Глава 37. Там, где свет не спрашивает разрешения

К вечеру Дом стекла перестал быть домом и стал местом, где люди пытались удержать ночь руками. Это не было похоже на подготовку к ритуалу, хотя на столах лежали пергаменты, на полу проступали защитные круги, Сара уже третий раз проверяла дыхание Вивиан, а Панси, полулёжа на диване с видом аристократки, которую смертельно оскорбила необходимость быть живой, диктовала письма быстрее, чем Блейз успевал ставить печати. Это было похоже на осаду. Только враг стоял не за воротами, а в самих словах: согласие, кровь, голос, ключ, невозможный союз, три ночи. Снаружи дождь шёл так плотно, будто Лондон решил смыть брачный сезон вместе с мостовыми, каретами, газетчиками и мужчинами, которые слишком долго называли насилие порядком. Вода стекала по стеклу мутными дорожками, собиралась в углах рам, капала на подоконники, пахла сыростью, копотью и мокрой шерстью. В прихожей сушились чужие мантии. У двери стояли две пары женских туфель, одна с оторванной пряжкой, другая испачканная глиной до щиколоток. Их принесли днём вместе с записками от девушек, которые больше не могли прийти сами. Записки лежали у Гермионы в комнате. Она пока не перечитывала их. И так помнила. Мой отец усилил клятву после бала. Мать сказала, что лучше забыть страх, чем опозорить дом. Если завтра будет способ, скажите, куда идти. Я не знаю, хочу ли разорвать договор, потому что уже не помню, хотела ли его заключать. Последняя записка была хуже всех. В ней не было крови, угроз и красивой трагедии. Только аккуратный почерк хорошей чистокровной девушки, которую с детства учили писать ровно даже тогда, когда внутри всё рушится. Гермиона держала этот лист утром и думала, что Гелена именно этим и будет бить. Не лозунгом. Не чашей. Не белыми платьями. А вопросом, на который невозможно ответить чисто: сколько женщин должны ждать, пока Гермиона Грейнджер подберёт правильную форму спасения? На кухонном столе лежали правила. Теперь уже не черновик. Панси переписала их на плотный пергамент с таким количеством язвительных комментариев на полях, что Андромеда в какой-то момент сказала, что если новая женская власть начнётся с почерка Паркинсон, мужчины капитулируют просто от головной боли. Нарцисса, к всеобщему неудобству, осталась. Не как хозяйка, не как святая, не как женщина, которой все должны были уступать место. Она сидела у дальнего края стола, пила холодный чай и проверяла старые формулы так спокойно, будто не видела, как её собственный миф трескается под пальцами молодых женщин. Драко почти не говорил. Он весь день ходил между кухней, гостиной и коридором наверху, где Ромашкино платье шуршало за закрытой дверью. Несколько раз Гермиона ловила его взгляд на карте Панси. Точнее, не на карте, а на той серой строке, которая так и осталась недописанной: Невозможный союз требует добровольного явления. Он смотрел на неё без страха. Это было хуже. Страх ещё можно было бы назвать. А в нём была усталость человека, который уже понял, что выбор не перестаёт быть выбором только потому, что все ждут от него удобного ответа. Ближе к девяти вечера Вивиан снова закричала. Не громко. Коротко, сдавленно, как будто крик успел начаться в груди, но клятва схватила его за горло и перекусила на середине. Сара бросилась к ней первой. Гермиона — следом. Драко вошёл в комнату последним и остановился у двери, ожидая разрешения, хотя Вивиан уже научилась кивать ему быстрее, чем старой боли. Кольцо срасталось. Серебро под бинтом стало горячим. Когда Сара разрезала повязку, запахло палёной кожей и металлом, и Гермиона на секунду увидела не палец, а маленький замкнутый круг ада: распухшая плоть, тонкая линия серебра, ушедшая почти полностью под кожу, жёлтая сукровица у края раны, тёмные прожилки проклятия, которые расходились от кольца к запястью, как корни. Вивиан сидела