Под флорентийским небом

Май во Флоренции всегда приходил будто слишком близко к коже. Не так, как в других городах, где весна просто случается однажды, незаметно и вежливо. Здесь весна врывалась сразу и полностью, обволакивая тебя тёплым воздухом, густым и насыщенным запахом цветущего жасмина, мокрого древнего камня и крепкого кофе, который пили стоя, прямо у маленьких барных стоек, не успевая поставить чашку, как уже нужно было бежать дальше. По утрам город светился золотом так, словно кто-то осторожно и с любовью прошёлся кистью по старым стенам домов, выбеливая тени и углубляя цвет терракотовых крыш, а по вечерам улицы наполнялись мягким, убаюкивающим гулом голосов, льющейся из распахнутых окон музыкой и дрожащим светом фонарей, что отражался в лужах после коротких, стремительных дождей, пахнущих цветами и нагретым асфальтом. Флоренция в мае была похожа на старую, давно прочитанную книгу, которую снова открываешь и вдруг обнаруживаешь, что забыл половину самых красивых страниц. Она дышала историей, но не той холодной, музейной, а живой, пульсирующей, той, что ощущается кончиками пальцев, когда проводишь ладонью по шершавой каменной стене, которой пятьсот лет. Именно в такой май во Флоренцию вернулась Райли Пирс... *** Самолёт приземлился ранним вечером, когда солнце уже начало клониться к горизонту и красить небо в нежные оттенки персика и пыльной розы. Сквозь иллюминатор город казался написанным акварелью небрежной, но гениальной рукой — терракотовые крыши, тонкие силуэты башен, уходящие вдаль дымчатые холмы, покрытые кипарисами, которые стояли прямо и торжественно, как молчаливые стражи. Райли смотрела на всё это усталым взглядом человека, который слишком долго путешествовал и перестал видеть в путешествиях что-либо романтическое. За последние годы она научилась многому. Например, не привязываться к местам. Не привязываться к людям. Появляться и исчезать так, чтобы никто не успевал понять, была ли она вообще. Она научилась улыбаться журналистам именно так, как нужно: слегка, чуть отстранённо, с лёгкой насмешкой в уголках губ, будто их вопросы её совершенно не задевают. Научилась читать заголовки вроде «Тайная дочь медиамагната снова в центре скандала» и не чувствовать, как что-то болезненно сжимается внутри. Научилась делать вид, что слово «незаконнорождённая», которое пресса повторяла с какой-то почти болезненной нежностью, давно перестало что-либо для неё значить. Но правда была другой, и Райли знала это лучше всех. Слова всё равно доходили. Всегда доходили — медленно, тихо, по ночам, когда нельзя было притвориться. Её отец был человеком, умеющим держать дистанцию с таким изяществом, что со стороны это выглядело почти как мастерство. Он никогда официально не отказывался от неё — это было бы слишком грубо, слишком очевидно, и его безупречный публичный образ такого бы не выдержал. Но и не признавал по-настоящему — это было бы слишком смело, слишком человечно для человека, выстроившего себя из мрамора и расчёта. Райли существовала где-то между строк его идеальной жизни, в том неудобном пространстве, где хранят вещи, которые жалко выбросить, но и показывать некому. Достаточно близко, чтобы быть проблемой. Достаточно далеко, чтобы не считаться семьёй. И когда очередной скандал — фотографии, слухи, старые письма, которые кто-то любезно продал таблоидам — разгорелся с такой силой, что даже самые нейтральные издания не смогли устоять перед соблазном, Райли приняла решение исчезнуть. Хотя бы на время. Хотя бы туда, где никто не будет смотреть на неё как на живое воплощение чужого греха. Флоренция казалась подходящим местом для побега — достаточно красивым, чтобы не думать, достаточно шумным, чтобы не слышать собственные мысли, и достаточно далёким, чтобы выдохнуть. Но была и другая причина, куда более практичная и куда менее романтичная. Здесь жил человек, которому тоже отчаянно хотелось тишины, хотя он, вероятно, не признался бы в этом никому. Деклан Романо. Второй сын королевской семьи Тосканы, в чьих жилах текла кровь, отмеренная судьбой достаточно щедро — но не настолько, чтобы стать главным наследником. «Запасной принц», как его любила называть пресса с той лёгкой жестокостью, которой журналисты обычно и не замечают в себе. Тот, кому никогда не достанется трон, если только сама судьба не решит сыграть особенно злую и изощрённую шутку. Для публики он был безупречен: спокойный, вежливый, с правильно поставленной осанкой и правильно выученной улыбкой. Говорил ровно столько, сколько нужно, и ровно то, что от него ждали. Появлялся там, где должен был появляться, одевался так, как подобало, пожимал нужные руки и произносил нужные слова. И при этом был совершенно, абсолютно несчастен — тем особенным несчастьем, которое не кричит и не жалуется, а просто живёт внутри человека как постоянный, едва слышный гул, который и не заглушить, и не привыкнуть к нему. *** Райли впервые увидела его не на официальном приёме и не во дворце. Они договорились о встрече заранее, через посредников, с минимальным количеством людей, которые знали бы