Плечом к плечу

Задыхаясь, я крикнула: «Шутка

Все, что было. Уйдешь, я умру».

Улыбнулся спокойно и жутко

И сказал мне: «Не стой на ветру».

Варвара не помнит, как дошла до пола. Сознание расслаивается на фрагменты, не желая собираться в целостную картину. Кажется, сначала она сидела на стуле и смотрела в стену, на трещину, которая ползет от выключателя к потолку. Она появилась еще до нее, при прошлых жильцах, но Варвара почему-то думает о ней как о своей, и каждый раз, когда Семён уходит, ей мерещится, что эта трещина становится чуть длиннее. Кажется, потом спина перестала держать, позвоночник не выдержал напряжения, и она сползла вниз, потому что идти в комнату не осталось сил — всего пять шагов по коридору сейчас ощущаются как марафонская дистанция. Кажется, Варвара даже не заметила, как холод линолеума просочился сквозь ткань брюк — сначала в бедра, потом в позвоночник, а потом куда-то глубже, в те потаенные места, где раньше жил жар, где раньше билось штормовое море. Холод — это хорошо. Холод возвращает в тело и в сознание. Она здесь. Она живая. К сожалению. Ритуал сегодня был на очищение — из тех, что она обычно не берет. Слишком грязная работа, слишком много чужой скверны, слишком легко перетянуть на себя. Но женщина, пришедшая к ней утром, плакала отчаянно, беззвучно, не вытирая слез, — и Варвара не смогла отказать. Не потому что размякла сердцем — она давно уже не размякает, — а потому что узнала этот взгляд. Так смотрят женщины, которые любят неправильных мужчин. Так смотрят женщины, которые не могут уйти. Так Варвара сама смотрела на себя в зеркало в те редкие дни, когда еще решалась поднимать глаза на свое отражение. Шесть часов Варвара вытягивала из посетительницы то, что сидело внутри годами: родовое проклятие, застарелое, спутанное с ее собственной виной и страхом, проросшее в нее глубоко, цепко, насмерть, как корень сорняка. Это была работа на изломе: не просто снять, а распутать, отделить одно от другого, не повредив. К концу Варвара дрожала так, что зубы стучали, — она слышала этот противный костяной звук и не могла остановить. Кехно предупреждал. Он всегда предупреждает, скребется где-то под ребрами, тянет за ниточки, нашептывает: не берись, не лезь, перегоришь. Варвара не послушала, как не слушала никогда в силу своего упрямства. И вот результат: она на полу, в ботинках, которые не сняла, и внутри нее целое ничего. Теперь Варвара пустая. Это не усталость — усталость была бы почти приятна, та означала бы, что она живая, что она что-то сделала, что она еще на что-то способна. Но это нечто другое. Пустота. Ваза без цветов. Комната, из которой вынесли всю мебель, оставив только голые стены и эхо. Тело, забывшее, зачем ему душа. И вот Варвара сидит, привалившись спиной к холодной стене, вытянув ноги в тяжелых ботинках, и думает, что могла бы просидеть так до утра, могла бы уснуть здесь же, на полу, под жужжание лампы. Могла бы вообще не проснуться — и эта мысль не пугает, а кажется почти утешительной. Лампа на кухне горит вполнакала и тонко, на грани слышимости жужжит — перегорает, наверное, и уже неделю как перегорает, надо бы заменить, да руки не доходят. Варвара смотрит на эту лампу и думает, что она тоже перегорает. Или уже давно перегорела, просто никто не заметил — ни люди, которым она продолжает помогать по инерции, ни Кехно, который молчит уже несколько месяцев, ни Семён. Он точно не заметил. За окном тишина — густая, вязкая, как патока, в которой Варвара всегда тонет, когда он уходит. Сегодня он не придет. Варвара знает это с той самой секунды, как опустилась на пол, — знает холодным, трезвым, безжалостным знанием, которое даже не требует доказательств. Семён был здесь позавчера, а два раза за неделю — это слишком даже для него. Он не появится, и она просидит так до утра, а потом заставит себя встать, и сходить в душ, и выпить чай, и сделать вид, что она человек, у которого есть силы. И завтра он тоже не придет. И послезавтра. И, может быть, никогда. Варвара пробует это слово на вкус. Ни-ко-гда. Три слога. Три удара. Три гвоздя в крышку. Семён не придет никогда, а она никогда не перестанет ждать. Он забудет ее, а она никогда не выкинет его из головы. Он найдет кого-то еще, а она никогда не сможет. Все, что связано с ним, — навсегда и не имеет конца. Кажется, что даже смерть ничего не изменит. Варвара будет лежать в земле — и все равно ждать его шагов, его голоса, его холода. Потому что больше она ничего не умеет. Где-то в груди, в том самом месте, где у нормальных людей живут чувства, а у нее теперь — выжженная