. У меня лицо женщины, которая при необходимости ампутирует чужую глупость без обезболивания. Ливия неожиданно фыркнула. Совсем коротко. И тут же будто разозлилась на себя за это. Сара отвела её в нижнюю комнату. Дверь оставили открытой. Гермиона специально не поставила на порог удерживающих рун, только внешнюю защиту от входа. Это было неприятно. Непривычно. Дом стекла строили как место, куда чужая рука не могла дотянуться. Но теперь пришлось признать: иногда безопасность, которая не выпускает, меняет имя слишком быстро. Через двадцать минут пришла Панси. Не камином. Через заднюю дверь, что само по себе было заявлением: она знала слишком много входов и считала это частью хорошего воспитания. На щеке у неё ещё виднелась царапина, уже залеченная, но не до конца. Она была в тёмной мантии без украшений, волосы собраны небрежно, губы сжаты. Обычно Панси входила в комнату так, будто уже нашла там три слабых места и решила выбрать самое обидное. Сегодня она вошла быстрее, без игры. — Где она? Гермиона встретила её в коридоре. — Здравствуй, Панси. Как приятно, что ты снова вламываешься в мой дом в момент, когда мне особенно хочется тишины. — Ливия Селвин. Где? — В нижней комнате. Ей обрабатывают руки. — Значит, её привезли. — Ты знала? — Знала, что её должны были вывести. Не знала, что сюда. Гермиона шагнула ближе. — Вывести? — Да. — Она говорит, её похитили. — Не удивлена. — И это всё, что ты скажешь? Панси посмотрела на неё устало. — Нет. Её жених опасен. — Доказательства. — Грейнджер… — Доказательства, Панси. Не «он умеет ждать», не «мы знаем», не «женщины чувствуют». Доказательства. Панси зло усмехнулась. — Как же ты любишь документы, даже когда делаешь вид, что ушла из мира, где люди прикрывают ими кровь. — А как же ты любишь отсутствие документов, когда тебе удобно, чтобы я поверила на слово. — Хорошо. Его первая невеста сорвала помолвку и через месяц уехала к родственникам во Францию. Официально — из-за нервного истощения. Неофициально — перестала говорить после закрытого ужина в доме Роули. — Это слух. — Её служанка потом пропала. — Тоже слух. — Его младшая сестра дважды попадала к целителям с переломами пальцев. Официально — падала с лестницы. — Это уже можно проверить. — Нельзя. Записи семейного целителя закрыты. — У тебя есть копии? — Нет. — Тогда это всё ещё не доказательство. Панси подошла почти вплотную. — Ты хочешь, чтобы он сначала проломил Ливии череп об камин? Тогда будет красиво, кроваво и доказательно. Можно будет сфотографировать, заверить свидетелями, приложить к делу, написать потрясающее заявление о недопустимости насилия. Правда, Ливия уже будет лежать с открытыми глазами и половиной головы на ковре, но зато твоя совесть не будет страдать от недостатка процедур. Гермиона почувствовала, как злость ударила в лицо. — Не смей. — Сама не смей требовать от мира аккуратных улик там, где мужчины умеют бить так, чтобы целитель писал «неосторожность». — А если вы ошиблись? — А если нет? — Тогда надо было сказать ей правду. — Ей говорили. — Как? Связав руки? Панси резко отвернулась. Это было ответом. Не полным. Но достаточным, чтобы Гермиона поняла: даже Панси не нравится, как именно всё сделали. — Кто приказал привезти её сюда? — Не знаю. — Ложь. — Не знаю, — повторила Панси жёстче. — И это бесит меня не меньше, чем тебя. Ливию должны были спрятать у тётки на севере. Дом стекла в плане не стоял. — Значит, кто-то подменил маршрут. — Или специально сделал так, чтобы она возненавидела тебя, Орден и любую помощь сразу. — Кому это выгодно? Панси посмотрела в сторону нижней комнаты. — Жениху, если он умён. Семье, если им нужно доказать похищение. Нашим, если кто-то решил, что твоё имя надо окончательно пришить к выводу невест. Старым мужчинам, если они хотят показать, что женский круг крадёт девочек. Молодым женщинам, если они хотят ускорить войну. Выбирай. В этом сезоне мерзость ходит толпами. Гермиона сжала пальцы. — Ливия хочет вернуться домой. — Конечно хочет. — Почему «конечно»? — Потому что если её увели против воли, даже опасный дом будет казаться честнее безопасного