детали. Деклан приехал сам, без охраны, на старом чёрном мотоцикле, в светлой льняной рубашке с закатанными рукавами — так небрежно, так неожиданно неформально, что Райли несколько секунд просто смотрела на него и не могла соотнести этот образ с тем, что читала о нём в прессе. Его волосы казались почти белыми под послеполуденным солнцем, а серо-голубые глаза — слишком ясными и слишком внимательными для человека, выросшего в окружении политики, лжи и тщательно выверенного притворства. Они встретились в маленьком кафе на набережной Арно, где столики стояли прямо у окна и через мутноватое стекло был виден медленно текущий, сонный в этот час город. Райли сидела у окна и медленно размешивала ложкой давно остывший кофе — не потому что хотела его выпить, а просто чтобы занять руки. Когда Деклан вошёл, несколько человек за соседними столиками почти незаметно повернули головы — узнали, но постарались сделать вид, что не узнали, потому что флорентийцы вообще умеют соблюдать негласный кодекс деликатности в отношении тех, кого знает весь мир. Деклан коротко кивнул кому-то, подошёл к её столику и сел напротив с таким видом, будто они были обычными знакомыми, пришедшими выпить кофе в обычный день. — Мисс Пирс, – произнёс он. — Ваше высочество, – ответила она. — Не надо так. Она слегка приподняла бровь, изучая его с тем спокойным, несколько холодноватым выражением, которое стало для неё привычной защитой. — Тогда и вы не называйте меня «мисс Пирс». Это звучит как начало судебного заседания. Он помолчал секунду, и в уголках его губ появилось что-то, что ещё не было улыбкой, но уже к ней стремилось. — Договорились, Райли. — Деклан. И впервые за весь день он улыбнулся по-настоящему. Улыбка у него оказалась неожиданно тёплой — не та выученная, безупречно откалиброванная для объективов улыбка, которую она видела на фотографиях, а настоящая, живая, чуть асимметричная. Та, которую не репетируют. Именно тогда Райли подумала, что это, пожалуй, может сработать. Идея договорного брака возникла почти случайно — или, точнее, возникла как логичный выход из двух совершенно разных тупиков, которые неожиданно оказались совместимы. Ей нужна была защита: имя, статус, что-то достаточно весомое, чтобы пресса переключилась с её прошлого на её настоящее. Ему нужна была подходящая невеста — кто-то достаточно интересный для публики, чтобы прекратить бесконечные светские пересуды о его «несерьёзности», его мотоцикле, его нежелании вписываться в тот образ, который семья так тщательно для него готовила. Контракт казался простым и чётким, как математическое уравнение. Один год. Совместные мероприятия. Фотографии в нужных местах. Никаких настоящих чувств. Никаких обязательств после окончания срока. Только красивый, убедительный фасад для газетных полос — и взаимная свобода после. — Люди любят сказки, – тихо сказал Деклан в тот вечер, когда они обсуждали детали, и солнце уже почти исчезло за горизонтом, оставив за собой только долгое, розоватое послесвечение. — Особенно если в них есть принц и девушка с плохой репутацией. — А мы будем делать вид, что влюблены? – спросила Райли. В её голосе не было ни насмешки, ни романтики — только деловая точность. Он посмотрел на неё поверх чашки эспрессо долгим, задумчивым взглядом. — Нет. Мы будем делать вид, что нам спокойно рядом друг с другом. Это убедительнее. Райли почему-то запомнила именно эту фразу. Запомнила и не сразу поняла почему. Только потом, значительно позже, она осознала, что он сказал это не как часть стратегии. Он сказал это как что-то, о чём сам давно мечтал. *** Первые недели шли точно по плану. Официальные ужины, где они сидели рядом и улыбались фотографам с таким выверенным изяществом, что публика замирала. Благотворительные вечера, где Деклан говорил правильные слова, а Райли стояла рядом в правильных платьях и смотрела в правильном направлении. Прогулки по историческому центру в сопровождении пресс-службы и небольшой охраны, державшейся на почтительном расстоянии. Они были красивой парой — этого нельзя было отрицать. Пресса сходила с ума, и Райли читала заголовки с каким-то новым, почти циничным удовольствием: впервые о ней писали не как о скандале, а как о событии. Но внутри контракта, за красивым фасадом, между ними стояла вежливая, чёткая, невидимая стена — и оба старательно делали вид, что так и должно быть. Проблема заключалась в том, что Деклан Романо не был тем человеком, рядом с которым легко сохранять дистанцию. Не потому что он был обаятелен в обычном смысле — не потому что сыпал комплиментами или умел производить впечатление. Нет, всё было куда сложнее. Он умел замечать. Замечать мелкие вещи, о которых большинство людей не думает вслух. *** Однажды утром, за общим завтраком, который был частью их договорённостей с дворцом, он без слов подвинул к ней чашку с кофе именно так, как она любила — крепкий, без молока, с ложкой тёмного сахара на блюдце. Она не говорила ему этого. Он просто запомнил, наблюдая. И именно это — молчаливое внимание без единого слова — почему-то задело Райли куда сильнее, чем любой