Часть 7.5

На третьем этаже панельной хрущёвки, что уткнулась своей торцевой стеной прямо в сизый край тайги, было тихо. Настолько тихо, что слышно было, как за окном, на карнизе, чирикает воробей, а на кухне, за тонкой стенкой, мама перебирает стопку тетрадок. Вечер воскресенья имел свой особенный, унылый вкус. Каждый щелчок ручки отдавался в голове Кости невыносимым раздражением. Учебник был раскрыт на середине, ручка застыла в пальцах, а мысли бродили где-то далеко, в лесу, на опушке. Он сидел за письменным столом, уставившись в алгебру, но видел перед собой только мутные разводы. Всё путалось. Костя с досадой провел пальцами по переносице, которая до сих пор ныла, если дотронуться. «Сопляк со скрипочкой» — пронеслось с новой волной омерзения. Драка с Морозовым отдавалась тупой болью в скуле и носу, а в ушах всё ещё стоял разочарованный голос матери: «Драка? В коридоре! Сын учительницы дерётся на глазах у всей школы! Ты понимаешь, что о нас теперь подумают? Мальчик, выросший без отцовской руки, должен быть в два раза аккуратнее, в два раза умнее... Но ты... Ты — вылитый отец. Такой же, сначала делаешь, а потом думаешь...» Вот оно. Сравнение с отцом. Человеком, которого Костя почти не помнил, но образ которого — пьяницы, бросившего их, когда он был ещё совсем мелким — мать лелеяла и культивировала, как жуткий и очень удобный для манипуляции момент. Нет. Он не такой. Он будет идеальным. Он должен быть лучше... И он был лучше. Он был отличником, старостой, писателем и режиссёром. Смирнов водил дружбу с учителями и умел улыбаться так, что все девки вокруг таяли. Но недавно его идеальный фасад треснул, пусть и не совсем, как ему казалось, по его вине... И трещина шла от Морозова. «Тварь» Но ощущение собственного бессилия и унижения не проходило. Оно въелось в кожу и жгло изнутри посильнее любого синяка. Костя откинулся на спинку стула и посмотрел на стену сбоку. Там, на самом видном месте, висел старый, выцветший персидский ковёр, оставшийся от бабушки. Он был её единственной данью моде из семидесятых, и всё, что она оставила в наследство. Ковёр висел неровно, и на одном из его краёв, там, где он касался обоев, начала осыпаться бахрома, похожая на ссохшиеся, серые корни. Всё остальное — раскладной диван, застеленный потëртым пледом, старый шкаф с книгами и неизменный постер с группой «Nirvana» рядышком. Но сейчас даже почивший Курт Кобейн, смотрящий на него с постера своим пустым, трагическим взглядом, казался ему насмешкой. Рядом висели грамоты и медали по гимнастике — мать повесила их на самое видное место, чтобы все гости видели, какой у неё талантливый сынок. Костя ненавидел эти бумажки да железки. Каждая из них напоминала ему о бесконечных тренировках, о том, как он, выбиваясь из сил, улыбался судьям, и о том, что выбирать ему особо не приходилось. В его небольшой, но опрятной комнате царил тот самый порядок, от которого радовался глаз. Но было душно. Окно плотно заклеено на зиму, батарея пылала жаром, а в груди всё равно холодно. Единственное, что могло бы согреть — это выйти на лестничную клетку и закурить. Прямо сейчас. Но мама была дома. Лучшие сигареты, Marlboro Lights, которые он умудрился достать у знакомых старшеклассников, за парочку пикантных вещиц, лежали в кармане куртки. Дорогие. Настоящий шик для девяносто восьмого. Только они позволяли ему чувствовать себя не идеальным пай-мальчиком, а кем-то крутым. Но запах Константин терпеть не мог — противный, въедливый, от которого потом и одежда воняет, и волосы... Бе. Поэтому в другом кармане всегда лежала пачка мятных леденцов. После пыхтения, он обязательно закидывал один в рот, а потом, если бы вдруг представился случай, мог дышать на девочек спокойно, со свежестью. Маленькая предосторожность, но в его мире всё должно было быть безупречно. Он мог бы просто выйти, сказать, что