Часть 5

Не по дням, по часам ночь сгущается, Месяц щербатый – что оскомина, Звёзды попрятались за тучи, Ветер воет – не пёс, а бешеный. Идёт Варя за клубком сереньким, А клубок всё катится, не ведая, Что за горами – смерть лютая, Что меж скал – пасть разверстая. Горы Каменные всё ближе, всё круче, Уж не сосны кругом – голые валуны, Не тропа под ногами – щебень да крошево, Не ветер – ледяное дыхание. Клубок вперёд, Варя за ним, Сама не своя от усталости, От тоски от девичьей, от дрожи подколенной. А в голове одно: «Только б не сбиться. Только б не свернуть. Только б тех девушек вызволить, Что тьму эту вековую терпят». И вдруг – клубок остановился. Замер. Дрожит. Не катится дальше. Варя к нему, а он – царап! – назад. И ещё. И ещё. Пятится. Прямо в ноги Варе забивается, Словно чует – погибель рядом. Варя подняла глаза – и обмерла. Посреди ущелья, между двух скал, Где луна не светит, где ветер не веет, Стоит кто-то. Не человек, не зверь. Ростом – с доброго быка, Шерсть – вздыбленная, серая, с проседью, Глаза – два угля горящих, Пасть – до ушей, а в пасти – кинжалы. Стоит на задних лапах, покачивается, Ноздрями воздух тянет – Варин запах чует. И воет. Негромко так, будто смеётся. Будто знает: не уйдёшь, голубушка. Волоколак – древний, страшный, Что людьми да скотиной питается, Что ни стрела его не берёт, ни меч, Ни осиновый кол, ни молитва. Только и спасу – что ноги резвые Да Господня воля нечаянная. Вскрикнула Варя – да бежать! Куда глаза глядят, куда ноги несут. А Волоколак за ней – скачками, прыжками, Лапами по камням – скрежет, искры, Дыхание – жаром по спине. Варя – влево, он – влево, Варя – вправо, он – вправо, Игру затеял, словно кошка с мышью, Зубами щёлкает – вот-вот схватит. Бежит Варя, сердце разрывается, В голове – ни мысли, одна молитва: «Господи, спаси, Господи, сохрани! Не меня – их, девушек несчастных! Не дай сгинуть, не дай пропасть, Хоть и грешна я, хоть и робка!» И тут – земля под ногами ухнула. Не почуяла Варя оврага, Не увидела трещины каменной. Раз – и провалилась. Полетела кубарем, Камни острые – рвут одежду, лицо царапают, Ветки сухие – хлещут по рукам. А потом – удар. Тьма. Тишина. И ничего. Ни звука, ни боли, ни света. Только где-то далеко-далеко Волоколак воет – то ли злится, то ли горюет, Что упустил добычу лакомую. А Варя лежит ни жива ни мертва, И снится ей сон странный-престранный: Будто она дома, в кузнице батюшкиной, Молот в руке держит тёплый, тяжёлый, А отец глядит и улыбается: «Вставай, дочка. Не время лежать. Работа не кончена». И руку протягивает. Открыла Варя глаза – и не поймёт: То ли сон, то ли явь. Вокруг – сумрак, но не тьма кромешная, А какой-то зеленоватый полусвет, Будто сквозь болотную воду глядишь. Лежит она на чём-то мягком – на шкурах, на мху, на тряпье, Голова гудит, всё тело ломит, Во рту – горечь, в глазах – песок. А над ней – лица. Много лиц. Девушки. Молодые, красивые, Только бледные, худые, гладью измождённые. У одной – русая коса, вся в репьях, У другой – глаза красные, от слёз опухшие, У третьей – платье дорогое, да всё в лохмотьях, У четвёртой – на руке кольцо обручальное, А палец под ним – как прутик тонкий. «Очухалась! Очухалась, девоньки!» – шепчет одна, самая бойкая на вид. «Тихо вы, тихо! Напугаете! Она ж не поймёт ещё, где она». – осаживает другая, постарше, с тёмными кругами под глазами. «Водицы бы ей. Да где ж тут воды взять? Вон, в углу лужица, так та – змеиная, из скважины течёт». Варя застонала, рукой повела. С трудом села, огляделась. И поняла: она – в логове змеином. Не пещера простая, не замок – А что-то среднее, неведомое. Стены – из камня, но в камне – жилы золотые, Светятся тускло, едва-едва. Своды – высокие, словно в храме, Но сталактиты свисают – что зубы драконьи. В углах – груды сокровищ: Злато, серебро, каменья самоцветные, Ковры персидские, кубки резные, Оружие древнее, доспехи богатые – Всё, что чудище за века натаскало Из городов спалённых, из теремов разграбленных. А посередине – каменное возвышение, Выстлано шкурами, укрыто пологами, Видать – ложе самого Горыныча. И пахнет тут – серой, гарью, страхом вековым, И ещё – сушёными травами да девичьим потом. Вокруг Вари – человек десять девушек, Все разные, а все – одна тоска во взгляде. Самой младшей – лет пятнадцать, Самой старшей – под тридцать уж. У одной на шее – синяк, у другой – рука перевязана, У третьей – на лбу засохшая кровь. Одеты кто во что: в разодранные сарафаны, В боярские шубы поверх тонких сорочек, У одной – нога босая, другого башмака нет. Видно, тащил их Змей впопыхах, Кто с постели, кто из-за стола, Кто из-под венца. «Ты откуда, милая? - спросила та, что старше всех. – Как тебя угораздило в наши края? Тебя Волоколак, что ль, приволок? Али сама свалилась с горы? Ты не бойся. Мы свои. Все здесь – однодворки, Все одной верёвкой связаны». Варя глядит на них – и память возвращается. Как бежала, как падала, как сознание теряла. Схватилась за котомку – пуста. Клубок пропал. Хлеба нет. Луковицы нет. Только платочек материн, тот, запасной, На донышке завалялся – и то сырой да мятый. Заплакала было Варя – да сдержалась. Слезы вытерла рукавом, как тот раз, в лесу, И говорит, голосом прерывистым: «Я – Варвара. Кузнецова дочь. Из города, что за лесами, за топями, Где царь-батюшка клич кликал, Да никто не откликнулся, кроме меня. Я по своей воле. Не Волоколак приволок. Сама пришла. Вас выручать». Девушки переглянулись. Молчание. Потом одна – та, бойкая, с русою косой – Как прыснет! Да и за ней другая, третья. Захихикали, зафыркали, закатились, Только не от зла – от горечи великой. «Нас – выручать? - сквозь смех молвит бойкая. – Ты глянь на себя, милая! Тебя саму выручать надо! Ты вон – пониже всех, покрупнее, Коса у тебя хоть и русая, да не глажена, Лицом не вышла, прости Господи!, А мы тут – кто боярышни, кто княжны, Всякой красоты, всякого стану. И что? Помогло нам?» Не злая то насмешка – горькая, Словно над собой самими смеются. Другая девушка, тихая, с синяком на шее, Варю за руку взяла, погладила: «Ты не слушай её, Варя. Не обижайся. Мы здесь все – ровня. Тут ни красота не спасает, ни род, Одно только и держит, что друг дружку жалко. Ты свалилась, мы тебя отходили, Воду с губ давали, виски терли, Думали – помрёшь. А ты живучей оказалась». И одна за другой стали девушки подходить, Кто по плечу погладит, кто волос пригладит, Кто руку пожмёт, кто улыбнётся краешком губ. Сразу видно – не чужие. Настрадавшиеся. И Варе вдруг стало тепло. Не от печки, не от солнца – от них, От девчонок этих горемычных. «Спасибо вам, - вымолвила Варя. – Что не бросили. Что приголубили. А насчёт смеху вашего – правда ваша. Неказиста я. Не геройского роду. Только отец меня учил: Сила не в руках, не в плечах, Сила в сердце, что не очерствело. Я, может, и не одолею Змея мечом, Да я и не с мечом пришла. У меня… своя думка есть». Девушки затихли. Глаза округлили. Варя огляделась по сторонам, Убедилась, что ни Горыныча нет, Ни стражей его поганых, Подсела поближе и зашептала: «Вы только… не выдайте меня. Ни словом, ни взглядом, ни вздохом. Пусть Змей думает, что я как все, Что смирилась, что плачу, что в углу сижу. А я… попробую кое-что сделать. Что – пока не скажу. Сама не ведаю толком. Но чует сердце: не просто так Я через леса, через болота, Через Ягины загадки, Через Волоколака самого Сюда добралась». Девушки переглянулись. Та, старшая, с тёмными кругами, Первая кивнула: «Молчать умеем. Мы здесь, знаешь, за год-то Не только говорить, дышать тихо научились. Коли выйдет что – поможем. А не выйдет… ну что ж. Не тебе первой, не тебе последней. Только, Варя… береги себя. Он хитрый. Он каждую ночь приходит, То одну заберёт, то другую. Мы не знаем куда. Не все возвращаются». Варя похолодела, но виду не подала. Встала на ноги – коленки трясутся, Голова кружится, бок болит – упала больно. Но стоит. Не падает. Глядит на вход в логово – огромный, тёмный, Откуда тянет гарью и смертью. И слышится уже далеко, но всё ближе: Хлопанье крыльев, треск каменьев, И три голоса, как один нестройный. Змей возвращается. А что дальше было – о том в шестой главе поведано будет, Коли слушатель не разленится Да уши свои не заткнёт.