изысканный жест. Она отреагировала единственным способом, который знала: стала немного холоднее. — Тебе не обязательно запоминать, как я пью кофе, – сказала она, не отрывая глаз от газеты. — А ты не обязана читать газеты, где пишут про нас гадости, – ответил он так же ровно, даже не поворачивая головы. Короткая пауза. Райли опустила газету и посмотрела на него. — Ты подглядывал? — Видел заголовок снизу. У тебя очень выразительное лицо, когда ты злишься, кстати. — Я не злюсь. — Конечно, – произнёс он с той мягкой, чуть насмешливой интонацией, которая умудрялась одновременно раздражать и обезоруживать. Она вернулась к газете с видом человека, который не собирается продолжать этот разговор. Он молча допил кофе и ушёл. Но что-то после этого обмена стало в воздухе между ними чуть иным — менее пустым, что ли. Как будто появилась хотя бы какая-то текстура там, где раньше была только гладкая, скользкая вежливость. *** Первое настоящее столкновение случилось через три недели после начала их совместной жизни во дворце, когда напряжение, которое оба тщательно держали под контролем, наконец прорвалось в самый неподходящий момент. Они возвращались с очередного официального ужина, оба молчали в машине, и молчание было тяжёлым, как камень, брошенный в воду — оно тянуло вниз. Когда они вошли в дворцовые покои и дверь закрылась за охраной, Райли стянула туфли с такой силой, что одна из них ударилась о стену. — Ты мог бы предупредить меня, что эта женщина будет там, – произнесла она, и в голосе была сдержанная ярость, которая звучала тем страшнее, чем тише говорилась. — Какая женщина? – спросил Деклан спокойно, и это спокойствие было само по себе провокацией. — Та, которая написала половину самых грязных статей о моей матери. Ты не мог не знать, кто она такая. — Я знал. И думал, что ты справишься. Это прозвучало не жестоко — просто честно. Но именно поэтому задело по-настоящему. — Ты думал, что я справлюсь? – повторила Райли, и её голос стал тише, что было куда опаснее, чем если бы она кричала. — Деклан, это не значит «всё в порядке». Это значит «терпи, потому что так надо». Я терпела это всю жизнь. Это не то, за что я подписывалась. Он посмотрел на неё долго, и что-то в его лице изменилось — не смягчилось, нет, но сдвинулось, как будто он что-то заново перевесил в уме и получил другой ответ. — Ты права, – сказал он наконец. — Я должен был сказать тебе. Она ждала продолжения. Какого-нибудь «но». Оправдания. Объяснения. Он не добавил ничего. — Ты просто... соглашаешься? – произнесла она почти с удивлением. — Когда я неправ, да. Снова пауза. Райли смотрела на него и чувствовала, как злость, которую она так тщательно разгоняла в себе всю дорогу, теряет форму, рассыпается, не находя сопротивления. Это было неудобно. Куда проще было бы, если бы он огрызнулся или начал объяснять, почему был прав. С этим она знала, что делать. — Не делай так больше, – сказала она наконец, и прозвучало это уже не как обвинение, а почти как просьба. — Не буду, – ответил он просто. И Райли ушла в свою комнату с ощущением, что проиграла какой-то спор, в котором никто даже не дрался. *** Всё по-настоящему начало меняться позже — не резко, не в один момент, а медленно и неотвратимо, как меняется освещение в комнате от рассвета к полудню: незаметно, пока вдруг не осознаёшь, что вокруг уже совсем иначе. Это началось в ночь после очередного благотворительного ужина, когда дворец вокруг неё гудел привычной, чужой тишиной, а длинные коридоры с их картинами, зеркалами и запахом старого воска давили на Райли каждый раз по-новому. Она не могла уснуть — не в первый раз и наверняка не в последний. Просто лежала, глядя в потолок, и слушала, как где-то за окном шумит ночная Флоренция: редкие голоса, смех, далёкая музыка, от которой сжималось что-то в груди. Она вышла на балкон в накинутом на плечи пледе. Город внизу мерцал золотыми огнями, отражёнными в Арно, небо над ним было таким тёмным и чистым, что казалось натянутым специально, как декорация. Райли стояла и смотрела, и думала ни о чём конкретном — просто дышала ночным воздухом с запахом реки и каменной прохлады. Через несколько минут рядом появился Деклан. Он не произвёл шума, не сказал ничего сразу — просто вышел, поставил рядом с ней на перила две чашки горячего чая и облокотился на балюстраду, глядя вниз на город. На нём была простая тёмная футболка и спортивные брюки — впервые за всё время, что они жили бок о бок, она видела его не в том, что требовали обстоятельства, а в том, что он надевал просто так. — Тоже не спится? – спросила она. Он кивнул, не отрывая взгляда от города. Некоторое время они просто молчали рядом, и молчание это было совсем другим, чем то, которое ездило с ними в машинах и сидело за официальными столами. Это было тихое молчание, без напряжения, без необходимости что-то изображать. — Хочешь прокатиться? – спросил он вдруг. Райли посмотрела на него. — Сейчас? — Сейчас Флоренция самая красивая. Она хотела сказать что-то скептическое, что-то в духе «это не кажется разумной идеей» или «у нас завтра встреча