на кровати, прижав свободную руку к животу, и смотрела на свой палец так спокойно, что Гермионе стало страшнее, чем от любого крика. — Оно тянет, — сказала Вивиан. Сара наклонилась ближе. — Куда? — В горло. И ниже. Как будто меня прошивают изнутри. Гермиона увидела, как на шее снова проступают буквы. Не все. Только одна строка. НЕ ПОМНИТЬ ПОСЛЕ. — Нет, — сказала Вивиан. Буквы вспыхнули. Она выгнулась, ударившись затылком о стену, ногти свободной руки вцепились в простыню, и ткань треснула по шву. Сара выругалась так грязно, что даже Панси, появившаяся в дверях на плече Блейза, одобрительно подняла бровь. — Не держите её силой, — сказала Гермиона. — Только плечи. Вивиан, смотрите на меня. — Я смотрю. — Скажите имя. — Ви… — Она закашлялась, кровь выступила на нижней губе тонкой блестящей линией. — Вивиан. — Ещё. — Вивиан Селвин. — Что вы хотите помнить? Девушка стиснула зубы. Буквы на горле начали двигаться, сползая ниже, под ворот рубашки. — Я… не… согласилась. Драко сделал шаг вперёд. — Внешний контур? Гермиона кивнула. Он опустился рядом, не касаясь Вивиан, положил палочку на край кровати и произнёс старую формулу так тихо, что слова почти утонули в шуме дождя. Серебро на пальце дёрнулось. Вивиан вскрикнула, на этот раз громче, живее, и по простыне сразу пошли тёмные пятна: кольцо прорезало плоть изнутри, будто пыталось выбраться не наружу, а глубже. Сара прижала к ране лечебную салфетку, и Гермиона ударила чарами по паузе между двумя движениями букв. Не по запрету. По дыханию. Точно туда, где вчера Нарцисса научила искать место, ещё не занятое договором. Вивиан вдохнула с таким звуком, будто воздух был острым. Потом её вырвало. Не едой. Кровью и чёрной слизью, густой, с металлическим запахом. Сара успела подставить таз, но часть всё равно попала на простыню, на рукав Гермионы, на пол. Вивиан дрожала, задыхалась, пыталась извиниться, и от этого Гермионе хотелось разбить что-нибудь тяжёлое о стену. — Не смейте, — сказала она резко. Вивиан подняла мутные глаза. — Что? — Извиняться. Девушка судорожно кивнула. Панси из дверей сказала тихо: — Запишите время приступа. Гелена должна знать, что её три ночи — красивое враньё. У некоторых нет даже одной. — Я запишу, — сказала Нарцисса. Она стояла за Панси, в сером платье, с лицом, на котором не осталось ничего святого. Только женщина, которая слишком хорошо знала, как выглядит договор, когда перестаёт притворяться традицией и начинает жрать человека живьём. Вивиан, ещё дрожа, вдруг посмотрела на Драко. — Вы не обязаны. Он понял сразу. — Знаю. — Если они будут говорить, что вы обязаны из-за нас. — Я знаю. — Всё равно не обязаны. Драко опустил взгляд. — Спасибо. — Не благодарите, — сказала она хрипло. — Я просто не хочу быть причиной ещё одной клетки. Гермиона почувствовала, как эти слова проходят через комнату медленно, как тонкая проволока через кожу. Никто не ответил. Даже Панси. Позже, когда Вивиан уснула под обезболивающими чарами, Сара вышла в коридор, прислонилась спиной к стене и закрыла лицо руками. — Я ненавижу браки, — сказала она глухо. Мириам, стоявшая рядом с кувшином воды, ответила: — Поздравляю. Ты наконец догнала здравый смысл. — Я серьёзно. — Я тоже. — Её палец гниёт вокруг договора, Мириам. Гниёт. Не метафорически, не светски, не политически. Там мясо уже не понимает, что должно быть живым. А завтра они будут стоять в белых платьях и говорить о свободе. — Будут. — И мы пойдём туда. — Пойдём. Сара отняла руки от лица. — Мы идиоты? Мириам посмотрела на неё спокойно. — Нет. Мы просто остались последними людьми в комнате, где все остальные уже выбрали легенду. ⸻ Гермиона поднялась к себе после полуночи. Не потому что всё было готово. Ничего не было готово. Правила лежали на столе, но правила не останавливали женщин с чашами, если у тех дрожали руки и горели глаза. Нарцисса отправила