Глава 1: Нулевой километр.

*** *** [музыкальная тема главы - B4 -the loves of my entire life - the Caretaker] Сознание возвращается толчками. Сначала звук. Глухой, ровный гул — будто где-то далеко работает трансформаторная подстанция. Потом запах. Кожа. Дорогая кожа, смешанная с чем-то металлическим, озонным — как после грозы. Итошики Канзао открывает глаза. Потолка нет. Вместо него — чёрное небо, густое, как чернила, и ни одной звезды. Только размытые пятна неона: красный, синий, жёлтый. Они отражаются в лобовом стекле, и Канзао сначала видит их, а потом уже — собственные руки на руле. Руль другой. Он резко садится прямо, ударяясь затылком о подголовник. В груди ёкает, переворачивается сердце, потому что это не его салон. Не его приборная панель. Не его запах. — Что... — голос садится, как после долгого молчания. — Что за... Тачпад. Три экрана. Центральная консоль из карбона. Спортивные кресла Recaro, обтянутые чёрной кожей с изумрудной прострочкой. Канзао смотрит на свои руки и видит тёмно-зелёный рукав комбинезона. На левом предплечье — белая нашивка с одним иероглифом. 零 — Ноль. — ...бред, — выдыхает он, дрожащими пальцами нажимая кнопку стеклоподъёмника. Стекло опускается с тихим электромоторным жужжанием. Внутрь врывается воздух — влажный, тёплый, с привкусом бензина и жареного мяса. Где-то играет музыка, но язык не разобрать: слова смешиваются с шумом шипения и низким басом, уходящим в вибрацию. Канзао вылезает из машины. Ноги ватные. Он почти падает, хватается за дверь и смотрит вниз. Асфальт идеально ровный, без трещин, но весь испещрён следами шин. Старые дуги, свежие полосы — кто-то дрифтовал здесь минуту назад. Или час. Или сто лет назад — следы не стираются, они просто... есть. Он поднимает голову. Площадь. Огромная, круглая площадь, посреди которой он стоит. Вокруг — стены. Не настоящие, не бетонные — они состоят из вывесок. Иероглифы танцуют с кириллицей, латиница обнимает арабскую вязь. «24時間» — и тут же «КАФЕ», и ещё «НОЧНОЙ ЭКСПРЕСС», и «RAMEN», и «TEXACO», и «BAR». Одни вывески горят, другие погасли, третьи мигают с частотой умирающего пульса. Канзао делает шаг. Второй. Сзади хлопает дверь — его машина, его новая машина? — и звук разносится эхом, многократно повторённым невидимыми стенами. — Эй, — шепчет он. Голос тонет в неоне. Громче: — Эй! Есть кто?! Никого. Только асфальт, только следы шин, только сотни тысяч вывесок на стенах, которых на самом деле нет, потому что за ними — пустота. Канзао чувствует это. За этими стенами нет города. Есть только одна эта площадь и дороги, уходящие в темноту, как артерии. Он обходит машину. Останавливается перед капотом. Nissan GT-R R34. Изумрудный металлик — цвет, который он никогда не видел на этой модели. Фары янтарные, как у дикого зверя. Передний бампер чуть приспущен, интеркулер смотрит чёрной сеткой. — Моя машина была... — Канзао трогает капот. Тёплый. Живой. — У неё было вмято левое крыло. Дверь не закрывалась снаружи. И салон пах... плесенью. А не... Он замолкает. Потому что позади слышит шаги. Не эхо. Настоящие шаги. Тяжёлые, уверенные, с характерным цоканьем ковбойских сапог по асфальту. Канзао резко оборачивается. Из переулка между вывесками выходит человек. Огромный. Не в смысле «высокий» — в смысле «занимает собой всё пространство, которое можно занять и ещё немного». Плечи шире, чем капот R34. Кожаная куртка-косуха расстёгнута, под ней футболка — Канзао не сразу понимает, что изображено, но потом видит звёзды и полосы. Волосы светлые, почти белые. Не платиновые, нет — настоящий белый цвет, как у стариков, но на этом лице он выглядит естественно. Волосы до шеи, и они уложены — нет, не просто уложены, а сделаны. Пряди торчат в разные стороны, но не хаотично, а с такой уверенностью, будто каждая прядь знает, зачем она здесь. Забритые виски открывают татуировку — маленькую звезду прямо за