в девять», но вместо этого сказала: — Дай пять минут. Они выехали через служебный выход, без охраны, без пресс-службы, без всего того аппарата, который обычно сопровождал Деклана повсюду, как невидимая и всегда присутствующая тень. Он сидел на мотоцикле, она устроилась сзади, поначалу держась осторожно, почти церемонно — руки чуть касались его куртки, тело напряжено, между ними соблюдалась дистанция, которую никто не оговаривал вслух, но оба чувствовали как правило. Потом мотоцикл нырнул в первый поворот, ветер ударил в лицо тёплой ночной волной, и Райли инстинктивно прижалась крепче, почувствовала под руками твёрдое плечо Деклана и не отпустила. Ночная Флоренция была совершенно другой. Не той, которую показывают туристам, не той с открыток и путеводителей — она была живой, тёплой, слегка сонной, с узкими улочками, пахнущими геранью с подоконников и вчерашним вином. Они проезжали мимо закрытых цветочных лавок, откуда даже в темноте доносился призрачный запах срезанных роз, мимо старых домов с распахнутыми окнами, за которыми горел жёлтый свет и мелькали силуэты людей, живущих свою обычную жизнь, мимо площадей, где ещё звучала музыка и кто-то медленно танцевал прямо на булыжной мостовой. Это был другой город — не парадный, не величественный, а просто настоящий. Они ели мороженое на ступенях возле собора, и шарики таяли быстрее, чем они успевали их есть, и это было смешно. Они прятались от внезапного короткого дождя под старинными арками галереи Уффици, прижавшись к холодному камню и наблюдая, как тёплые струи хлещут по пустынной площади. Деклана всё равно узнали — молодая пара с другого конца галереи, которая смотрела на него сначала с изумлением, потом с улыбкой, и он только комично развёл руками, что вызвало у Райли настоящий, неподдельный смех — тот, который она не планировала и не готовила. — Это происходит всегда? – спросила она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Абсолютно всегда. Я мог бы надеть маску клоуна, и всё равно кто-нибудь да узнал бы по рукам. — По рукам? — У меня, видимо, характерные руки, – произнёс он с совершенно серьёзным лицом, и это почему-то снова рассмешило её. В ту ночь они вернулись во дворец почти под утро, когда небо на востоке уже начинало светлеть, переходя из чёрного в тёмно-синее, а потом в тот нежный, предрассветный серо-голубой, который бывает только здесь и только в мае. Райли поднялась к себе и долго стояла у окна, глядя, как над крышами рождается рассвет, и понимала, что что-то внутри неё сдвинулось — незначительно, почти неощутимо, но сдвинулось. *** После той ночи всё стало чуть иначе. Не сразу, не вдруг, а постепенно — так, как оттаивает земля весной: снаружи ещё твёрдо, но где-то в глубине уже по-другому. Деклан появлялся в её пространстве не потому что так требовал контракт или расписание, а просто потому что появлялся. Оставлял кофе на кухне раньше, чем она просыпалась. Иногда заходил с книгой и читал в кресле в углу её гостиной, когда она работала — молча, не мешая, просто присутствуя. И Райли поймала себя на том, что это не раздражает её. Что она начала привыкать к звуку его голоса где-то за стеной. К его шагам по коридору. К тому, как он смотрит на неё — не как на проблему, не как на заголовок, не как на чей-то скандал, ставший частью его биографии, а как на живого человека, конкретного и отдельного. Это пугало. По-настоящему пугало, потому что она была хорошо знакома с тем, что происходит, когда начинаешь нуждаться в чьём-то присутствии. Это всегда заканчивалось болью. Всегда. И Райли, которая была умна и осторожна и знала себя достаточно хорошо, чтобы замечать опасные направления, снова выстроила внутри себя что-то вроде небольшой, аккуратной стены — не такой высокой, как раньше, но всё же. Деклан, разумеется, это заметил. — Ты снова стала формальной, – сказал он однажды, когда они шли по дворцовому саду после официальной встречи и публика уже давно разошлась. — Три дня назад смеялась над дождём, а сегодня смотришь на меня как на протокольное мероприятие. — Может, я просто устала, – ответила она, не сбавляя шага. — Может. Или ты испугалась. Она остановилась. Медленно повернулась к нему. — Прошу прощения? Деклан смотрел на неё без тени извинения, спокойно и прямо. — Я говорю о том, что ты умеешь делать. Стоит чему-то почувствоваться настоящим — ты делаешь шаг назад. Я просто заметил закономерность. Несколько секунд Райли смотрела на него с выражением, которое сама для себя определила бы как «контролируемое бешенство». — Ты психоаналитик теперь? – произнесла она холодно. — Нет. Просто наблюдательный. — Тебе не нужно меня наблюдать, Деклан. Нам нужно провести год вместе и разойтись. Это всё, о чём мы договорились. — Да, – сказал он. — Только ни один из нас не договаривался ни с кем, что это будет легко. Он ушёл первым, и Райли осталась стоять в саду среди роз, которые в закатном свете казались почти неприлично красивыми, и злилась — на него, на себя, на то, что он был прав и она это знала. Именно после этого разговора между ними установилось то особенное, электрическое