пустошь, медленно, лениво ворочается то, чему она не хочет давать имя. Наверное, это не боль — боль это когда остро и понятно, боль имеет форму и границы. А это — когда ничего. Когда даже плакать не получается, когда сидишь на полу и понимаешь: вся твоя жизнь — вот этот пол, эта лампа, эта тишина. И больше ничего. А потом в замке поворачивается ключ. Варвара не вздрагивает, не вскакивает, просто открывая глаза, — и что-то внутри, в самой глубине, там, где еще теплится остаток жизни, сжимается в тугой, почти болезненный комок. Она смотрит в темный коридор, где сейчас, она знает, Семён снимает пальто — всегда черное, всегда пахнущее воском, всегда мокрое от дождя, — и вешает на крючок. Она слышит, как он вытирает ноги о коврик — он всегда вытирает ноги, он аккуратный, это одно из немногих человеческих качеств, которые у него остались. Она слышит его шаги, тяжелые, медленные, и думает, что могла бы сейчас встать. Могла бы подойти. Могла бы спросить, зачем он пришел. Могла бы ударить его по лицу за все, что он с ней делает. Варвара представляет, как ее ладонь соприкасается с его бледной щекой, как звук пощечины разрывает тишину, как Семён смотрит на нее, и на его лице нет тени ни удивления, ни обиды, а просто то же самое нечитаемое выражение, с каким смотрит всегда. И от этой картинки ей хочется рассмеяться. Или заплакать. Варвара не знает — она забыла, чем отличается смех от плача. Варвара не делает ничего. Просто сидит и ждет, пока он сам ее найдет. Семён появляется в дверном проеме и замирает. Она видит его снизу вверх — его длинную фигуру в черном свитере, его бледное лицо, его глаза, которые сейчас кажутся почти прозрачными в желтом свете умирающей лампы. Он смотрит на нее — на пол, на ее бледность, на темные круги под глазами, которые за эти недели стали, кажется, еще глубже, на ноги в тяжелых ботинках, на пустую кружку, сиротливо стоящую у стены, — и ничего не говорит. Ни «что случилось», ни «почему ты на полу», ни «я же просил тебя не брать такие ритуалы». Он просто смотрит. А потом подходит, садится рядом — прямо на пол, прислонившись спиной к той же стене, — и молчит. И от этого молчания у Варвары внутри что-то ломается, тихо, как ломается ветка под снегом: неслышно, без свидетелей, без надежды на то, что кто-то заметит и подставит ладонь. Она только что, минуту назад, была готова к тому, что Семён не придет. Уже приняла. Уже смирилась. Не так давно она уже начала — осторожно, на ощупь, как ходят по темной комнате, — учиться жить в этом «без него». Варвара даже построила что-то вроде стены: вот этот кирпич называется «он не придет», этот — «я справлюсь сама», этот — «я сильная, я смогу». Она складывала их тщательно, аккуратно, как складывают карточный домик в безветренную погоду, — и стена росла. А потом в замке повернулся ключ — и не осталось ничего. Ни стены, ни кирпичей, ни карточного домика. Только она на полу, и он — в дверях. Где-то на границе сознания, почти заглушенный усталостью, раздается тихий обреченный вздох Кехно. Он больше не предупреждает, скребясь под ребрами, и не спорит. Он замолкает где-то под сердцем, сворачивается клубком и затихает от бессилия. Он видел, как ее предшественницы горели, тонули, сходили с ума, но ни одна из них не угасала вот так: добровольно, постепенно, с открытыми глазами. Он не знает, что с этим делать, поэтому просто молчит, отступая в тень. Оставляет ее, обессиленную, пустую, и его, молчаливого, непробиваемого, — потому что слова здесь не нужны. Слова действительно не нужны. Варвара понимает это сейчас с той кристальной безжалостной ясностью, которая приходит только когда оказываешься на самом дне, когда сил нет даже на самообман. Вся ее жизнь — это не работа, не магия, не сила, которой она напичкана с детства и которой так гордилась перед ищущими у нее помощи, перед коллегами, перед самой собой. Вся ее жизнь — вот это: ожидание. Она — женщина, которая ждет. Больше ничего. Вся ее ведьминская мощь, все ее штормовое море, которое когда-то пугало недоброжелателей и восхищало соратников, — все свелось к одному: к звуку шагов в подъезде, к повороту ключа в замке, к запаху воска в темном коридоре. Она — ожидание. Семён превратил ее в ожидание, сам того не зная. Или зная — какая разница, если результат один. Варвара смотрит на Семёна, на его бледный профиль, на его руки, сложенные на коленях, на его мокрые от дождя волосы, и думает: они оба знают, чем это кончится. Не сегодня. Не завтра. Но кончится. Кто-то сломается первым — скорее всего, она, потому что еще живая, а он уже сломан, он с самого