хочет подышать воздухом, но нет. Он знал, что она не разрешит. Мама скорее просто скажет: «Милый, ты же простудишься... Поздно уже, мало ли что случиться может!» В этой квартирке он никогда не был хозяином. Здесь он являлся просто винтиком в системе, которую его мать выстроила сама для себя, и его самая главная роль — не подвести её. И это было самым изматывающим... Скрипнула дверь кухни. На пороге, вытирая руки о полотенце, стояла Лилия Павловна. — Костенька! Как дела с математикой? — Да всё в порядке, мам. Уже почти закончил. – ответил он ровно, не поворачивая головы. — Вот и славно. Завтра понедельник, нужно будет подготовиться к репетиции. Ты же сценарий доработал? — Да, мам. – он всё ещё смотрел в свою тетрадь. – Давно ещё... «Интересно...» – подумал Костя. – «А она сама хоть раз прочитала, что я там написал?» В ответ мама едва заметно кивнула: — Умница, ну давай, давай, не отвлекайся. Мать удалилась, а сам Костя вспомнил Симу. Он проследил за ней в пятницу, ведь её унижение было сладким, как приторный сироп, когда Лёха и Серёга взяли её в оборот. Жалкая сцена... Но потом... Тоня. Он был на той опушке, всё видел. Ему неимоверно приятно было быть «всевидящим оком» особенно когда очкастая стояла, выпрямившись, и бросала Симе в лицо такие слова, от которых даже у самого Кости мороз шёл по коже. «Корова!» Он даже не заметил, как на сцену выскочила Рамина, как она ударила Симу ногой в лицо. Парень видел только Тоню. Всегда казалась такой слабой, но на деле была... Другой. Занятно, что Мина забеспокоилась о своей сопернице, решила вступиться. Но зачем? В этот момент в коридоре раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Странно, вроде никого не ждали. Мама вообще не любила неожиданных гостей. Она, бросив проверку тетрадей, подошла к двери и, не глядя в глазок, просто отворила её. На пороге стоял Тихонов, старший лейтенант. В одной руке он держал служебную папку, а его лицо, обычно приветливое, сейчас было серьёзным. — Добрый вечер, Лилия Павловна. – его голос был до странного глуховат, наверное от усталости. – Извините за беспокойство в такое время... — Ох, Константин Владимирович, что случилось? Проходите! – Лилия Павловна мгновенно насторожилась, её лицо побледнело. — Да я всего на минутку, не хочу вам мешать... – он переступил порог, на мгновение задержав взгляд на Косте, который выглядывал из своей комнаты, смотря на своего тëску. – Дело в том, Лилия Павловна, что пропала ваша ученица... Серафима Бабурина. — Господи! – выдохнула она, прижимая руку к груди. Внутри у Кости всё зависло. Пропала... Значит, дело серьёзное. Менты уже пришли. Сердце забилось быстрее, в голове пронеслась лихорадочная мысль: «А вдруг узнают про меня? Про Лëху...» В горле пересохло. Если всё выплывет наружу, его идеальный образ рухнет. Мама узнает, что он не просто староста и отличник, а ещё и следит за одноклассниками, врёт, подставляет... Нет. Этого нельзя допустить. — Её дедушка уже звонил. Ещё в пятницу не объявилась... Она же вечно исчезала, он думал, что снова просто от рук отбилась... Мы прочесали лес, опросили соседей, но её нет. – мужчина вздохнул. – Я знаю, что в у вас, в школе, был с ней конфликт, и она ушла из школы раньше обычного. Есть ли у вас вообще хоть какая-то информация, которая может помочь нам найти её? Лицо Лилии Павловны исказилось от ужаса и вины. Она была строгой, но эта новость потрясла её до глубины души. Взгляд заметался по комнате, словно искал спасения, и остановился на Косте. — Костя, ты ведь староста. Скажи, что ты видел? А чë сразу он-то? Эх... Блондин, который до этого молча стоял в дверях и напряжённо слушал, боясь пропустить хоть слово, медленно вышел в прихожую. Его лицо было бледным, но голос оставался ровным. Однако, это не из сочувствия к пропавшей, а из страха за самого себя. Он судорожно перебирал в голове, что