напряжение, которое оба отлично понимали, но не называли вслух. На официальных мероприятиях они держались рядом с привычной элегантностью, но теперь каждое случайное прикосновение — его рука на её спине, её пальцы на его запястье, когда она указывала на что-то в толпе — ощущалось иначе. Острее. Яснее. Как будто под кожей что-то слегка натянуто и готово зазвучать от малейшего движения. Она поймала однажды его взгляд через весь зал — долгий, прямой, совершенно не протокольный — и не смогла отвести глаза так быстро, как хотела. Он тоже не отвёл. И оба сделали вид, что ничего не происходит, и продолжили светскую беседу с окружающими, но что-то между ними в ту секунду изменилось безвозвратно. *** Они поссорились снова примерно через месяц — по-настоящему, громко, с той яростью, которая бывает только между людьми, которым не всё равно, пусть они сами себе в этом не признаются. Поводом стала интервью, которое Деклан дал без согласования с ней — точнее, не само интервью, а одна фраза в нём, где журналист спросил, что его привлекло в Райли Пирс, и Деклан ответил: — Она знает, как выглядит правда. Фраза казалась красивой и безобидной, но для Райли это было нарушением какого-то внутреннего договора — говорить о ней так, будто он её знает, будто имеет право. Она вошла к нему в кабинет без стука. — Это было лишним, – сказала она, держа в руке телефон с открытой статьёй. Деклан отложил бумаги и посмотрел на неё. — Что именно? — То, что ты сказал. «Она знает, как выглядит правда». Ты не знаешь, что я знаю. Ты не знаешь меня достаточно, чтобы говорить это публично. — Райли... — Нет, послушай. Это интервью. Люди читают. Люди строят образ. И теперь любой, кто не совпадёт с этим образом, который ты только что создал, решит, что я притворяюсь. Ты мне не помог. Ты добавил очередной ожидание, которое я должна буду оправдывать. Деклан встал из-за стола. Он не говорил сразу — стоял и смотрел на неё с тем выражением, которое она уже научилась читать: не злость, не оправдание, а что-то вроде сдержанного усилия сказать точно. — Я сказал то, что думаю, – произнёс он наконец. — Не для публики. Для журналиста, который задал вопрос, и я не умею лгать в ответ на прямые вопросы. Я знаю, что ты в этом не убеждена. Но это правда. — Ты не можешь знать, что я — правда, если мы знакомы меньше двух месяцев и половину этого времени изображаем что-то для камер! — Можно знать человека за неделю, если смотришь правильно. Пауза. Они стояли посреди комнаты, разделённые несколькими метрами и каким-то невидимым, но очень плотным воздухом между ними. — Не делай так, – сказала Райли тихо, и теперь это звучало не как обвинение. Почти как просьба, хотя она терпеть не могла просить. — Не нужно делать из меня кого-то, кем я не являюсь. — А кем ты являешься? Она открыла рот, закрыла. Посмотрела на него долгим, растерянным взглядом. — Я не знаю, – сказала она честно. — Именно в этом и проблема. Деклан ничего не ответил. Только смотрел на неё так, что у неё перехватило дыхание на секунду — просто смотрел, и в этом взгляде не было жалости, не было снисхождения. Было что-то куда более сложное: понимание без желания исправить. Она первой отвела глаза и вышла из кабинета, плотно закрыв за собой дверь, и только в коридоре осознала, что у неё дрожат руки. *** Несколько дней после этого они держались корректно, без перепалок, без лишних слов. Но это было другое молчание — не пустое, а заполненное, как сосуд до краёв. И оба это чувствовали. А потом был день в Тоскане. Деклан предложил это утром, почти небрежно, как будто это было рядовым пунктом в расписании: поехать за город, просто так, без мероприятий и фотографов, подышать. Райли согласилась, потому что дворец к тому времени начинал ощущаться слишком тесным для того, что в ней накопилось. Они ехали на машине — не на мотоцикле, а на его старом темно-синем автомобиле, без шофёра. Деклан вёл, она смотрела в окно, и за стеклом разворачивалась тосканская весна во всей своей невозможной, почти вызывающей красоте: бескрайние холмы в нежной дымке, виноградники с молодыми светло-зелёными листьями, ровные ряды кипарисов, нагретые солнцем просёлочные дороги цвета охры, и маки, рассыпанные по полям так щедро, будто кто-то опрокинул банку с алой краской. Это было настолько красиво, что почти болело. Они остановились у небольшой рыночной лавки на краю деревни — купили хлеб, сыр, клубнику в бумажном пакете, бутылку местного вина. Расстелили плед на каменной стене у старого сада, ели руками, говорили о ерунде: о том, почему тосканское вино лучше любого другого, о том, видела ли она когда-нибудь закат над Синай и каково это, о её привычке читать финальные страницы книг перед тем, как начать читать с начала — что привело его в искреннее замешательство. — Это портит всё, – сказал Деклан с таким выражением лица, будто она призналась в чём-то действительно предосудительном. — Это освобождает, – возразила Райли, закидывая в рот клубнику и рассматривая его реакцию с лёгким торжеством. — Я читаю ради процесса, а не ради развязки. Если я заранее знаю, что