места, где её не спросили. Эта фраза была слишком правильной для Панси. Гермиона посмотрела на неё внимательнее. — Ты не согласна с тем, что сделали. — Я согласна, что её надо было вывести. — Это не то же самое. — Знаю. — Панси. — Что? Хочешь, чтобы я сказала красиво? Да, Грейнджер, это было насилие. Возможно, меньшее. Возможно, необходимое. Возможно, чья-то самовольная тупость, за которую я лично оторву руки. Но если завтра её вернут Роули, а через неделю она подпишет брачный договор под успокоительным настоем, твоя правильная дверь без замка тоже будет частью этой истории. Гермиона молчала. Панси уже тише добавила: — И моя тоже. Из нижней комнаты донёсся голос Ливии: — Я всё слышу. Панси закрыла глаза. — Разумеется. Ливия вышла в коридор. Сара шла рядом, держа чистую повязку. Запястья Ливии были обработаны, но она отказалась завязать бинты полностью, и теперь белая ткань висела свободно, как доказательство недоверия. На лице у неё стало больше цвета. От этого она выглядела не здоровее, а злее. — Вы Паркинсон, — сказала она. — К сожалению для многих. — Вы из них. — Из кого именно? Сегодня у меня богатый выбор обвинений. — Из женщин, которые решили, что я не понимаю собственной жизни. Панси посмотрела на неё без обычной насмешки. — Ливия, Квентин Роули опасен. — Вы его не знаете. — Знаю достаточно. — Вы знаете его семью, слухи, бывшую невесту, свою грязную светскую арифметику. Его вы не знаете. — А ты знаешь? Ливия побледнела. — Да. — Что он делает, когда злится? — Замолкает. — На сколько? — Это не ваше дело. — На день? На два? Пока ты сама не попросишь прощения за то, что он почувствовал себя плохим? Ливия ударила её. Не сильно. Неумело. Ладонью по лицу, скорее от отчаяния, чем от желания причинить боль. Но звук вышел резкий. Сара вскрикнула. Мириам в конце коридора подняла палочку, Гермиона подняла руку, останавливая. Панси даже не отшатнулась. На щеке у неё осталось красное пятно поверх вчерашней царапины. — Вот, — сказала Панси тихо. — Это хотя бы твоё. Ливия сразу заплакала. Не красиво. Не беззвучно. С резким вдохом, с мокрым лицом, с дрожащим ртом, который она пыталась удержать и не могла. Она закрыла лицо руками, но из-за повреждённых запястий тут же поморщилась. Сара хотела подойти, Ливия отступила. — Я хочу домой, — сказала она сквозь слёзы. — Я хочу, чтобы хоть кто-нибудь, хоть один человек, перестал говорить мне, что я чувствую не то. Гермиона подошла ближе. Медленно. — Тогда скажите сами. — Что? — Что вы чувствуете. Не что правда. Не что доказано. Не что правильно. Что вы чувствуете. Ливия вытерла щёку плечом, почти по-детски, зло. — Я чувствую, что меня предали. — Кто? — Все. Мать, потому что плакала и говорила, что ничего не может. Тётя, потому что принесла настой. Женщины в перчатках, потому что связали меня и назвали это заботой. Вы, потому что ваше имя было на бумаге. Паркинсон, потому что говорит так, будто если Квентин когда-то делал мне больно, значит, я уже не имею права его любить. Панси дёрнулась, но промолчала. Гермиона спросила: — Он делал вам больно? Ливия посмотрела на неё. И в этой секунде всё стало грязнее. Потому что ответ был не простым «да» и не спасительным «нет». На лице Ливии было слишком много защиты, стыда, злости, нежности к человеку, которого она пыталась оставить себе хотя бы в памяти, и усталости от того, что чужая правота лезет туда, где даже она сама не всё может назвать. — Не так, — сказала она. Мириам тихо выругалась. Не зло. Скорее от узнавания. — Что значит «не так»? — спросила Гермиона. Ливия закрыла глаза. — Не как вы думаете. Он не бил меня. Не заставлял. Не… — Она сглотнула. — Он мог схватить за руку. Да. Мог держать дверь закрытой, пока мы не договорим. Мог говорить, что если я уйду, он сделает с собой что-нибудь, и я потом всю жизнь буду знать, что убила его. Мог не отвечать неделями, а потом приходить с цветами и говорить, что я сама довела его до такого. Но он не чудовище. Он просто… он больной внутри. Ему страшно. Ему тоже всё навязали. Он не хотел свадьбу сейчас. Он обещал подождать. Никто не сказал «это насилие». Хотя слово