три письма старшим участницам Круга и получила один ответ: пустой лист с отпечатком белого цветка. Андромеда назвала это «вежливым посылом к чёрту» и ушла проверять защиту заднего входа. Панси потеряла сознание ближе к одиннадцати, на середине фразы о том, что Гелена всегда была слишком хороша в постановке чужих страданий; Блейз унёс её наверх молча, с лицом человека, который не простит ей даже смерть, если она попробует использовать её как эффектный выход. Драко исчез на час. Вернулся мокрый от дождя, с разбитой костяшкой на правой руке и без объяснений. Гермиона увидела кровь на его пальцах, но не спросила сразу. Иногда вопросы были способом удержать, а она обещала не держать. Позже Мириам сказала, что у боковой стены нашли мужчину с гербом Эйвери на застёжке, сломанным носом и очень убедительным обещанием больше не подходить к Дому стекла без официального приглашения. Гермиона не стала спрашивать, кто именно его убедил. Теперь она стояла у окна своей комнаты, в одной рубашке и тёмной юбке, которую так и не сняла с утра, и смотрела, как дождь размазывает свет фонарей за стеклом. Комната пахла холодным воском, мокрой тканью, старой бумагой и железом. На столе лежала копия правил. Рядом — письмо Гелены. Рядом — записка Вивиан, написанная уже здесь, в Доме стекла, левой рукой, неровно, почти детски: Если утром я начну забывать, скажите мне, что я не согласилась. Гермиона перечитала её один раз. Потом второй. Потом сложила и убрала в карман. В дверь постучали. Она не обернулась. — Входи. Драко вошёл тихо. Его рубашка была сухой, но волосы ещё оставались влажными у висков. На правой руке костяшки были обработаны, скорее всего, Сарой, потому что только Сара могла наложить лечебные чары так грубо, будто одновременно лечила и осуждала. На ладони всё ещё виднелась красная линия от белой нити, парная к той, что оставалась у Гермионы. Он закрыл дверь. Не запер. Просто закрыл. Это оказалось важно. — Вивиан спит, — сказал он. — Я знаю. — Сара сказала, что до утра приступов быть не должно. — Сара врёт, когда хочет, чтобы люди хотя бы три часа не сошли с ума. — Да. Но врёт уверенно. Гермиона почти улыбнулась. Почти. Они стояли на расстоянии нескольких шагов, и это расстояние было набито всем, что они не могли сказать днём: предложением исчезнуть, отказом, обещанием не заставлять, кровью Вивиан, серой строкой на карте, белым ритуалом, который утром мог начаться с их согласия или без него. В комнате не было ни свечей для красоты, ни музыки, ни вина, хотя Гермиона подумала, что вино сейчас, возможно, помогло бы хуже думать и лучше дышать. Драко посмотрел на её руку. — Болело? — Нет. — Не ври. — Болело. — Сейчас? — Терпимо. Он подошёл ближе и протянул руку. Не взял. Ждал. Гермиона положила свою ладонь в его. Он смотрел на ожог несколько секунд, потом провёл большим пальцем рядом с красной линией, не по ней. Осторожность была почти невыносимой. От грубости легче защищаться. От осторожности — нет. — У меня есть зелье от ожогов, — сказал он. — Конечно, у тебя есть зелье от ожогов. У Малфоев, наверное, есть фамильный погреб с составами на случай любой разновидности семейного ужаса. — Почти. От ужина с тётей Беллой, например, ничего не помогало. Фраза вышла сухой. Но за ней стояло детство. Гермиона посмотрела на него. — Это была шутка? — Плохая. — Да. — Извини. — Не надо. Он отпустил её руку, достал из кармана маленький пузырёк и поставил на стол. Гермиона не взяла его сразу. — Ты ударил человека Эйвери? — Да. — Сильно? — Недостаточно, чтобы Сара читала мне лекцию о внутреннем кровотечении. — Драко. — Я не убил его. — Это не ответ на вопрос. Он устало усмехнулся. — Сломал нос. Возможно, пару рёбер. Он пытался поставить следящее проклятие у стены и сказал, что Вивиан всё равно вернут, потому что «дом не отпускает имущество». Я решил, что его лицо слишком целое