всё плохо кончится, я могу наслаждаться текстом. Если не знаю — тревожусь. — Значит, ты тревожный человек. — Значит, я умный человек. Он засмеялся — по-настоящему, откидывая голову назад, и это был такой открытый, живой, совершенно непохожий на королевского принца смех, что Райли несколько секунд просто смотрела на него и не понимала, что именно происходит внутри неё в этот момент. А потом он достал откуда-то из сумки старую плёночную камеру и поднял её, направив объектив на неё. — Не снимай меня, – сказала она сразу, и слова прозвучали устало, не резко. — Почему? — Я устала быть картинкой. Он опустил камеру. Посмотрел на неё без насмешки, без уговоров. Потом встал и подошёл к ней — медленно, без спешки, как будто давал ей время понять, что происходит, и решить, нужно ли ей это. Встал рядом, почти вплотную, и она чувствовала тепло от него сквозь ткань одежды, и запах его — немного кедра, немного тёплого камня, немного весеннего ветра. — Ты не картинка, Райли, – сказал он тихо, и это не было комплиментом. Это было что-то другое — констатация, сказанная именно так, как говорят вещи, которые считают очевидными и не понимают, почему нужно их объяснять. Что-то внутри неё дрогнуло — резко и глубоко, как дрожит земля от далёкого удара. Она смотрела на него снизу вверх, потому что он стоял чуть ближе, чем обычно, и солнце было у него за спиной, и она щурилась, и всё это было невыносимо конкретным и настоящим. В горле стало тесно. — Контракт не предусматривает таких разговоров, – произнесла она — тихо, и сама услышала, как неубедительно это прозвучало. — Нет, – согласился он. — Не предусматривает. И не добавил больше ничего. Просто стоял рядом, пока ветер трогал волосы Райли, пока над головами кружил какой-то ранний летний жук, пока тосканские холмы дышали своим бесконечным покоем. А потом она сама отвернулась первой, потому что иначе было бы слишком страшно не отвернуться. Они вернулись во Флоренцию уже в сумерках, почти молча, и молчание снова было заполнено чем-то, что ни один из них не решался назвать. Райли смотрела на уходящую дорогу за окном и впервые за очень долгое время позволила себе признать внутри — только внутри, только себе — что ей страшно. Не из-за прессы. Не из-за семьи. А из-за того, что происходило где-то в районе груди каждый раз, когда Деклан смотрел на неё именно так. *** Лето обрушилось на Флоренцию внезапно и без предупреждения. Жара стояла плотная, почти осязаемая, воздух над камнями дрожал, и даже по ночам не наступало настоящей прохлады — только чуть более мягкая, более дышащая версия дневного тепла, пропитанная запахом нагретой черепицы и цветущих олеандров в кадках вдоль дворцовых стен. Между Райли и Декланом к тому времени установилось что-то трудно поддающееся определению, но абсолютно реальное. Они больше не разговаривали только тогда, когда это требовалось по расписанию. Они разговаривали потому, что хотели. Потому что находили друг в друге что-то, чего не хватало в окружавших их людях — возможность быть честными без немедленных последствий. Но физически между ними по-прежнему существовала та невидимая граница, которую никто не переступал, потому что оба понимали: переступить её будет уже невозможно сделать вид, что всё осталось по-прежнему. И именно тогда всё начало рушиться. Пресса раскопала старые истории о матери Райли. Статьи появились сначала в одном издании, потом — как всегда бывает в таких случаях — в десятках других, каждое последующее ярче и грязнее предыдущего, потому что конкуренция в жестокости устроена именно по этому принципу. Фотографии, которые нашли где-то в архивах. Письма, которые кто-то любезно предоставил за соответствующее вознаграждение. Показания людей, которых Райли помнила смутно или не помнила вообще, но которые вдруг вспомнили её очень хорошо. Журналисты дежурили у дворца с рассвета, и каждый выезд превращался в гастроль сквозь мерцание объективов и выкрикиваемые имена. Райли читала это всё с той особенной, выученной годами опустошённостью, за которой прятала что-то значительно более хрупкое. Она думала, что справится. Она всегда справлялась. А потом кто-то из приближённых к семье людей продал документы. Контракт. Их контракт — с датами, суммами, условиями, с пунктом о сроке в один год и отсутствии обязательств после. За одну ночь заголовки изменились на «Фальшивый брак принца», «Очередной обман Пирс», «Скандал, который они скрывали». Мир взорвался так мгновенно и так тотально, что Райли, сидя в своей комнате в три часа ночи с телефоном в руках, просто смотрела на экран и не чувствовала ничего конкретного — только общую, разлитую по телу тяжесть, как после долгого и бесполезного бега. Она начала собирать вещи механически. Не потому что приняла решение — просто руки знали, что делать в таких ситуациях. Находили вещи, складывали их, не думали лишнего. Деклан вошёл в её комнату без стука около четырёх утра. Остановился в дверях. Посмотрел на чемодан, потом на неё. — Я уеду утром, – сказала Райли тихо, не оборачиваясь. — Нет. Голос его был ровным и очень спокойным — тем