стояло в коридоре, тяжёлое и очевидное. Гермиона не сказала первой. Потому что иногда назвать слишком рано значило отнять у человека последнюю возможность самому дойти до двери. Панси, к её удивлению, тоже молчала. Ливия открыла глаза. — Вот. Теперь вы довольны? Теперь у вас есть достаточно грязи, чтобы оставить меня здесь? — Нет, — сказала Гермиона. — Теперь у нас есть достаточно причин не оставлять вас одну. — Я не одна. — Вы уверены? Ливия сжала губы. — Я хочу отправить ему письмо. Панси резко сказала: — Нет. Гермиона посмотрела на неё. Панси замолчала, но лицо у неё стало белым от злости. — Письмо можно отправить, — сказала Гермиона. — Через наш камин, с копией у вас и у нас. Без адреса Дома стекла. Без указания, где вы сейчас. Только сообщение, что вы живы и хотите разговора на нейтральной территории. — Он не придёт, если не будет знать, где я. — Тогда это тоже ответ. Ливия усмехнулась сквозь слёзы. — Вы умная дрянь. — Сегодня мне уже говорили хуже. — Я останусь до ночи, — сказала Ливия. — Не потому, что вы правы. Потому что я хочу написать письмо и получить ответ. — Хорошо. — И дверь не запирать. — Не будем. — И если я решу уйти… — Вы скажете нам, и мы откроем камин. Ливия кивнула. Панси смотрела на Гермиону так, будто та только что подписала приговор. Гермиона смотрела в ответ так же. Кому верить? Девушке, которую связали ради спасения. Женщинам, которые знали угрозу, но не могли или не хотели показать доказательства. Панси, у которой всегда было слишком много слухов и слишком мало жалости. Ливии, которая признала достаточно насилия, чтобы стало страшно, но всё ещё называла его не таким. Или самой себе, у которой был красивый принцип, но не было гарантии, что он не убьёт человека. Вечер прошёл в тяжёлой осторожности. Ливия написала письмо. Трижды рвала листы. На четвёртом написала коротко: что жива, что её увели против воли, что хочет разговора без семьи, без Круга, без свидетелей, которым нельзя доверять. Гермиона настояла на одном изменении: не без свидетелей, а с выбранным ею свидетелем. Ливия долго спорила, потом вписала имя своей старой гувернантки. Панси сказала, что гувернантка продана семье Роули с потрохами. Ливия сказала Панси заткнуться. Панси заткнулась, что само по себе говорило о степени опасности. Ответ пришёл через два часа. Не письмом. Камин Дома стекла не загорелся, но маленькое серебряное зеркальце, которое Ливия достала из подкладки мантии, вдруг вспыхнуло мягким светом. Гермиона сразу подняла палочку. — Что это? Ливия побледнела. — Он. — Вы сказали, что у вас нет прямой связи. — Я забыла. — Ливия. — Я правда забыла. Оно давно не работало. Панси резко шагнула вперёд. — Разбей. — Нет. — Разбей чёртово зеркало. — Нет! Зеркало дрогнуло в ладони Ливии, и из него донёсся мужской голос. Мягкий. Уставший. Почти сломанный. — Лив? Ливия закрыла рот рукой. Гермиона ненавидела этот голос сразу, хотя понимала, что это нечестно. Он не звучал как чудовище. В этом и была проблема. Он звучал как человек, который не спал, плакал, искал, боялся. Как человек, которого легко пожалеть. Как человек, к которому хочется сказать: всё хорошо, она жива. Именно такие голоса были опаснее крика. — Лив, если ты слышишь, пожалуйста, не отвечай при них. Они заставят тебя говорить. Я знаю, ты не хотела. Я знаю, ты бы не ушла сама. Твоя мать в ужасе. Все говорят, что тебя забрали женщины Грейнджер. Я никого не обвиняю. Я просто хочу знать, что ты дышишь. Если они сказали тебе, что я опасен, вспомни сама. Не их слова. Наши. Ты обещала, что не позволишь им сделать из меня врага. Ливия плакала молча. Голос стал тише. — Если ты хочешь домой, положи зеркало под подушку перед сном. Я найду способ поговорить без них. Только если хочешь. Я не заставляю. Я никогда не хотел заставлять тебя, Лив. Ты же знаешь. Свет погас. Тишина после него была отвратительной. Потому что Гермиона слышала в этом голосе и нажим, и страх, и настоящую боль. Слишком настоящую. Люди любили думать, что насильник всегда говорит как злодей. Чаще он говорил как раненый человек, который очень убедительно объясняет, почему