ухом. Американец подходит ближе. Его синие глаза — слишком яркие для ночи, слишком живые для этого мёртвого места — останавливаются на Канзао. И он улыбается. Широко. Искренне. Так, будто увидел старого друга, которого ждал всю жизнь. И заговорил по-английски: — Эй , парень ,— голос низкий, с хрипотцой, как у человека, который курит, но не признаётся. — Где туалет? Канзао моргает. Американец наклоняет голову, чуть прищуривается, улыбка не спадает. — Ванная комната? Туалет? Я серьезно, чувак. Я держал его в течение трех штатов. Три штата. Канзао понимает это так же ясно, как то, что он не знает английского. Вообще не знает. В школе была пятёрка, но это была пятёрка за чтение, а не за речь. Он не должен понимать этого человека. Но он понимает. Слово «three» звучит как «три». «States» звучит как... штаты. Границы. Расстояния, которые на обычной карте займут полдня, а здесь — просто одна фраза, брошенная между «привет» и «где туалет». Канзао молчит три секунды. Потом медленно поднимает руку и показывает в переулок, откуда вышел американец. Туда, где между вывесками есть узкий проход с табличкой, на которой нарисован силуэт человека. — Ah, — американец хлопает себя по лбу, и смех вырывается из него громко, раскатисто, как старт V10. — There we go. Thanks, man. Он хлопает Канзао по плечу. Канзао почти падает. Это не преувеличение. Ладонь у американца размером с лопату, и сила в ней такая, будто он привык открывать консервные банки голыми руками. Канзао делает два шага в сторону, чтобы не упасть, и врезается бедром в крыло R34. — Ой, — вырывается у него по-японски. Американец останавливается. Поворачивается. Смотрит на Канзао, потом на машину, потом снова на Канзао. — Ты в порядке, самурай. — говорит он тише. Слово «samurai» звучит не как насмешка. Не как стереотип. Оно звучит как имя. Как будто американец только что дал Канзао прозвище, и теперь оно приклеится навсегда. Американец уходит в переулок. Канзао остаётся один. Сердце колотится где-то в горле. Он смотрит на свои руки — они дрожат. Наверное, от страха. Или от адреналина. Или от того, что только что произошло что-то неправильное — в том смысле, что мир должен был сломаться от этого, но он не сломался. Канзао садится на капот. Металл тёплый под бёдрами. Он смотрит на вывески. «BAR» — мигает красным. «КИНО» — белым. «RACING» — неоном, который уже начал выцветать до розового. В голове пусто. Не то чтобы он не думал — он думал слишком много и слишком быстро, и мысли перестали быть словами. Остались только образы: вмятина на левом крыле его старого Laurel. Запах плесени в салоне. Как он заснул за рулём на парковке у магазина, потому что не было сил доехать до дома. И как открыл глаза — здесь. — Ты помнишь цвет своей страны, когда гаснут огни? — шепчет он тихо, читая вывеску, которой здесь нет. Которая, наверное, была у него в голове. Он снимает кроссовки. Носки мокрые. Не от пота — от росы? От неона? Канзао вытирает ноги о траву, которой здесь нет — асфальт всё ещё идеально ровный и чистый. Американец возвращается. Канзао слышит его за три шага. — эй , самурай. Канзао поднимает голову. Американец стоит в двух метрах, засунув руки в карманы косухи. Без улыбки. Серьёзный. Синие глаза смотрят не на Канзао — сквозь него, куда-то за спину. — Как тебя зовут? Имя. Простое имя. Канзао открывает рот. И в этот момент небо над площадью взрывается сиреной. Звук не похож ни на пожарную тревогу, ни на полицейскую сирену. Это старт. Канзао никогда не слышал такого раньше, но тело знает: низкая нота, за которой последует высокая, а потом — тишина. И в этой тишине... Фары. Сотни фар. Из всех переулков, из всех теней между вывесками выезжают машины. Они не шумят — двигатели работают на холостых, приглушённо, будто звери, затаившиеся перед броском. Канзао вертит головой: красный Ferrari, чёрный Supra, белый Evo, серебристый NSX, синий