Часть 1

Власть — не в короне. А в выборе, который никто не отнимет. ЭЛИКСИР КОРОЛЕВЫ Некоторые зелья созданы , чтобы исцелять. А некоторые — чтобы изменить судьбы. © Alisa Renard Данная история является прямым сиквел - продолжением фанфика “Шепоты в библиотеке”, но при всем при этом одновременно и полностью независимой истории - не просто запретной любви, страсти, желания и измены, а взрослой эволюционирующей версией уже состоявшегося, но еще не до конца принятым магическим миром официального брачного союза Драко Малфоя и Гермионы Малфой-Грейнджер. Я не пытаюсь претендовать на оригинальный сюжет автора фанфика, вдохновившего меня на создание данного произведения, но искренне надеюсь, что оно найдет отклик в сердцах истинных фанатов Драмионы <3 Пролог             Гермиона Грейнджер - Малфой За год Гермиона Грейнджер-Малфой успела привыкнуть почти ко всему. К двойной фамилии — нет. Кольцо на пальце перестало казаться чужим на третьей неделе, но фамилия всё ещё иногда резала слух, особенно в Министерстве, когда секретари в приёмных запинались на ней с выражением лица людей, которым только что подложили политическую бомбу в официальный протокол. — Миссис Малфой-Грейнджер, вас ожидают в зале третьего подкомитета. — Министр просит вас, миссис Грейнджер-Малфой. — Гермиона… простите… как теперь правильно? Правильно было никак. Правильно было смотреть прямо, спокойно и ждать, пока человек напротив сам решит, насколько сильно хочет испортить себе утро. Драко называл это “воспитательной паузой”. Гермиона называла это “минимальной вежливостью”. Блейз Забини, однажды наблюдавший, как молодой чиновник из Отдела международных магических соглашений за семь секунд побледнел под её взглядом и начал заново переписывать внутренний меморандум, сказал: — Это не вежливость, Гермиона. Это бескровная казнь. Пэнси тогда, не отрываясь от бокала шампанского, добавила: — И выглядит на ней великолепно. Драко промолчал. Но Гермиона почувствовала через шпинель его удовольствие — тёмное, почти ленивое, с тем самым оттенком собственнической гордости, который она до сих пор считала юридически, морально и политически сомнительным. И до сих пор не могла заставить себя его не хотеть. Год. Прошёл целый год с того момента, как безумное решение связать себя узами священного мотримониума после спонтанного предложения Драко сделать это в обеденный перерыв в коридоре Министерства. Год с той ночи, когда их брак перестал быть невозможностью, скандалом, оружием, способом выжить или очередной ошибкой, которую волшебный мир с удовольствием обсуждал бы за завтраком. Он стал фактом. Не тихим. Не мирным. Но фактом. Драко переехал в её квартиру на следующий же день после после свадьбы. Не в Мэнор. Не в фамильное крыло, не в спальню с серебряными шторами, не в дом, где портреты Малфоев могли бы изучать Гермиону с высоты старых рам, как нарушение родовой чистоты, допущенное по недосмотру потомка. В её квартиру. С книгами в два ряда, старыми чашками, министерскими папками, кривым базиликом на подоконнике и Живоглотом, который в первый же вечер попытался лечь на его чёрную мантию и, по мнению Гермионы, тем самым юридически закрепил право собственности. Драко не спорил. Он вообще не спорил с Живоглотом после того, как тот однажды сбросил с прикроватной тумбы серебряный портсигар и посмотрел на него так, будто это была политическая позиция. — Твой кот меня ненавидит, — сказал Драко. — Он ненавидит всех. — Нет, Грейнджер. Всех он презирает. Меня он ненавидит адресно. — Значит, ты ему небезразличен. — Я потрясён глубиной вашей семейной нежности. Но на следующее утро Гермиона обнаружила, что Драко, будто бы совершенно случайно, поставил рядом с креслом Живоглота блюдце с чем-то явно слишком дорогим для кота, который ел с видом ресторанного критика. Это были те самые желейные желтые маггловские рыбки снятые с производства много месяцев назад. Малфой действительно купил ее кота и теперь он в нем просто души не чаял, Так и строилась их жизнь. Не мягко. Не плавно. Без красивого монтажа, где бывшие враги вдруг становятся идеальной супружеской парой под музыку и зимний снег. Их брак строился как незаконный пристрой к старому зданию: с трещинами, документами, перепланировками, конфликтами с соседями, ночными правками в фундаменте и регулярным ощущением, что если не проверить магические опоры, всё может рухнуть к утру. Гермиона работала в Министерстве почти так же много, как раньше. Почти. Потому что теперь у неё был Драко, который умел появляться в её кабинете,  без стука, нагло аппарировав без приглашения, прислоняться плечом к косяку, заполняя помещение вишневым дымом подкурив,  и смотреть так, будто министерские отчёты были личным оскорблением его браку. — Ты обещала быть дома к восьми. — Я сказала “постараюсь”. — Это