начала был сломан, она просто не замечала, — и второй останется стоять над обломками и думать: «Я же знал, я же с самого начала знал». Они оба знают и все равно продолжают. Семён приходит — Варвара открывает; он уходит — она ждет. Это длится уже целую вечность и будет длиться еще столько же. Потому что разорвать это страшнее, чем не разрывать. Потому что неизвестность без него пугает больше, чем боль с ним. Потому что она уже забыла, как дышать в одиночестве. Кажется, она вообще дышит только тогда, когда он рядом. — Тяжелый ритуал? — спрашивает Семён. Голос у него низкий, глухой, как всегда — ни одной живой ноты, ни одного колебания. Он не меняется ни в гневе, ни в нежности, ни в чем-то среднем. Варвара ненавидит этот голос. Она жить без него не может. — Очищение, — отвечает она. — Чужая скверна. Но я вытянула. — Ты всегда вытягиваешь. — Всегда. А потом сижу на полу. Варвара хочет сказать больше — про женщину, которая плакала без звука, про корень проклятия, который пришлось распутывать голыми руками, про то, что она вообще-то могла не вытянуть, могла сорваться, могла перетянуть скверну на себя, и тогда он пришел бы не к ней, а к ее трупу. Но слова застревают где-то в горле, не долетая до губ. Да и зачем? Семён не поймет. Он никогда не понимает. Он просто смотрит на нее своими прозрачными глазами — и этого достаточно, чтобы она забыла все, что хотела сказать. Варвара теряет слова, теряет волю. Теряет себя. Каждый раз, когда он приходит, она теряет себя чуть больше. И каждый раз, когда Семён уходит, она не находит себя обратно. Только осколки, только обрывки, только эхо той женщины, которой она была до него. — Я думала, ты сегодня не придешь. — Я тоже думал. — Но пришел. — Пришел. Варвара откидывает голову назад, прижимаясь затылком к холодной стене, и закрывает глаза, чувствуя его плечо рядом — холодное с улицы, пахнущее дождем и воском, — и этот холод парадоксальным образом согревает ее. Потому что Семён здесь, потому что он не мог не прийти — так же, как она не может не открыть дверь. Они оба заложники этого. Оба скованы одной цепью. И самое чудовищное — ни один из них не хочет освобождаться. Они могли бы разорвать это в любой момент — но не разрывают. Потому что эта боль, эта зависимость, эта мучительная выворачивающая наизнанку связь — единственное, что у них есть. Единственное, что делает их живыми. Тишина между ними сегодня редкая — почти мирная, лишенная того напряжения, что обычно предшествует ссоре или следует за ней. Кажется, это и есть самое страшное: не крики, не укусы до крови, не ее ненависть, выплеснутая ему в лицо, и не его вечное «знаю», которым он принимает любой удар. Самое страшное — вот это: плечом к плечу, на холодном полу, в тишине, которая не требует слов. Потому что именно сейчас, когда они не воюют, Варвара ясно понимает: это никогда не изменится, никогда не станет нормальным, никогда не будет похоже на то, что бывает у других людей. Но это — ее жизнь, ее выбор, ее проклятый ненавистный единственный мужчина, который сидит рядом и молчит, и от этого молчания у нее внутри все переворачивается. Не от боли, а от того, что она все еще его любит. — Я не могу без тебя, — вырывается у Варвары тихо и сбито, почти шепотом. — Это страшно. Самое важное — и самое невозможное — наконец произнесено вслух. Не в мыслях, не в рефлексии, а вслух. И от этого оно становится реальным. Необратимым. Приговором, который она выносит себе сама и даже не пытается обжаловать. Варвара замолкает. Внутри бушует водоворот мыслей, но наружу прорываются только обрывки. Она не ищет формулировки, не анализирует. Просто на выдохе выпускает то, что накопилось за эти часы на полу, за эти дни ожидания, за все эти месяцы и годы, пусть даже это делает ее слабой в его глазах. Семён проел ее насквозь — и она знает это с той спокойной ясностью, которая приходит, только когда все иллюзии содраны, как старая кожа, и под ними оказывается голая незащищенная правда. Варвара не помнит, какой была до него, не помнит, чего хотела, о чем мечтала, на что надеялась. Все, что было ею, растворилось в нем без остатка, и теперь осталось только это: ожидание. Она ждет его всегда — даже когда он рядом, она ждет, когда он уйдет, чтобы начать ждать снова. Замкнутый круг, петля, из которой нет выхода, и она давно перестала его искать. Варвара могла бы сбежать, могла бы вылечиться от него, как лечатся от любой зависимости, — долго, мучительно, с рецидивами, но лечатся же. Люди справляются. Люди уходят от тех, кто их разрушает. Люди выбирают себя. Но «могла бы» — пустой звук, потому