для такой философии. Гермиона закрыла глаза. — Ты понимаешь, что завтра это могут использовать? — Завтра они могут использовать моё дыхание. Пусть становятся в очередь. — Ты не должен был идти один. — Я знаю. — Но пошёл. — Да. — Потому что злился? — Потому что хотел ударить кого-то, кто точно заслуживает, пока не ударил стену рядом с тобой. Она открыла глаза. Он сказал это спокойно. Слишком спокойно. — Ты хотел ударить стену рядом со мной? — Нет. Я хотел исчезнуть. Потом хотел остаться. Потом хотел, чтобы ты сказала, что всё это слишком грязно и мы всё-таки уйдём. Потом хотел, чтобы Вивиан перестала смотреть на меня так, будто даже мой отказ может её убить. Потом хотел ударить что-нибудь, потому что я, как выясняется, не слишком развит в области здорового проживания бессилия. — Здоровое проживание бессилия вообще переоценено. — Скажешь это Саре. Она будет счастлива. Гермиона прислонилась к столу. — Я не знаю, что будет утром. — Никто не знает. — Нарцисса делает вид, что знает чуть больше. — Мать делает вид, что знает чуть больше, даже когда входит в комнату без окон и пола. — Панси думает, что Гелена всё равно начнёт. — Панси любит быть права заранее. — А ты? Драко посмотрел на дождь за окном. — Я думаю, что Гелена начнёт, если увидит, что зал за ней. Думаю, мать попытается остановить её так, чтобы не расколоть Орден окончательно. Думаю, Панси будет ждать момента, когда можно перехватить смысл. Думаю, ты попытаешься дать каждой женщине голос и возненавидишь себя за каждую, кто не сможет им воспользоваться. — А ты? Он повернулся к ней. — А я буду рядом, пока сам не скажу нет. Гермиона кивнула. — Хорошо. — Не благодаришь? — Ты сам запретил. — Умная. — Иногда. Они замолчали. Дождь стучал по стеклу, по крыше, по жестяному водостоку за окном. Где-то внизу скрипнула половица. Возможно, Мириам. Возможно, Сара. Возможно, Дом стекла просто не мог спать, пока в нём лежали люди, которых утром снова попытаются вписать в историю. Драко сказал: — Я не хочу, чтобы завтра было последним разом, когда я могу выбрать тебя без свидетелей. У Гермионы внутри что-то болезненно сжалось. — Не говори так. — Почему? — Потому что я сейчас не выдержу красивого прощания. — Я не умею красиво. — Врёшь. — Умею дорого. Это другое. Она всё-таки улыбнулась. Ненадолго. Он подошёл ближе. Не резко, не с той злостью, которая раньше часто заменяла им честность, а медленно, давая ей время отступить. Гермиона не отступила. Она смотрела на него снизу вверх, на мокрые пряди у виска, на тень под глазами, на рот, который слишком часто говорил правильные ядовитые вещи вместо простых нужных, на горло, где бился пульс. Он поднял руку и коснулся её щеки тыльной стороной пальцев, почти неловко, будто давно умел прикасаться с желанием, но всё ещё учился прикасаться без права. — Скажи, если нет, — сказал он. Гермиона выдохнула. — Я скажу. Он наклонился и поцеловал её. Не как тогда, в коридоре, когда поцелуй можно было назвать проверкой магии. Не как после нападения, когда страх и злость ломали их быстрее, чем они успевали думать. Не как в те ночи, которые потом оставляли слишком много недоговорённого между простынями. Сейчас поцелуй был медленнее и страшнее именно потому, что в нём не было оправдания. Только их рты, их дыхание, усталость, дождь и знание, что утром любые чужие руки снова попробуют назвать это полезным. Гермиона вцепилась в его рубашку. Ткань была тёплой от тела, грубой под пальцами, пахла дождём, дымом и горьким зельем для ран. Драко тихо вдохнул, когда она потянула его ближе, и этот звук ударил ей под кожу сильнее любых слов. Он обнял её за талию, осторожно сначала, потом крепче, когда она сама прижалась к нему. Между ними всё ещё были ожоги на ладонях, синяки последних дней, чужая кровь, которую не до конца вывели из рукава её рубашки, и все правила, которые они сами