твоя свобода убивает его. Панси протянула руку. — Дай зеркало. Ливия прижала его к груди. — Нет. — Он только что дал тебе инструкцию для тайного выхода. — Он сказал «если хочешь». — Конечно сказал. Он же не полный идиот. Ливия повернулась к Гермионе. — Вы тоже так думаете? Гермиона хотела солгать. Не смогла. — Я думаю, что он знает, на какие слова вы откликнетесь. — Это не ответ. — Это честнее ответа. Ливия отвернулась. — Я буду спать с зеркалом. Это моя вещь. Панси зло сказала: — Тогда я не уйду. — Уйдёте. — Нет. — Это не ваш дом. — Именно поэтому меня отсюда сложно выгнать прилично. Гермиона вмешалась до того, как спор стал ещё хуже. — Ливия спит в нижней комнате. Дверь не запираем. Зеркало остаётся у неё, но мы ставим вокруг комнаты защиту от внешнего входа и от магического переноса. Не от выхода. От входа. — Она уйдёт, — сказала Панси. — Возможно. — Ты делаешь ошибку. — Возможно. — Блядь, Грейнджер. — Да, Панси. Иногда выбор другого человека выглядит именно так. Панси замолчала. Ливия смотрела на Гермиону странно. Не благодарно. Не доверчиво. Скорее так, будто впервые за день не могла понять, где именно спрятан крюк. Ночью Дом стекла лёг спать плохо. Мириам осталась на кухне с палочкой, ножом и таким количеством кофе, что у любого целителя началась бы профессиональная истерика. Сара дежурила у нижнего коридора. Панси устроилась в кресле напротив двери Ливии, заявив, что если кто-то попытается назвать это заботой, она укусит. Ромашку перевели наверх, подальше от зеркала, потому что её клятва снова темнела, когда чужие брачные связи начинали шевелиться в доме. Гермиона поднялась к себе только после полуночи. Она не разделась. Просто села на край кровати и перечитала письмо Драко ещё раз. Потом свой ответ. Потом снова его приписку. И нет, я не считаю вчерашнее только необходимостью. — Идиот, — сказала она пустой комнате. Но тихо. Почти без злости. Это было опасно. Она спрятала письмо в ящик стола, наложила на него защиту и заставила себя спуститься обратно через двадцать минут, потому что сон всё равно не шёл. Дом был слишком тихим. Не спокойным. Именно тихим, как перед тем, как ткань на верхнем этаже начинает петь. В коридоре у нижней комнаты Панси не спала. — Не ушла? — спросила Гермиона. — Как видишь. — Ливия? — Тихо. — Зеркало? — Под подушкой, я полагаю. Если я проверю, меня обвинят в отсутствии уважения к личным границам, а я сегодня и так на грани нравственного передозирования. Гермиона села на ступеньку напротив. Некоторое время они молчали. — Ты правда думаешь, что он её убьёт? — спросила Гермиона. Панси не ответила сразу. — Не обязательно. — Тогда что? — Он сделает хуже, если его достаточно напугать. — Хуже смерти? — Иногда люди после смерти хотя бы перестают извиняться за боль, которую им причиняют. Гермиона посмотрела на неё. — Ты его знаешь лучше, чем говоришь. — Я знаю его тип. — Это не то же самое. — Да. И именно это мешает мне быть абсолютно правой. Бесит. Гермиона почти улыбнулась. Потом из комнаты Ливии донёсся тихий звук. Не шаг. Не шорох. Скорее выдох. Панси мгновенно встала. Гермиона подняла палочку и открыла дверь. Комната была пуста. Окно закрыто. Камин холоден. Постель смята, но не разорвана. На подушке лежало серебряное зеркальце, треснувшее от края до середины. Под ним — чистый лист. Без слов. Просто отпечаток ладони Ливии, сделанный кровью из прокушенного пальца. Панси выругалась. Гермиона шагнула внутрь и сразу почувствовала: защитные руны не были сломаны. Вообще. Они стояли целыми по стенам, по окну, по камину, по порогу. Никакого взлома. Никакого чужого входа. Никакого переноса через силу. Дом стекла не выпустил угрозу. Он выпустил просьбу. Мириам и Сара прибежали почти одновременно. Ромашка появилась на лестнице, белая как мел. — Где она? — спросила Сара. Гермиона молчала. Панси подняла зеркальце. Трещина на нём была свежей, но магия уже вытекла. На внутренней стороне серебра темнела тонкая надпись, проявившаяся не чернилами, а царапинами: Ты сама сказала, что хочешь. Панси закрыла глаза. — Я же говорила. — Нет, — сказала Гермиона. Голос прозвучал