ПРОЛОГ

      2005 год.       Машина хранит двоих, но миру явлен лишь один.       Молодая девчонка опустила ладонь на руль, сжимая нижнюю часть. Её голые ступни упираются в педали. Взгляд опущен, тёмные волосы растрёпаны так, словно по ним ураган прошёлся. В машине было холодно, и ей пришлось укутаться в чёрную куртку до линии ремня своих излюбленных джинсов клёш от колен. Ремень коричневого цвета, такого тёплого оттенка, причём казался мужским, а не женским, будто его действительно сняли с брюк мужчины.       На переднем сиденье рядом с ней сидел мужчина с кофе в руке. Он делал глоток и смотрел вдаль; камеры ловили его брутальный вид: овал лица с чётко выраженными скулами, глаза тёмно – карого цвета, брови густые, расслабленные, лёгкая щетина и солнцезащитные очки — совместно с лёгкой чёрной рубашкой одеяние совершенно не подходило под столь холодную погоду. На ногах — идеальные стрелки классических тёмных брюк, чёрный ремень чуть тоньше, чем у девчонки.       Он понимал, что дочь совсем ещё ребёнок, но у них не было иного выхода, кроме как сбить их с собственного следа. Казалось, агенты ступали прямо им на пятки, не стесняясь открыто следить за ними по камерам видеонаблюдения, где светился лишь мужчина — для безопасности всей семьи. Ни в кого, кроме неё, не верил так же сильно, как сейчас. Отец не пытался себя обмануть, он знал.       — Готова забыть? — мужчина нарушает тишину, когда дочь крепче сжимает руль в своей руке. Он открывает дверь и ставит бумажный стаканчик с недопитым кофе на тротуар рядом с машиной. Жест обозначал то, что время больше тянуть нельзя — пора действовать.       А ей чертовски не хотелось расставаться с отцом.       Вместе с открытой дверью в салон заходит резкий холодный ветер, наполняя воздух своей унылой холодрыгой, заставляя прикрыть глаза и мечтать о том, чтобы провалиться в сон, пока щёки ласкала мерзлота. По её мнению, было в этом что – то уютное. Дуновения ветра прекратились, когда мужчина снова захлопнул дверь, и всё ещё не глядел на неё.       — Да, — это слово она выдыхает. Такое короткое, всего – то две буквы, но столько значащее. Девчонка бы никогда не поверила, что одно незначительное «да» способно перевернуть всю её жизнь, заставить начать с нуля, и этим выдохом готовит её к прощанию с отцом.       — Я верю в тебя, Арли, даже если ты сама не готова поверить в себя, — он бросает это, не поворачивая головы. Взгляд тёмных омутов направлен вперёд, смотрел так, словно поглощал столб впереди, хотя сам кинул незаметный взгляд на зеркало заднего вида: как раз позади была расположена одна из камер.       Мимолётный красный огонёк загорелся на секунду и потух.       Сигнал.       — Ты справишься, — его одобрение.       Пора начинать прощаться с прежней жизнью, возводить черту между детской любовью и взрослой решимостью. Прямо сейчас она делила свою жизнь на «до» и «после», пусть и не вспомнит ничего конкретного из этого мнимого поля с названием «после». Но если отец верил в неё, значит, так и должно быть, значит, она сможет разобраться.       Они ехали прямо по мосту на бешеной скорости: девчонка вдавливала педаль прямо в пол. Она умудрялась виртуозно лавировать между встречными машинами и теми, что ехали в одном направлении с ними. Отец научил не только водить — он научил всему, что знал сам, потому что не мог пустить дочь в самостоятельное плавание, можно сказать, в сольную карьеру, без парочки отточенных до боли и мозолей по всему телу трюков.       На фоне, высоко в небе над мостом, — яркий закат, который словно и символизировал то, что они вытворяли со своей жизнью, со своей карьерой, которая канет в бездну в самом что ни на есть прямом смысле этого слова. Одна её ошибка могла обозначать полный провал всей миссии, хотя и конкретного плана у них не имелось: всё зависело от неё и от того, насколько она была готова ко всему, что ожидало её. Алые линии, словно капли по холсту, растеклись на голубом небе, смешиваясь с тёплым оранжевым и другими жёлтыми тонами, пока само солнце постепенно опускалось под горизонт, скрывая свои последние еле тёплые лучи, прежде чем через пару часов заставить город погрузиться во тьму, где на его место взойдёт мерцающая луна, что еле указывала ночным странникам их путь.       