написали, чтобы не превратить желание в ещё один вид власти. — Дверь, — прошептала она у его рта. Он замер. — Что? — Запри. Драко посмотрел на неё. И только потом повернулся, провёл палочкой по замку, наложил защиту не от мира, а от случайного входа, от шороха платья, от дома, который слишком много слышал. Гермиона ждала, чувствуя, как дрожат пальцы, и злилась на эту дрожь, пока он снова не оказался рядом. — Ты уверена? — спросил он. — Да. — Потому что завтра… — Не из-за завтра. — Гермиона. — Да, завтра мы можем выйти другими. Да, нас могут попытаться поставить в центр обряда. Да, это может быть последняя ночь до чего-то, после чего ничего не вернётся на место. Но я не хочу, чтобы сейчас было только из-за страха. Я хочу тебя. Не символ. Не ключ. Не доказательство. Тебя. Он закрыл глаза. На секунду. Как будто эти слова оказались почти больнее отказа. Потом поцеловал её снова, и на этот раз в нём сорвалось что-то удерживаемое весь день. Не жестокость. Не грубость ради грубости. Скорее отчаянная необходимость убедиться, что она здесь, живая, тёплая, отвечающая, не вписанная пером в пергамент и не поставленная в центр чаши. Его ладонь легла ей на затылок, пальцы вошли в волосы, другой рукой он прижал её к себе так, что она почувствовала каждую линию его тела через одежду. Гермиона ответила так же, без красивой осторожности, с той злостью к миру, которая наконец нашла место, где не надо было никого спасать. Они раздевались медленно и неловко. Не потому что не знали друг друга, а потому что сейчас любое движение требовало нового согласия, не сказанного громко, но услышанного кожей: здесь можно, здесь остановись, здесь ближе, здесь не прячься. Драко расстегнул пуговицы на её рубашке, задержался у пятна крови на рукаве, коснулся его губами так кратко, будто хотел забрать из него чужую боль и понимал, что не имеет права. Гермиона стянула с него рубашку, увидела белую линию на запястье, старые шрамы, следы войны, следы семьи, следы сегодняшней драки на костяшках, и провела пальцами по плечу, не спрашивая о каждом. Он вздрогнул. — Больно? — Нет. — Врёшь? — Не в этот раз. Холодные простыни приняли их слишком резко. Гермиона тихо выругалась от холода, и Драко почти рассмеялся ей в шею, коротко, слабо, так по-человечески, что у неё защипало глаза. Потом смех исчез, потому что её ладони скользнули по его спине, а его рот нашёл место под её челюстью, где пульс бился быстро, предательски, живо. Он не торопился, хотя в нём было напряжение, почти дрожь, будто каждая сдержанность давалась не из холодности, а из уважения к границе, которую он больше не хотел переступать даже случайно. Гермиона сама притянула его. — Не обращайся со мной как со стеклом. Он поднял голову. — Ты живёшь в Доме стекла. Формулировка сама просилась. — Малфой. — Я понял. — Нет. Не понял. Я не хочу, чтобы ты боялся меня тронуть. — А я не хочу завтра узнать, что взял больше, чем ты хотела дать. Она смотрела на него в темноте, где свет от окна ложился на лицо серыми полосами. — Тогда спрашивай. Он провёл рукой по её боку, остановился на талии. — Так? — Да. Ниже. — Так? Она выдохнула резче. — Да. Он наклонился к ней, и дальше слова стали реже, потому что тело говорило проще и честнее, чем они умели днём. Дождь за окном заглушал слишком громкое дыхание. Простыни согрелись под ними, смялись, сбились к ногам. Гермиона чувствовала его руки, рот, тяжесть, тепло, осторожность, которая постепенно переставала быть страхом и становилась вниманием. Она отвечала не мягко, не красиво, а живо: с пальцами в его волосах, с короткими сорванными вдохами, с тихой руганью, когда он слишком долго удерживал себя на грани её просьбы, с тем злым, почти болезненным желанием быть не святой, не свидетельницей, не спасительницей, а женщиной, которую не надо объяснять через пользу. Когда он вошёл в неё, они оба замерли. Не