Mustang, оранжевый 350Z. И люди. Водители в разноцветных комбинезонах — красных, синих, жёлтых, чёрных. Некоторые стоят у машин, другие уже внутри, третьи перекрикиваются через крыши. Американец рядом с Канзао вдруг оживает. Его улыбка возвращается — но теперь это не дружелюбная улыбка. Это улыбка охотника, который увидел добычу. — Вот как, — бормочет он. Канзао смотрит на свою R34. Потом на толпу гонщиков. Потом на американца, который уже идёт к своей машине — там, дальше по площади, блестит неоново-синим Dodge Viper с белыми полосами. — Подожди, — говорит Канзао по-японски. — Я не... я не умею... Но сирена уже замолкла. Старт. Американец оборачивается на секунду. Его глаза — два синих огня. — Просто езжай, самурай. И исчезает в толпе. Толпа взрывается движением. Машины срываются с мест, визжат шины — Канзао затыкает уши ладонями, потому что звук невыносимый, металлический, он вибрирует в зубах. Гонщики бегут к своим автомобилям, кто-то уже уезжает, кто-то ещё хлопает дверью, кто-то кричит что-то на языке, который похож на немецкий, или голландский, или адский. Канзао стоит посреди хаоса. Его R34 ждёт. Дверь открыта — он не закрыл её, когда вылезал. Салон светится изнутри янтарным светом приборов. На табло — ноль километров. Ноль часов. Ноль. — Бред, — повторяет он, но уже без эмоций. Просто факт. Канзао садится в машину. Дверь закрывается с глухим тумп. Руль в руках — обтянутый кожей, идеальный. Педали под ногами — твёрдые, с хорошим ходом. Коробка передач — механическая, шесть ступеней, ручка лежит под правой ладонью как влитая. Сирена всё ещё в ушах. Или уже в голове. Канзао поворачивает ключ. Двигатель ожидает тихо. Слишком тихо для GT-R. Но Канзао знает — это только на холостых. Стоит нажать на газ, и тишина превратится в рёв, от которого умирают птицы в радиусе километра. Он не нажимает. Вместо этого он смотрит в лобовое стекло. Площадь пустеет. Машины уходят в темноту, исчезая между вывесками, как корабли, уплывающие в туман. Гонщики на месте старта ещё есть — пять, три, один. Канзао сжимает руль. — Я не умею, — шепчет он. — Моя машина — Laurel. Триста тысяч километров. Дверь не закрывается. А это... это... GT-R. Мечта. Кошмар. Подарок, который не просили. Последняя машина на площади — белый Lancer Evolution VI — срывается с места и исчезает в правом переулке. Канзао остаётся один. Тишина. Неон мигает. Где-то капает вода. Или бензин. Или время. Канзао нажимает газ. R34 рычит. Не как зверь — как пробуждение. Как будто машина тоже только что проснулась и теперь смотрит на дорогу жёлтыми фарами, готовясь узнать, зачем её создали. На приборной панели загорается надпись. Английские буквы. Канзао не знает английского, но эти слова он понимает. ROUTE:ZERO Ты готов? Канзао втыкает первую передачу. — Нет, — говорит он громко. И выжимает сцепление. --- Дорога раскрывается перед ним. Две белых полосы, уходящих в бесконечность. Вывески по бокам сливаются в цветные полосы — красные, синие, зелёные. Небо по-прежнему без звёзд. В зеркале заднего вида площадь исчезает. И в этом зеркале — краем глаза — Канзао видит фигуру. Человек стоит на том месте, где была стартовая линия. Он не гнался за уходящей толпой. Он не сел в машину. Он просто стоял и смотрел, как Канзао уезжает. Высокий. Сутулый. Длинные волосы — слишком длинные для мужчины, заплетённые в тонкую косу — блестят в неоне. Цвета Канзао не разобрать. То ли пепельные, то ли седые. Рука в чёрном комбинезоне медленно поднимается. Прощальный жест. Или — предупреждающий. Площадь пропадает из вида. Канзао остаётся на дороге один. И где-то там, позади, из переулка, которого только что не было, выезжает машина. Тёмно-серая, с красной подсветкой снизу. Старый седан — Lada, если Канзао разбирается в марках. Но он не разбирается. Он видит только силуэт за рулём. Человек с длинными волосами. Он едет следом. Держит дистанцию. И ждёт.