что каждое утро, просыпаясь одна, она первым делом думает, придет ли он сегодня, и каждый вечер, ложась спать, прислушивается к звукам в подъезде. Та женщина, которая могла бы, — умерла. Может быть, в ту самую ночь, когда он впервые переступил ее порог, может быть, раньше. Без разницы, это просто факт: ее больше нет. И в этом — весь ужас. Не в том, что Варвара не может уйти, а в том, что не хочет. Каждый раз она делает этот выбор заново не по инерции, не по привычке, а осознанно. Смотрит на себя со стороны: успешная ведьма, сильная женщина, способная одним движением изменить чужую судьбу, — сидит на полу и ждет мужчину, который никогда не скажет ей «люблю». Знает, что это унизительно. Знает, что это разрушает ее. Знает, что все женщины ее рода перевернулись бы в гробах, если бы увидели ее сейчас. И все равно не встает с пола, не меняет замки и не собирает себя по кусочкам. Потому что это — ее проклятый унизительный единственный возможный выбор, и она делает его снова и снова. — Я устала, — говорит Варвара. — Я так устала, Сëм. Семён долго молчит, а потом — медленно, очень медленно, как будто каждое движение дается ему с трудом, как будто он тоже на пределе, просто не показывает, — поднимает руку и кладет ей на голову. Холодная ладонь ложится на спутанные волосы — Варвара чувствует каждый его палец, каждый сустав, холод просачивается сквозь кожу, сквозь кости, куда-то в самую глубину. Большой палец касается виска едва ощутимо, почти невесомо, не гладя, а просто держа у жилки. И от этого простого неуклюжего и такого непривычного для него жеста у нее внутри все переворачивается в последний раз и затихает. — Я знаю, — говорит Семён. Конечно, знает. Он всегда все знает и знал это с самого начала — с той самой минуты, как впервые переступил порог квартиры и увидел Варвару. Он знал, что она будет его, и знал, что она не сможет без него, и знал, что разрушит ее, — и все равно остался. Он знает все это — и продолжает приходить. И Варвара знает все это — и не прогоняет. Они оба знают и ничего не меняют. Потому что не могут. Потому что не хотят. Потому что эта тишина между ними — единственное, что у них есть настоящего. Это не любовь. Любовь не разрушает, не выжигает изнутри, не заставляет сидеть в мраке квартиры и ждать человека, который никогда не произнесет тех самых слов. Это зависимость. Болезнь. Петля. Но это — ее единственное, что осталось. Единственное, ради чего Варвара просыпается по утрам. Единственное, что делает ее никак, даже когда убивает. Когда-нибудь это кончится. Все кончается, даже самое страшное, даже самое сильное. Однажды Семён придет, а ее не будет дома. Или он не придет, а она и не будет ждать. Или кто-то из них умрет, и второму наконец-то станет легче. Но это «однажды» произойдет не сегодня и не завтра. Может быть, не в этой жизни. Варвара закрывает глаза. Прижимается щекой к его плечу — холодному с улицы, пахнущему дождем и воском, — и чувствует, как оно поднимается и опускается, ровно и спокойно. Совсем не так, как у нее. Она подстраивается под этот ритм, как подстраиваются под чужое дыхание во сне, и на несколько секунд ей кажется, что они одно целое. Всего несколько секунд. Варвара слушает тишину, и тишина эта — горькая, как полынь, и вязкая, как патока, — заменяет ей будущее, которого у них никогда не будет, и любовь, которую она никогда не получит. Сегодня ей хватит этого: просто быть рядом, дышать в одном ритме, чувствовать плечо друг друга. Завтра Семён уйдет на рассвете, не оставив записки, не сказав ни слова. Завтра Варвара проснется одна, и первым ее чувством будет пустота. Завтра она снова будет ждать и гадать, когда он придет в следующий раз. Снова будет ненавидеть себя за это. Снова будет говорить «нет» одними губами, пока все тело кричит «да». Снова будет умирать от неизвестности и воскресать от звука шагов в подъезде. Все это будет завтра. И послезавтра. И через год. Варвара не говорит «Я тебя ненавижу». Семён не отвечает «Знаю». Все слова уже прожиты — выкрикнуты, выдохнуты, выплаканы, — и ничего не поменяли. Сегодня они сидят плечом к плечу в тишине, которая заполняет все пространство, но едва ли может заменить любые признания, любые обещания, любые «прости». Варвара знает, что это ужасно. Это разрушает ее, и это не должно продолжаться. Это не должно было вообще начинаться. Но даже сейчас, зная, что эта любовь убьет ее — рано или поздно, так или иначе, — она не хочет, чтобы это кончалось. Варвара выбирает добровольную гибель, и она будет выбирать ее снова и снова. Потому что без него — никак. Вообще никак.