потому что это было впервые. Потому что сейчас это не могло спрятаться за срывом, страхом, спором, проверкой, ошибкой или ночной слабостью. Это был выбор. Не для обряда. Не для карты. Не для старых клятв, которые жадно слушали за стенами мира. Только для них двоих — и от этого почти страшный. Драко упёрся лбом в её плечо. — Скажи. Она поняла. Обняла его крепче. — Да. Он выдохнул ей в кожу, и движение пошло дальше, медленное сначала, потом глубже, срывая с них остатки слов. Не было ничего чистого в смысле невинности. Были пот, соль на губах, мокрые волосы у висков, красная линия ожога на её ладони, его пальцы, переплетённые с её пальцами рядом с подушкой, сдержанные стоны, которые они всё равно не могли удержать, и дождь, который бил в стекло так, будто хотел войти свидетелем и не мог. Гермиона несколько раз закрывала глаза и снова открывала, потому что хотела видеть его лицо, когда контроль окончательно переставал быть бронёй и становился доверием. Он целовал её после каждого сорванного вдоха. Не нежно в привычном смысле. Слишком голодно для нежности. Но внимательно. Как будто запоминал не тело отдельно, а то, что она здесь не исчезает, не превращается в знак, не растворяется в чужом требовании. Она держалась за него так крепко, что утром, наверное, на его коже останутся следы. Её это не остановило. Его тоже. В какой-то момент Драко тихо, почти зло сказал её имя, и Гермиона, уже на грани, подумала, что пусть хоть одна магия в этом проклятом мире услышит имя как имя, а не как условие. Потом всё стало проще. И тяжелее. Её тело выгнулось ему навстречу, удовольствие ударило не светом, не красивой волной, а горячим, резким разломом, от которого она зажала рот плечом Драко и всё равно издала звук, слишком живой для этой комнаты. Он сорвался следом, с глухим выдохом, почти рычанием, прижимаясь к ней так крепко, будто несколько секунд мог позволить себе не держать ни фамилию, ни мать, ни старые клятвы, ни даже собственное имя отдельно от тела. После они долго не двигались. Не сразу стало понятно, где заканчивается его дыхание и начинается её. Холод вернулся не сразу, сначала только по краям: у открытого плеча, у ступни, выбившейся из-под одеяла, у влажной пряди на виске. Драко перекатился на бок, но не ушёл далеко. Гермиона лежала рядом, чувствуя липкую усталость между бёдрами, тяжесть в мышцах, слабую боль от слишком крепких пальцев на талии и странное, почти злое облегчение от того, что тело хотя бы на время перестало быть задачей. — Ты жива? — спросил он. — В основном. — Это лучше, чем обычно. — У тебя ужасные стандарты. — Ты их понизила. Она фыркнула. Потом тишина снова стала серьёзной. Драко натянул на них одеяло. Гермиона повернулась к нему, уткнулась лбом в его ключицу. Он погладил её по волосам. Движение было неловким, непривычным и поэтому почти опасным. В нём не было страсти, за которую можно спрятаться. Только забота, от которой хотелось либо остаться, либо сбежать первой. — Завтра, — сказала она. — Не начинай. — Надо. — Ненавижу это слово. — Я тоже. — Тогда не надо. — Драко. Он вздохнул. — Да. Завтра. — Если я начну соглашаться не потому, что хочу, а потому что они будут давить… — Я остановлю. — Даже если это будет выглядеть так, будто ты мешаешь спасению? — Да. — Даже если меня будут ненавидеть? — Тебя и так будут ненавидеть. Не вижу смысла экономить. Она подняла голову. — Это было почти утешение? — Я учусь. — Плохо. — Сама выбрала. — Я не выбирала твои навыки поддержки. — Зато выбрала остальное. Он сказал это тихо, но Гермиона всё равно почувствовала, как внутри дрогнуло. — Да. Он коснулся её подбородка. — А если я начну соглашаться, потому что Вивиан будет смотреть на меня? — Я остановлю. — Даже если это будет выглядеть так, будто ты не даёшь мне стать лучше? — Ты не становишься лучше, когда тебя используют. Он долго смотрел на