Девчонка видела в паре метров обрыв, к которому они летели с бешеной скоростью. Мимолётно глянула на отца, у которого ни единый мускул на лице не дрогнул: он просто смотрел вперёд, отдавая свою жизнь в руки дочери, что так не хотела подводить родителя, не хотела и вовсе с ним расставаться и начать свой путь, который предназначен ей. Она должна была выполнить свою миссию, и от осознания этого у неё пальцы подрагивали на руле, но она старательно сдерживала свою дрожь и прятала страх в своих глазах, чтобы не казаться отцу слабачкой и просто неверным решением.       Останавливаться уже поздно.       — Арли. — пауза — Арли, ты дочь гений преступного мира – пользуйся этим — на словах отца она резко крутанула руль в сторону, и машина слетела с обрыва. Колёса ещё крутились без надобности, ведь почва под шинами исчезла, отрезая их от жизни.       Машина летела вниз; их тела должны были инстинктивно поддаться вперёд, но они сдерживали себя ремнём безопасности. У них имелась единственная инструкция в голове, что касалась только начала пути: во время кратковременного полёта держаться за ремни, быть наготове выдернуть их, когда они погрузятся в воду, зная, что те люди уже выехали за ними.       Машина погрузилась под воду, и, расстегнув свой ремень, девчонка открыла бардачок, принимаясь ковырять в нём рукой. Нащупала уже готовый шприц с заранее введённой жидкостью. Её глаза в последний раз зацепились за отца — так мимолётно, но пытаясь запомнить его лицо в деталях, до каждой еле заметной морщинки, когда он хмурил брови. Но сейчас отец расслаблен, словно уже знал, что она справится со всеми испытаниями, что были ей уготованы судьбой, о которых она даже подозревать не смела.       Девчонка сжала шприц в своих руках; казалось, что она его раздавит и оттуда выльется вся жидкость, польётся вниз в и без того постепенно наполняющийся водой — словно специально так медленно, оттого и мучительно — салон. Снова закрыла глаза и, уже не думая, резким движением воткнула иглу в шею, надавливая на рукоятку, чтобы вся смесь попала то ли прямиком в вены, то ли мимо. Она даже толком не чувствовала иглу, потому что страх полностью овладел ею, заставляя с головой нырять в пучину бесконечной неуверенности и опаски подвести отца.       Перед глазами всё постепенно размывается, и она уже не видит того, что делает её отец. Слышит глухой звук, будто от удара, и веки, наполненные свинцовой тяжестью, сами собой закрываются, после чего она медленно поддаётся вперёд, и её голова сразу же ложится на руль. ***       Ей было холодно — она запомнила, что должно быть холодно.       Девочка до сих пор куталась в чёрную куртку, что была ей довольно велика. Так она сразу смекнула, что это совершенно не её вещь, к тому же пахла кедром. Она тёрла ногти двух ладоней друг о друга, словно желала согреться, но это явно не выйдет таким способом. Откинулась на спинку стула, опустила взгляд на пальцы, а веки всё так же безжалостно слипались, словно она не спала несколько суток.       — Ты молчаливая… — произносит девушка напротив со скрещёнными на груди руками; пальцы её касались локтя другой руки.       Девочка поднимает взгляд и встречается с зелёными глазами — цвета весенней травы, только заново растущей, не успевшей толком и насытиться цветом. Но какими бы ни были тёплые представления, взгляд являлся холодным и отточенным профессионализмом. Такой взгляд вырабатывается только с годами практики. Рыжие локоны струились по плечам, не ниже. Она выглядела потрясающе — истинная красавица, и сразу видно: не испорченная новомодной пластикой, где девушки делают себя полотном для чужих рук, которые творят из них идеальных, но искусственных женщин.       Она — как Мона Лиза под умелой рукой Леонардо да Винчи.       Выражает идеальное исполнение руками природы, а не иглы.       — Как тебя зовут, хоть скажешь? — усмехается она, видя, как девчонка нескрываемо разглядывает её. Видимо, как многие мужчины, подмечая, что она красива. Только те делали это похотливо, а она смотрела оценочным взглядом, как истинный агент.       И было в ней что – то…       — Арли, — шёпот её растворился в новой плотной тишине серой комнаты, пока девушка только кивнула в ответ на её имя. Ни слова лишнего не сказала — действовала по протоколу: держать информацию при себе.       