слово используют люди, которые уже знают, что солгали. — Это слово используют взрослые, у которых есть работа. — У меня тоже есть работа. — Шантаж, интриги и оскорбление некомпетентных людей не считаются. — Странно. До нашей свадьбы ты находила это привлекательным. Она поднимала на него глаза. Шоколадные, усталые, раздражённые. Он всегда замечал усталость раньше раздражения. И это бесило сильнее. Потому что Драко не говорил “ты переутомилась” так, как говорил Рон, — с обидой, будто её работа была соперником, с которым она изменяла дому. Драко говорил иначе: — У тебя через двадцать минут начнётся мигрень. — Ты не колдомедик. — Нет. Но у тебя левый висок пульсирует, ты третий раз перечитываешь одну строку и ещё ни разу не обозвала этот отчёт юридически безграмотным. Значит, дела плохи. — Я могу работать. — Разумеется. Ты можешь работать, ругаться, падать в обморок и продолжать держать перо. Я женился не на человеке, а на административном проклятии. — Тогда перестань мешать проклятию. — Нет. — Нет? — Нет. Ты идёшь домой. — Ты мне приказываешь? Драко обычно делал паузу. Очень короткую. Достаточную, чтобы её шпинель успела нагреться пока он медленно приближался к ее столу. — Я предлагаю тебе выбрать: ты аппарируешь домой сама из разрешённой точки у лифта, или я сейчас вызову камин в твой кабинет официальным запросом Малфойского фонда, и завтра вся приёмная будет обсуждать, почему твой муж забрал тебя из Министерства через зелёное пламя с лицом человека, готового судиться с расписанием. Гермиона ненавидела, что иногда это работало. Ещё сильнее она ненавидела, что иногда он был прав. Драко тоже работал. Не так, как работала она. Он не принадлежал Министерству. Никогда бы не принадлежал. Он входил туда как человек, чья фамилия всё ещё заставляла некоторых чиновников выпрямляться, других — морщиться, третьих — вспоминать собственные ошибки. Он занимался фондами, восстановительными программами, тихими переговорами, компенсациями, юридическими структурами и теми частями послевоенного мира, которые не помещались в красивые речи о справедливости. Гермиона однажды сказала ему, что он занимается репутационным восстановлением рода. Драко ответил: — Нет. Я занимаюсь тем, чтобы люди, которые ненавидят Малфоев, вынуждены были пользоваться нашими деньгами для правильных вещей. — Ты невозможен. — Зато эффективен - всегда сопровождалось саркастичной ухмылкой, на количество которых, Гермиона могла бы уже написать довольно солидных размеров издание - под разные ситуации жизни  времени, И это, к сожалению, тоже было правдой. На вечерах они всегда появлялись вместе. Сначала волшебный мир смотрел на них так, будто ждал, что один из них вонзит другому нож для рыбы между рёбер до десерта. Потом — будто ждал, что кто-то из них всё-же одумается. Потом — будто начал понимать, что одумываться никто не собирается, и это оказалось куда страшнее. На одном из благотворительных вечеров в Мэноре — ещё до свадьбы, ещё тогда, когда их связь уже пахла скандалом, но ещё не имела брачной печати и всеобщей огласки, — Гермиона стояла в библиотеке с бокалом вина и старалась не думать о том, что дом умеет быть красивым. Это было оскорбительно. Мэнор не должен был быть красивым. Не после войны. Не после того пола. Не после Беллатриссы. Но он был. Высокие окна, тёмное дерево, старое серебро, книги в кожаных переплётах, камин с зелёным отблеском пламени, тяжёлые шторы, запах воска, пыли, чернил и древности. Дом был создан так, чтобы внушать: всё, что случилось внутри него, уже пережило несколько поколений и переживёт ещё несколько. Гермиона тогда подумала, что ненавидит именно это. Не только то, что Мэнор помнил. А то, что он продолжал стоять. Драко нашёл её у дальней полки. Он не спросил, в порядке ли она. Уже тогда был достаточно умен. Просто встал рядом, взял с полки книгу, открыл на случайной странице и сказал: — Если ты сейчас скажешь, что хочешь поджечь библиотеку, я обязан напомнить, что часть редких изданий существует в единственном экземпляре. — Обязан? — Как человек с образованием. — А как Малфой? Он посмотрел на неё. Серые глаза в свете камина были тёмными, почти дымными. — Как Малфой я бы предложил сначала вынести то, что тебе нужно. Она тогда почти улыбнулась. Почти. И всё же даже в те вечера, даже когда она стояла в библиотеке, даже когда аппарировала с Драко к границам защитного контура, даже когда проходила через коридоры, где портреты делали вид, что не смотрят, Гермиона оставалась в Мэноре чужой. Гостьей. Нежелательной, терпимой, опасной, скандальной — но гостьей. Дом впускал её ногами. Не магией. И это различие стало важным только потом. Когда начались поиски. Труды Пернеллы Фламель стали для Гермионы навязчивой идеей к третьему месяцу после свадьбы. Сначала всё казалось