неё. — Повтори. — Ты не становишься лучше, когда тебя используют. — Ещё. Она поняла, как Вивиан понимала днём: иногда человеку нужно, чтобы за него удержали фразу, пока он сам ещё не умеет. — Ты не обязан становиться ключом к чужой свободе. Даже если можешь. Драко закрыл глаза. Его лицо в темноте стало моложе. Не мягче. Просто на секунду беззащитнее. — Спасибо. — Не благодари. — Это портит дисциплину? — Именно. Он тихо рассмеялся, и этот смех ушёл ей в кожу, под рёбра, туда, где весь день жила боль. Они снова замолчали. Потом говорили кусками, как люди, у которых слишком мало ночи и слишком много утра впереди. О Вивиан. О том, что кольцо нужно будет удерживать до обряда, если она выберет разрыв. О Гелене, которая наверняка уже собирает женщин в Доме Лавинии. О Нарциссе, которая слишком поздно принесла правду, но всё-таки принесла. О Панси, которая, возможно, действительно хочет власти и поэтому видит её грязь честнее многих. О Доме стекла, который утром может стать или началом новой защиты, или местом, откуда ушли двое самых удобных символов и не вернулись прежними. — Ты боишься? — спросил Драко. Гермиона подумала. — Да. — Чего больше? — Что я не отличу ответственность от самопожертвования. — А я? — Что ты не отличишь выбор от привычки платить собой. Он усмехнулся без веселья. — Прекрасная пара. — Мы не пара для их обряда. — Нет. — Но мы… Она не договорила. Драко не стал помогать красивым словом. И хорошо. Он только притянул её ближе, так что её спина легла к его груди, его рука — ей на живот, осторожно, без притязания, просто как якорь. За окном дождь начал стихать. Дом тоже стал тише. Возможно, все наконец уснули. Возможно, просто устали бояться вслух. Гермиона провалилась в сон не сразу. Сначала она долго лежала с открытыми глазами, смотрела на серый прямоугольник окна и слушала, как Драко дышит у неё за спиной. Его дыхание было неровным, он тоже не спал. Но никто из них не сказал этого. Иногда притвориться спящими было единственным способом дать друг другу покой. Уже под утро, когда дождь стал совсем мелким, а небо за стеклом начало светлеть грязным, водянистым светом, Гермиона почувствовала, как что-то коснулось её ладони. Сначала она решила, что это пальцы Драко. Но его рука лежала у неё на животе. Тяжёлая. Тёплая. Настоящая. Гермиона открыла глаза. В комнате было почти светло. Серый рассвет расползался по стенам, показывая смятые простыни, брошенную у стула рубашку, пузырёк от ожогов на столе, письмо Гелены под прессом из книги и их две палочки рядом на тумбе. Никаких цветов в комнате не было. Она знала это точно. Вчера не было ни одного цветка. Ни белого, ни чёрного, ни живого, ни сухого. Но в её ладони лежал белый лепесток. Маленький. Влажный. Холодный, будто его только что принесли из дождя. Гермиона медленно села, стараясь не разбудить Драко, но он проснулся сразу. Возможно, не спал вовсе. — Что? — спросил он хрипло. Она раскрыла ладонь. Он увидел лепесток. И лицо его изменилось. Не испугом. Узнаванием. Белый лепесток лежал на красной линии ожога, точно поверх места, где вчера нить пыталась написать её имя. Несколько секунд ничего не происходило. Потом лепесток начал темнеть по краям, не чернеть, как сожжённый, а наливаться тонкой красной прожилкой, будто впитывал кровь, которой не было. На столе под книгой шевельнулось письмо Гелены. Сверху, за дверью, Ромашкино платье тихо зашуршало. Не предупреждая. Считая. Драко сел рядом. — Это не мать. — Я знаю. — И не Гелена. Гермиона смотрела на лепесток. — Тогда кто? Ответ пришёл не голосом. На внутренней стороне лепестка проступили буквы, тонкие, почти прозрачные: Утром Дом Лавинии откроет двери только тем, кто уже выбран. Ниже, медленно, как проступает синяк после удара, появилась вторая строка. Выбраны вы. Гермиона сжала лепесток в ладони. Он был холодным. Живым. И совершенно чужим.