говорил, что делал в пятницу, кто мог его видеть. Парень не хотел впутывать Рамину в эту историю с внезапным исчезновением толстухи, но понимал, что выкручиваться придётся. — Я не знаю, где она... – он пожал плечами, выглядя равнодушным. – Но я видел её в пятницу. После уроков. Она... За школой что-то делала. С ней была ещё та новенькая... Тоня Петрова. – мальчик буркнул это имя так, будто выуживал его из самых закромов памяти, и ни разу не думал о ней больше, чем о дыхании. Пусть они лучше копаются в Петровой, а не в нём. В эту паршивую, как и сама Бабурина, ситуацию, не хотелось влипать, от слова совсем. Лилия Павловна перевела взгляд на Тихонова. — Петрова? – переспросил милицай, и в его голосе послышался лёгкий, едва заметный интерес. – Угу, угу... Ну, мы уже общались с ней... Значит, в понедельник, устроим очередную лекцию. – он снова посмотрел на Костю. – Спасибо, пацан. Дяденька повернулся к Лилии Павловне: — Если Серафима появится, или если вы узнаете что, то немедленно звоните. – опер отошёл к выходу. — Конечно, Константин Владимирович... До свидания. – закивала она, провожая его до порога. Сам Смирнов безучастно пошёл доделывать уроки. Тяжелая дверь подъезда захлопнулась за Тихоновым. На улице дядька задержался на мгновение, привычно оглядывая пустынную, заснеженную улицу. Морозный воздух окатил лицо, и он с наслаждением вдохнул его полной грудью, сбрасывая с себя тяжесть чужой квартиры с её запахом старого линолеума. Затем шумно выдохнул. Вся эта муть разговора с перепуганной учительницей и её сынком сошла на нет. Он потянулся, хрустнув шеей, и направился к машине. Служебная «Волга» стояла у подъезда, припорошëнная свежим снегом, и в ней, уткнувшись в боковое стекло, сидела его напарница, Вродина, кимарила немного. Опер открыл дверцу, и с грохотом сел за руль, отряхивая снег с плеч. Девушка от этого медленно отлипла от стекла, пока мотор тихо заурчал. — Ну что, Вредина, может на остановку подбросить? – спросил он, заводя машину и поглядывая на неё с усталой усмешкой. – А то темно уже, по сугробам шарахаться будешь. Мне-то как раз по пути, заодно гляну пару мест... Александра, до этого момента почти уснувшая, повернула к нему голову. Её лицо, уставшее за день, на мгновение смягчилось в слабой, но тёплой улыбке. — А ты, я смотрю, заботливый, Владимирович... – она поправила сползший шарф. – И в самом деле, я уж подумывала просить тебя подкинуть. Остановка же за посёлком, а идти по темноте неохота, после такого дня... Да и снег, гляди, начинается. — Вот видишь. – он довольно кивнул, выруливая со двора. – А то я тебя знаю, всё пешком да пешком. Машина медленно покатила по пустынной, запылённой снегом улице. В салоне было тепло, только стёкла слегка запотевали от дыхания. Несколько минут они ехали молча, нарушая тишину лишь шумом мотора и шипением печки. Вродина устало смотрела в окно на проплывающие мимо окна домов, за которыми угадывалась чужая жизнь, и на край леса, подступавший к посёлку. Тут разговор зашёл о работе. — ...Тоня эта, оказывается, была с Симой в пятницу, как сказал сын Лилии Павловны. Точно опросим с тобой Петрову в понедельник. – задумчиво произнёс Тихонов, глядя на главную улицу. – И других ребят из класса тоже. Вродина заметно кивнула, поворачиваясь к мужчине. — Дедушку её очень жалко... — Да-а... Сам не свой, конечно. Все ресурсы нужно подключить. – он на мгновение замолчал, затем, будто пытаясь отвлечь, вспомнил о чём-то. – Слушай... Я тут по пути заезжал в одно место... У знакомого в ларьке брал. – он кивнул на заднее сиденье, где лежал аккуратно перевязанный культёк, из которого доносился аппетитный, чуть маслянистый запах. – Говорит, чебуреки сегодня свежие, с мясом, только с пылу с жару. Взял несколько. Оказалось много. Я так подумал, ты же всё равно целый день на ногах, в город ещё поедешь, приедешь