особенным спокойствием, которое не означает безразличия, а означает, что человек принял решение и не собирается его обсуждать. — Деклан, – начала она. — Нет, – повторил он. — Послушай меня. Она наконец обернулась. Он стоял в дверях всё так же — руки опущены, взгляд прямой, и в нём было что-то настолько устойчивое, такая непоколебимая, негромкая уверенность, что у неё на секунду перехватило дыхание. — Ты не можешь это исправить, – сказала она, и в голосе появилась та усталость, которую она обычно прятала. — Они написали всё. Контракт, мою мать, всё старое. Это не тот скандал, который проходит. — Я знаю, – ответил он. — И мне всё равно. — Тебе не всё равно. Ты Романо. Твоя семья... — Моя семья не определяет, кто стоит рядом со мной, – произнёс он, и в этой фразе не было театральности, не было красивой речи на публику. Просто факт. — Я не позволю тебе снова убегать из-за чужой жестокости. Она резко отвела взгляд. — Ты не понимаешь. Тебе простят всё. Ты принц, ты Романо, тебе простят и контракт, и меня, и всё остальное. Потому что ты на правильной стороне этой истории. А я... – голос её на секунду дрогнул, и она сжала зубы, чтобы унять его. — Я всегда буду той самой ошибкой. Той незаконнорождённой девочкой, которая цепляется за то, на что не имеет права. Деклан молчал долгую секунду. Потом медленно вошёл в комнату и остановился перед ней — так близко, что она видела каждую деталь его лица: усталость в глазах, которая была, пожалуй, такой же старой, как её собственная, напряжение у линии челюсти и что-то ещё — что-то, что она не сразу решилась назвать. Он поднял руку и осторожно, невесомо, с такой осторожностью, будто держал что-то, что могло рассыпаться от резкого движения, коснулся её лица — кончиками пальцев коснулся её щеки, и Райли замерла. — Ты не ошибка, – сказал он тихо. — И ты не на чужой территории. Райли, ты единственное настоящее, что появилось в моей жизни за много лет. Единственное, рядом с чем я не думаю о том, как должен выглядеть. Она почувствовала, как что-то внутри неё — что-то очень плотное, очень давнее, что она копила и укрепляла годами — начинает трескаться по краям. Не рушиться сразу. Просто трескаться, тихо и необратимо. — Деклан, – произнесла она, и это прозвучало почти как предупреждение — себе самой. — Я знаю, – ответил он тихо. — Я тоже боюсь. И именно это — это простое, негромкое признание, которое не было ни красивым, ни героическим — сломало её окончательно. Она расплакалась — не так, как плачут в кино, красиво и трагично, а просто: уткнулась лбом ему в плечо и почувствовала, как внутри наконец начинает отпускать то напряжение, которое она носила в себе столько лет, что уже почти забыла, каково это — не носить. Его руки осторожно обхватили её плечи, не сжимая, просто удерживая, и он ничего не говорил — просто стоял и давал ей быть там, где она была. За окнами шёл летний дождь — тёплый, густой, пахнущий грозой и мокрыми розами, и барабанил по карнизам с ровной, убаюкивающей настойчивостью. Где-то далеко, за несколькими кварталами, звонили колокола — протяжно, низко, как будто сам город отмерял что-то важное. Флоренция в эту ночь казалась бесконечно старой и бесконечно терпеливой — как будто она видела много таких ночей, много людей, которые наконец позволяли себе что-то настоящее, и ни разу не осудила. Когда Райли подняла голову, он смотрел на неё. Просто смотрел, и в его взгляде не было ни торжества, ни облегчения — только что-то тихое и очень серьёзное. Она видела его так близко, что замечала всё: светлые ресницы, почти невидимые у корней, небольшой шрам над бровью, который она никогда не спрашивала откуда, тёплый серо-голубой цвет глаз, который в темноте казался просто серым. Расстояние между ними было таким маленьким, что между ними почти не оставалось воздуха, и этот последний сантиметр, который разделял их, ощущался как что-то почти физическое, почти невыносимое. Она не знала, кто сделал последнее движение. Потом, вспоминая, она так и не смогла ответить на этот вопрос. Может быть, оба. Может быть, просто пространство между ними наконец схлопнулось само, потому что больше не могло удерживаться. Поцелуй был медленным. Таким медленным, что казался почти вопросом, на который она отвечала так же неторопливо, с той же осторожностью, с какой осторожно разворачивают что-то хрупкое и долго хранимое. Его губы были тёплыми, и в этом прикосновении не было ни спешки, ни страсти, рвущейся наружу, — только что-то глубокое и тихое, что накапливалось месяцами и наконец нашло форму. Она почувствовала, как одна его рука осторожно переместилась к её затылку, пальцы слегка запутались в волосах — нежно, совсем нежно, как будто даже сейчас он боялся её спугнуть. Она сжала ткань его рубашки у него на груди, и он потянул её чуть ближе, и дождь за окном всё шёл, и колокола где-то в ночи звонили своё медленное и торжественное, и Флоренция держала их обоих в ладонях своих старых каменных улиц, своих золотых фонарей, своего жасминового воздуха — держала бережно, как держат вещи, которые давно ждали, пока их наконец отыщут. Когда