Трава

Автобус, метро, пересадка на Проспекте Мира, электричка, снова автобус. Дорога кажется слишком длинной, Иван пропылился, вспотел насквозь, футболка под рубашкой липнет к спине, несмотря на кондиционер в метро. С электрички он сходит издёрганным и усталым, уже совсем не уверенный, что стоило ехать в такую даль — ради того, чтобы… увидеть её другую жизнь? Познакомиться с её друзьями? Чтобы что? Но отступать поздно, назад — два часа общественного транспорта в час пик, а на такси будет ещё дольше. Автобус — не синий московский, с навигацией и климат-контролем, а обыкновенный, провинциальный и пыльный, как и сам Тихонов, — подкатывает на удивление быстро. Тихонов взбирается по ступеням, вдыхает сильный, горький запах бензина, падает на сиденье. Из-под рваного дерматина торчит поролон, гармошка дверей шипит, тарахтит радио, на лобовом стекле подскакивает подвеска-собачка — совсем как в его подростковые годы. Автобус трогается, по левую руку проносится озеро, за ним перелесок и кладбище. Ветер из открытого люка отбрасывает с лица волосы, и усталость вдруг уходит, и сомнения, а заодно годы он будто просто едет на дачу с бабушкой. Тихонов закрывает глаза и чувствует вкус земляники, травяной сок на губах. По лицу бегут солнечные лучи. Он жмурится, стягивает рубашку, накрывает ею голову, совсем как раньше. В салоне болтают огородники; шорох корзин, знакомый стук негородской обуви по полу — галоши, шлёпки, разношенное старьё. За окном мелькают рощи, старые остановки, дома отдыха. Дорога никак не похожа на маршрут в элитный посёлок, и Тихонов успокаивается. А потом автобус тормозит, он оглядывается и понимает: конечная. — Выходить будем? — интересуется, закуривая, водитель. Тихонов молча сходит. Сосны, сладкий запах и шишки под кедами, старенькие крыши под мягким солнцем. Он вдыхает глубоко и медленно, сам не сознавая; может быть, это рефлекс городского жителя на первый глоток. — Иван? — окликают его. Какой-то пацан, лет шестнадцать, загорелый, в шортах и такой же клетчатой рубашке, как у него. — Иван Фёдорович? Тихонов прыскает. Кто и когда называл его так. Жмут руки. — Мама послала встретить. Иван кивает. Говорить не хочется, он просто быстро улыбается парню в знак благодарности, и они, миновав ворота, идут рядом по неширокой неасфальтированной дороге между участками. Много яблонь, берёз и вишен, нарциссы и тигровые лилии в палисадниках, сараи и домики, прячущиеся в тени. Зелени очень много, так много, что кружится голова. Иван чувствует себя нелепо в джинсах и кедах. Пацан, встрёпанный, босиком, куда уместней. Иван прячет рубашку в рюкзак и тоже разувается. На дороге не видно стёкол, а мимо то и дело пробегают местные ребятишки, тоже босые. — Главное, на ужика не наступите. — Хорошо. Иди непривычно, камни впиваются в стопы, но в этом всё равно удовольствие, острота, близость к прошлому. Трава — мягкая или острая; пыль как ковёр на ощупь; металлические плиты возле колодца раскалились и жгут. — Далеко нам? — Почти пришли, — с готовностью отзывается провожатый. Тихонов не представляет, что там наговорили парню, но смотрит тот с восхищением, рапортует мгновенно. Почти адъютант. — Мы шли через «Колос», а дальше следующие ворота, за ними «Садовое». Там третий участок — наш. «Наш» — то есть подруги полковника по Сеченовке. — А дальше? — Тихонов машет вперёд, за волны зелени. — Там? — Луг, потом река. За рекой поля аж до комбикормового завода. — Парень оборачивается. — Иван Фёдорович… Мама сказала, вы айтишник. Я тоже планирую. Может, подскажете, куда лучше поступать? Рассматривал мехмат МГУ, ИТМО и ещё Политех. — Поступай туда, где ездить будет ближе, — вздыхает Тихонов. Вспоминает, как сам задавал когда-то такой же вопрос. — Учиться всё равно придётся самому. Солнце греет макушку, Иван жалеет, что не взял очки. В траве стрекочет, а ноги уже порядочно ноют. Далеко впереди густеют тучи, но здесь, пока, наверное, рай — если рай способен существовать в Подмосковье. — Нам сюда, — говорит парень и ныряет в заросли золотого шара, такие густые, что Иван и не подумал бы, что здесь есть проход. Ныряет следом — на плечи осыпается несколько лепестков, — вдыхает смесь запахов: сирень, лук, сырая земля, цветник после полива — и видит Рогозину. Она говорит с кем-то, смеясь, возле парника, в лёгком белом платье до колен, с прикрытыми косынкой волосами — они у неё, оказывается, до плеч, — и тоже босая. Иван быстро оглядывает остальных — её собеседников, других людей на площадке у дома, — почти все босиком. Странно, мелькает в голове, но мысли тут же возвращаются к полковнику. Она стоит в окружении женщин-ровесниц, некоторые держат бокалы; она смотрит в другую сторону, не замечает его. А он глядит во все глаза, впитывая мгновение, белое платье, бесконечный мир за её спиной: сбегающий вниз участок, крыша дома, смородины, дорога, луг и река, поля, город на горизонте, пространство, сливающееся с небом. Полковник крутит в пальцах пустой бокал, по ободку искорками сползает солнце. В траве блестят капли — роса? грибной дождь? — на столе возникает салат из свежесорванных, жёлтых и оранжевых помидоров, Тихонова спрашивают и тормошат — все эти незнакомые люди, её знакомые, её друзья, её другая жизнь. Их с Валей другая жизнь, куда впервые позвали и его тоже. — Иван Фёдорович? — окликает парень, встретивший у ворот. — Иван Фёдорович? — поворачивается Рогозина, поднимает брови и повторяет со смешинкой в глазах: — Значит, Иван Фёдорович… Он делает шаг, она привлекает его к себе за плечи, обращается к окружающим: — Прошу любить и жаловать. Иван Тихонов, мой сотрудник, лучший программист и биолог, благодаря которому раскрывается половина преступлений Москвы. Да, Вань? Одобрительный смех, кивки, её пальцы, ерощащие ему волосы. Слепит солнце, травяной сок горчит на губах, но Тихонов всё равно находит её взгляд. — Да, Галина Николаевна. Да. Всегда «да».