хрипло. — Что «нет»? — Это не доказательство, что она не хотела. — Грейнджер… — И не доказательство, что хотела. Это доказательство, что кто-то научился использовать её согласие против неё. Мириам проверяла порог. Потом окно. Потом камин. Лицо у неё становилось всё мрачнее. — Контур целый. Внешнего входа не было. Выхода через камин тоже. Через окно — нет. Через дверь — нет. Я бы увидела. — Тогда как? — спросила Сара. Ромашка с лестницы тихо сказала: — Не через дверь. Все повернулись к ней. Она держалась за перила обеими руками, будто её шатало. — Через вещь. Если в одежде был путь, он не ломает дом. Он просто раскрывается там, где человек сам соглашается идти. Гермиона медленно посмотрела на кровать. Дорожная мантия Ливии висела на стуле. Они все видели её весь вечер. Серая, измятая, с тёмной подкладкой. Обычная на вид, дорогая, но без явных рун. Сейчас подкладка была распорота изнутри. Аккуратно. Тонко. Не ножом. Швом, который сам разошёлся, когда получил нужное слово. Гермиона подошла и коснулась ткани. Мантия была тёплой. Не от тела. От магии. И на внутренней стороне подкладки проступал белый нарцисс, вышитый так мелко, что днём его можно было принять за случайный узор. Панси побледнела. — Этого не было. — Было, — сказала Мириам. — Просто спало. Гермиона сжала ткань в пальцах. Перед глазами встали руки Ливии. Следы на запястьях. Зеркало. Голос жениха. Белое пламя. Женщина в кремовых перчатках. И собственная фраза: дверь будет не заперта. Свобода могла быть дверью. А могла быть швом, который кто-то заранее вшил в подкладку и ждал, когда человек сам произнесёт нужное «да». Панси резко направилась к выходу. — Я найду её. — Куда ты пойдёшь? — К Роули. — Одна? — Я не настолько глупа. — Панси. Она обернулась. На лице не было насмешки. Только страх, который она так быстро превратила в злость, что почти успела скрыть. — Если он получит её раньше нас, она завтра сама скажет, что всё было добровольно. Послезавтра подпишет, что Дом стекла удерживал её силой. Через неделю выйдет к гостям в платье с высоким воротом и будет улыбаться так, что все скажут: смотрите, бедная девочка оправилась после похищения. — А если она действительно сама пошла? — Тогда я извинюсь перед ней, когда найду. Можешь записать это как историческое событие. Панси ушла. Сара заплакала тихо, отвернувшись к стене. Мириам не утешала. Просто положила руку ей на плечо. Гермиона стояла с мантией в руках и чувствовала, как Дом стекла вокруг неё молчит. Не виновато. Дом не умел вину. Но он выпустил Ливию, потому что защита была построена против чужого насилия, а не против согласия, которое кто-то заранее сделал больным местом. На столе в нижней комнате остался лист с Ливиным кровавым отпечатком. На стуле — мантия с белым нарциссом в подкладке. На подушке — треснувшее зеркало с фразой, от которой хотелось содрать кожу с чужих красивых слов: Ты сама сказала, что хочешь. Гермиона подняла мантию и поняла, что на ткани есть ещё следы. Не видимые. Тактильные. Магия под пальцами шла неровно, будто ткань помнила руки: те, что надевали, те, что держали, те, что вшивали путь, те, что связывали запястья, те, что гладили плечи и говорили «я не заставляю». — Мириам, — сказала она тихо. — Что? — Мне нужно платье Ромашки. Мириам медленно посмотрела на неё. — Сейчас? — Да. — Ты едва стоишь. — Потом будет поздно. Гермиона не отрывала взгляда от мантии. — Если ткань помнит руки, я хочу знать, кто именно прикасался к первой девушке до того, как она оказалась у нас. И кто вшил путь во вторую. Сверху, из комнаты опасных предметов, донёсся короткий сухой треск. Не музыка. Не удар. Скорее смех ткани, которая слишком долго ждала, когда на неё наконец посмотрят правильно. Гермиона сжала мантию сильнее. — Хватит, — сказала она уже не людям, а дому, платью, Ордену, Роули, Малфоям, всем этим проклятым красивым системам, которые умели делать из чужого «да» верёвку. — Теперь будем смотреть на руки. И где-то в верхней комнате, за железными скобами и серебряными точками, платье первой сбежавшей девушки тихо зашуршало, будто услышало собственный приговор.