они отстранились, между ними оставалось совсем немного пространства, и оба молчали — не потому что нечего было сказать, а потому что всё уже было сказано, и слова только испортили бы это. *** После той ночи скрывать что-либо стало попросту невозможно. Не потому что они не старались — а потому что между людьми, у которых что-то настоящее, это всегда видно, как бы они ни пытались спрятаться. Деклан впервые в жизни начал открыто спорить с семьёй — не в кулуарах, а вслух, без дипломатических обёрток. Давал интервью без заранее написанных речей, говорил своими словами, отказывался приносить извинения за то, в чём не считал себя виноватым. Называл Райли по имени в официальных речах — просто по имени, без титулов и церемоний, и это само по себе было революцией в пространстве, где каждое слово исторически взвешивали на аптекарских весах. Райли, в свою очередь, постепенно переставала бояться собственного присутствия в любом пространстве. Перестала входить в комнату так, будто заранее готовилась к тому, что её попросят выйти. Перестала читать статьи о себе с тем напряжённым, немного мазохистским вниманием, которое было своего рода привычкой к боли. Она не перестала быть осторожной — просто осторожность её стала другой: не защитной, а просто внимательной. Той осторожностью, с которой держат в руках что-то ценное, а не той, с которой прячутся. Они больше не играли пару. Они действительно стали ею — с перепалками и молчанием, с теплом и сложностью, с тем особенным знанием другого человека, которое приходит не от времени, а от качества внимания. *** Осень пришла во Флоренцию неожиданно нежно — не так, как ломается лето, а так, как человек задумывается посреди разговора. Воздух стал чуть прохладнее к вечерам, листья на деревьях вдоль набережной начали желтеть с краёв, и запах города изменился: стал более древесным, более смоляным, более похожим на старые библиотеки. Деклан увёз её на крышу старого дворца в один из таких вечеров, когда небо над Флоренцией ещё только начинало темнеть, переходя из медового в густой, чернильный синий, а на горизонте ещё теплилась узкая полоска пурпурного. Они стояли у невысокого парапета, и внизу был весь город — огни, купола, Арно в отражениях фонарей, крыши, уходящие вдаль. Ветер шевелил светлые волосы Райли, и она не убирала их с лица — просто стояла и смотрела, и думала о том, что очень мало мест на земле, которые умеют быть такими одновременно старыми и живыми. — Наш год заканчивается, – произнесла она тихо. Не с грустью. Просто констатируя. — Нет, – ответил Деклан. Она повернулась к нему с вопросительным выражением. Он достал из кармана кольцо. Тонкое, почти простое — без огромных бриллиантов и королевской помпезности, только тонкое золото с небольшим, очень чистым камнем цвета дымчатого неба. Совсем непохожее на то, что носили принцессы из журналов. Зато похожее на что-то, что выбирают специально для одного конкретного человека. — Контракт заканчивается, – сказал он. — А я нет. Несколько секунд Райли смотрела на него — на его спокойное, серьёзное лицо, на это кольцо в руке, на весь этот вечер над Флоренцией — и почувствовала, как внутри что-то расцветает. Медленно, неудержимо, с той силой, с которой цветёт что-то, что долго ждало нужной температуры. Она засмеялась сквозь слёзы — тихо, немного растерянно, как смеются от того, что не умещается в словах. — Ты мог бы сказать что-нибудь более поэтичное, – произнесла она сквозь смех. — Я мог бы, – согласился он серьёзно. — Но это было бы неправдой. А я стараюсь не лгать тебе. Она посмотрела на него ещё раз — этим своим взглядом, который больше не прятался за осторожностью, — и протянула ему руку. Он надел кольцо медленно, и она чувствовала его тёплые пальцы, которые держали её руку так, будто это было совершенно естественно, будто они всегда так держали. И, может быть, так оно и было. Может быть, с самого начала было именно так. Впервые за очень долгое время Райли Пирс почувствовала себя не временной. Не случайной. Не ошибкой, которую кто-то должен когда-нибудь исправить. Она почувствовала себя там, где и должна быть, — и это было настолько непривычным и настолько оглушительно хорошим, что она долго не могла подобрать этому слово. Любимой. Вот что это было. Просто любимой. А над ними обоими раскинулось флорентийское небо — тёплое, прозрачное, бесконечное, усыпанное первыми октябрьскими звёздами, которые зажигались одна за другой над крышами этого древнего, прекрасного, многое видевшего города. Город внизу жил своей жизнью: звенели трамваи где-то за кварталом, смеялись люди на набережной, в каком-то открытом окне пела скрипка, и запах жасмина — тот самый майский запах, с которого всё началось — каким-то образом ещё держался в осеннем воздухе, как последнее нежное напоминание о том, что всё это когда-то начиналось именно здесь, именно так. Флоренция помнила. Она всегда помнила. И тихо, с той вековой деликатностью, которая отличает по-настоящему старые места, хранила их историю среди своих камней, своих арок, своих мерцающих вод и золотого, негасимого света...