Дверь раскрывается, и на пороге появляется темнокожий мужчина с повязкой на одном глазу. Он кивает рыжей, и та поднимается со своего места. Прежде чем уйти, кидает мимолётный взгляд через плечо на девчонку, которая всё смотрела только перед собой — как робот, как Вдова, которых воспитывают в Красной комнате. Но девушка быстро смекнула, что загадочная девочка, что свалилась ЩИТу на голову, явно не оттуда. Делает шаг и закрывает за собой дверь, оставляя директора разбираться с новой проблемой ЩИТа, который и так еле пытается удерживать мир от таких напастей, которым нет объяснения.       — Что ты помнишь? — мужчина задаёт логический вопрос после почти нескончаемых анализов её крови, состояния, её коротких фраз врачам. Всё говорит о том, что она как раз то, что ищет ЩИТ.       — Темноту. Сердце бьётся. Голос… — ответ выдыхает, как что – то невербальное и особенное — таким шёпотом, от которого должны мурашки по коже пройтись. Но директор не такой: он не поддастся её играм, которым её обучили.       — Прекращай играть, — темнокожий со скрежетом отодвигает стул, но не садится, изучает её лицо, выявляя знакомые черты.       Нос аккуратный, с приподнятым кончиком. Скулы — чёткие, высокие. Губы не идеально пухлые, при этом форма верхней губы немного заострённая. Подбородок узкий и постепенно приобретает чёткие очертания. Глаза не слишком большие, выразительные, тёмно –карего цвета, как бездна, поглощающая всё вокруг. Брови слегка нахмуренные, что добавляет взгляду серьёзности, несмотря на явно ранний возраст.       Она словно зеркальное отражение того, кого они ищут годами, начиная ещё с его матери.       — Кто ты? — мужчина смотрит прямо в глаза, пытаясь найти пояснение хотя бы в них. Но чем дольше он смотрел в тёмную бездну, тем больше видел не девичье лицо, а облик самого неуловимого преступника, за которым они гонятся до сих пор.       — Я вопрос, на который вы хотите узнать ответ, — губы и не дрогнули. Она произносит это как ответ на всё, произносит как приговор, обозначающий, что им придётся мучиться не только с тем мужчиной, но и с ней.       — Ты знаешь Зодиака? — чуть дёрнул головой, а перед глазами всплыло то, как на витрине одного из магазинов агенты нашли эту надпись ещё больше десятка лет назад. Тот вписал это кровью — чётко и крупно. Зодиак — его имя и подпись. — В машине камеры показали только его, а как только мы спустились, обнаружили только тебя. Так кто же ты?       — Арли Сойдере Зодиак, — отчеканила своё имя; уголок губ дёрнулся в усмешке.       — Николас Фьюри.       Пешки выложены на стол, короли представлены.       Теперь вопрос: кто из них победит?       Чёрные или белые?       — Дочь, — сухо констатирует он факт, не ждёт от неё одобрительного кивка, подтверждающего теорию. — И где он?       — Понятия не имею. Я была без сознания, вы сами видели, — пожимает плечами, опускает свои руки на стол. Тихо звенит цепочка её наручников на запястье.       — Допустим. Без метафор: что ты помнишь?       — Я помню всё, кроме него, кроме того, чему он меня учил, — смотрит прямо в его глаз.       — Ты помнишь всю свою жизнь?       — Насколько это возможно — да.       — Он стёр тебе память?       Молчит. Не знает, что ответить. Перед глазами, словно вспышка, пронёсся момент, где она самостоятельно открывает бардачок и вытаскивает шприц. То, как не раздумывает и вкалывает прямо в шею с размаха. Она помнит, как вдавливала в себя жидкость, которой был наполнен шприц. Затем — глухой удар или щелчок. Не чувствует вязкой, затвердевшей крови на шее: её, видимо, подлатали прежде, чем начать проводить эти допросы.       — Я не знаю, — повела плечом.       Он делает отсрочку, потому что она ребёнок, потому что неуверенна и смотрит куда – то сквозь, словно копается в собственной памяти, пытаясь найти ответ на его вопрос. Фьюри не привык работать с детьми такого возраста. Несмотря на внешний облик, ей явно меньше, чем можно дать на вид. Его взгляд скользит от макушки до той части, что видна до линии стола. В любом случае ЩИТ не выбирает, с кем им иметь дело: их работа — защищать людей, и они будут это делать, даже если придётся собирать команду из кучки сопляков.       — Сколько тебе?       — Десять, где – то.       — Я верю, — Ник опускается на стул, который отодвигал, и оказывается прямиком напротив. Теперь разговор шёл не о попытках выследить того, кто так долго удирал от них, теперь речь шла о вербовке. — Не доверяю. Анализы доказывают всё, что ты говоришь. Я видел таких, как ты. Тебе лет пятнадцать, заштриховать — двадцать. Вижу, что перед тем, как пойти в школу, вы прячете свои отличия. Я не сужу по внешности. Меня интересует то, что ты умеешь. Твоя кровь другая.       — Я владею телекинезом. — смысла прятаться нет, они и так знают.       — Ты знаешь подобных себе? — он утверждает.       — Сицилия и Оливер Грейсы, Артин, Эмирсон, м… — взглянула на стол, провела ногтем по своему пальцу. — Лиза ещё не проявилась.       — Вы все — дети со сверхспособностями, и я не буду распинаться, красиво говорить. Скажу как есть: вы все нам нужны.       Повисла тишина. Совершенно не тяжёлая — та, в которой все факты уже озвучены и у тебя уже нет права сказать что – то против. Ник Фьюри не терпит отказов, и она это знала. Если понадобится, прямо сейчас он это доказал: будет вербовать ребёнка, несмотря на то, что эксплуатация малолетних не особо законна. А директор ЩИТа ведёт себя так, словно он и есть закон. Если подумать, отчасти так и было: они до сих пор сохраняют Землю такой, какая она есть.       — Мы обучим вас. Не будем бросать сразу в пекло. Вы ещё не готовы. Пару лет тренировок — и сойдёте за первоклассных агентов.       — Я хочу на восьмой уровень, — Арли слегка склонила голову.       — Для этого стоит потрудиться. Докажи, что ты достойна моего доверия, — Ник встаёт, обходит свой стул, уже намереваясь уйти. Разговор окончен, и именно он ставит точку. — Разведывательное Управление по Блокированию и Устранению Жизнеугрожающих явлений. Отряд выше уровня ЩИТа и ниже одной инициативы — что‑то среднее.       Выходит и захлопывает за собой дверь. ***       Пару дней спустя.       «Дорогой отец!»       Дальше?       Арли села прямо на пол квартиры, в которую её разместили, ведь своего жилья у неё нет. Точнее, она просто не помнила о его местонахождении. Она многое не помнила, но не столько, сколько соврала Фьюри. Помнила чуть больше: из неё стёрли все воспоминания об отце, тайнах своей семьи, о которых неизвестно никому, но при этом помнила друзей отца и его детей — своих друзей. Помнила имена, которые часто мелькали в разговорах, когда кто – нибудь из членов семьи звал друг друга. Помнила, какой человек её сводный брат, запомнила хрупкое тело родного братика в инвалидной коляске, но совершенно не помнила их тайн.       Они с отцом продумали всё, что касалось её воспоминаний, от корки до корки. Ей казалось, что из неё стёрли что – то особо важное — не просто тайну или свои собственные навыки, а что – то совершенно другого уровня. Теперь придётся учиться заново, а это всё равно что попытаться встать с инвалидной коляски и попробовать пройтись по знакомым до боли местам, при этом не ступая в них долгое время: мучительно. Подкрадывается осознание того, что она впустую потратила всю свою короткую жизнь, обучаясь тому, что теперь забыла.       Получится ли так же, как раньше?       Как раньше уже никогда не будет, ведь рядом нет отца. Колючая слеза от осознания начала, словно иголкой, протыкать тонкую оболочку глазного яблока, скатываясь вниз. Скупо, но ощущалась как целый водопад. Отец учил, что эмоции лучше держать при себе: не стоит показывать их миру, ведь каждый только и ждёт, за что можно зацепиться и сломать окончательно. Она усвоила этот урок, помнила ещё парочку, но Сойдере всё никак не могла сказать: «Я помню». Ведь если подумать и сравнить с теми знаниями, которыми она обладала раньше, то у неё полная амнезия. Ведь Арли считает, что до этого помнила намного больше, чем сейчас.       Грядут перемены, и она в самом эпицентре. Пусть Фьюри и сказал, что они будут вне пекла, то он ошибся: она сама создаёт огонь вокруг себя, стоя в самой середине и ожидая, когда же великое пламя, не подвластное никому, наконец накинется и на неё.       Ручка скользнула вниз по белой бумаге, на которую стали капать мелкие слёзы, что всё же полились из её глаз — медленно, мучительно, раздирая душу и ломая сердце на сотню осколков от безысходности и собственной слабости. Страха от того, что она не справится.       «Я скучаю по тебе».       Осознание накотило внезапно: это она стёрла себе память, когда вколола себе в шею тот шприц.       А зачем?...