поздно, готовить некогда... Так что забирай. Мне столько одному не съесть. Сашка удивлённо подняла брови, принимая культёк в руки. Через плотную бумагу чувствовалось тепло и маслянистая влажность. Она развернула край, и в нос ударил тот самый знакомый с ей детства запах — жареное тесто, мясо, специи. Во рту мгновенно стало влажно. — Костя, ты... – она не нашла слов сразу, но тут же утомлённо засмеялась. – То подвезëшь, то накормишь! – в голосе послышалась благодарность. – Спасибо, правда. Это очень... Кстати. У меня как раз в холодильнике пустота. Ты меня спасаешь. — Не за что. – махнул рукой Тихонов, отводя взгляд обратно на дорогу. – Друг на то и друг, чтоб о нём заботиться. А на войне, как на войне-е... – протянул устало, намекая на их непростую работу. – А ты бы на себя лучше не наговаривала. Работы у нас много, надо силы беречь. Вродина сжала культёк в руках, чувствуя, как тепло разливается по ладоням. Точно подарок от самого деда Мороза! Она прекрасно знала Тихонова — сухого, иногда даже циничного опера, который, тем не менее, всегда находил момент, чтобы подставить плечо. Она улыбнулась своим мыслям и положила сверток рядом с собой на сиденье. — Съем, как приеду. Как раз и на завтра останется. — Вот и славно. – удовлетворëнно кивнул он. Они ещё какое-то время говорили о работе, о планах на понедельник, но вот, машина свернула к окраине посёлка, где у старого, покосившегося автобусного павильона уже ждала редкая маршрутка. Вродина выбралась из машины, на прощание легко коснувшись плеча напарника. — Пока, Владимирович! — Счастливо, Саш. – он подождал, пока та войдёт в автобус, и только потом развернул машину. Вечерело. Свет за окном стал густо-синим, а тайга чернела неровной стеной. Смирновы давно поужинали. Мама всё шуршала тетрадями на кухне. Костя лёг на диван, глядя в потолок, думая, как же всё-таки подставить Пашку. Может, провернуть тот трюк с журналом? Или испортить его скрипку? Но вот, в окно с силой ударил ветер. Стекло жалобно задребезжало на секунду, и в дом ворвался протяжный, надрывный вой, похожий на стон. Блондин поднялся на локте и выглянул в окно. Сначала, конечно, ничего не увидел. Но его взгляд притянуло что-то неясное внизу, у самого входа в подвал, рядом с мусорными баками. Там, в этом пятне серого света, стояла она. Фигурка, полностью сливающаяся с тенью, которую отбрасывал дом. Она была неподвижна, но парняга чувствовал, что она куда-то смотрит. На его лице медленно застывала усмешка. Ну привет, чудила. Он хотел было подумать, что это просто какой-то местный дурак, решивший пошутить. Может, кто-то из его знакомых старшеклассников... Но затем фигура пошевелилась. Она медленно, очень медленно, подняла голову. В тусклом свете уличного фонаря, бросавшем скудные лучи вниз, на него взглянула маска. Маска хмурой Медведицы. Чёрные, бездонные глазницы. Опираясь на корягу, стояла девочка. Почему-то показалось, что в этом взгляде не было ни шутки, ни игры. Ничего, кроме полного, абсолютного, всепоглощающего холода. Она шевельнула палкой, показывая куда-то, пытаясь привлечь внимание к чему-то. А тот сделал вид, что не заметил. «Да похуй» — прошептал он сам себе, забираясь на диван и поворачиваясь лицом к стене, к дурацкому ковру. Он не хотел знать, что она там показывает. Он не хотел знать ничего о том, что происходит у подвала в такую ночь... Только хвостик распустил. «Завтра будет новый день... Завтра я всё исправлю. Я докажу им всем...» Но... Он снова встал. Пальцы слегка дрожали, когда тот поправил край занавески. Блондин наклонился к окну, вглядываясь в темноту. Смирнов был готов увидеть её снова, хотел посмотреть, чтобы убедиться, что ему не померещилось. Он всматривался в пятно серого света у подвала, в снег, в мусорные баки, однако там никого не было. Только пустота. Но на этот раз пустота была страшнее, чем та фигура...