почти рациональным. Философский камень был уничтожен, но не обязательно все записи исчезли вместе с ним. Николас Фламель прожил слишком долго, чтобы не оставить следов, а Пернелла Фламель слишком часто оставалась в его тени в мужских каталогах, чтобы Гермиона воспринимала эту тень как доказательство отсутствия. Мужчины, особенно великие мужчины, редко исчезали из истории одни. Рядом почти всегда была женщина, чьи записи кто-то позже называл “домашними заметками”, “частной перепиской”, “салонными наблюдениями” или, что Гермиона ненавидела больше всего, “второстепенными материалами”. Второстепенные материалы часто оказывались ключом. Они начали с открытых архивов. Франция. Лондон. Закрытые фонды в Министерстве. Старые каталоги алхимиков. Личные коллекции. Переводы. Копии копий. Пергаменты, пахнущие плесенью и чужой небрежностью. Гермиона писала запросы так, как другие люди пишут угрозы. Драко покупал доступ там, где запросы почему-то терялись. Блейз находил лазейки. Пэнси знала людей, которые знали людей, которые ненавидели других людей достаточно, чтобы поделиться информацией. Астория однажды прислала им тонкую папку с копиями французских пометок и запиской: “Не уверена, что это полезно. Но почерк женский. Мужчины обычно не замечают, когда важно именно это”. Гермиона перечитала записку три раза. Потом сложила её аккуратнее, чем сами документы. Астория не была врагом. К этому тоже пришлось привыкать. Не потому, что Гермиона хотела видеть в ней врага. Нет. Всё было сложнее. Астория была женщиной, которую Драко любил иначе. Женщиной, которой он отдал половину жизни. Матерью Скорпиуса. Той, кто знала некоторые формы его молчания раньше Гермионы. Той, кто теперь жила с Тео, смеялась мягче, чем Пэнси, и умела говорить о самых страшных вещах так, будто поправляла складку на платье. Иногда Гермиона благодарила её. Иногда ревновала. Иногда делала и то, и другое одновременно. Драко это чувствовал. Кольца были отвратительно честными. Однажды после ужина у Тео, когда Скорпиус заснул прямо на диване, а Астория принесла Гермионе чай с лавандой, шпинель вспыхнула слишком резко. Драко, стоявший у окна с Тео, повернул голову. Гермиона посмотрела на него через комнату. Не смей. Я ничего не сказал. Ты подумал. Это теперь наказуемо? С тобой — возможно. Он улыбнулся едва заметно. Не насмешливо. Почти нежно. Астория, разумеется, всё поняла. — Он всегда так смотрит, когда пытается не вмешиваться, — сказала она тихо. Гермиона взяла чашку. — У него плохо получается. — У него вообще многое плохо получается, когда речь о людях, которых он любит. Гермиона не ответила. Потому что иногда чужая мягкость ранила сильнее чужой жестокости. Поиски продолжались. Месяц за месяцем. Они находили упоминания, но не тексты. Каталожные следы, но не сами труды. Фрагменты писем, где Пернелла упоминалась как “мадам Ф.”. Ссылки на трактат о продлении алхимической связи между телом и магическим ядром. Пару страниц о стабилизации жизненного тепла. Один испорченный перевод, где слово “эликсир” могло означать и напиток, и принцип, и процесс, и брачный раствор, что привело Гермиону к трёхчасовой лекции о безответственности переводчиков семнадцатого века. Драко слушал её с кресла, держа бокал вина в ее кабинете, — Ты находишь это возбуждающим? — спросила она на двадцать седьмой минуте. — Что именно? — Мой гнев по поводу латыни. — Я нахожу возбуждающим почти всё, что ты делаешь с выражением интеллектуального превосходства. — Это тревожный признак. — Я женился на тебе. Мы давно миновали тревожные признаки. Она бросила в него подушкой. Он поймал и засмеялся. Разумеется. Так прошёл год. Год брака. Год поисков. Год стандартных вечеров, где Гермиона стояла рядом с Драко в чёрном или тёмно-сливовом и чувствовала, как его ладонь иногда касалась её спины ровно на секунду дольше, чем требовала вежливость. Год Министерства, где её всё чаще называли будущим кандидатом. Год тихой ненависти старых семей, которые постепенно понимали: Гермиона не просто вышла за Малфоя. Она не стала мягче, удобнее, спокойнее. Она стала опаснее, потому что теперь за её реформаторским упрямством стояли не только Гарри Поттер, репутация героини войны и её собственный безупречный ум. Теперь за ней стоял ещё и Драко. Не впереди. Не вместо неё. За плечом. И это меняло геометрию комнаты. Драко тоже изменился. Не внешне. Внешне он всё ещё умел выглядеть так, будто весь мир был неудачно организованным мероприятием, на которое его заставили прийти. Светлые волосы, идеальный воротник, серые глаза, холодные пальцы на бокале, тонкая усмешка. Но Гермиона знала его запах после сна. Тёплая кожа. Вишневый табак. Горький кофе. Дорогой пергамент. Иногда — зелья, если приступ был ближе. Иногда — железная, почти незаметная нота боли, которую он сам в себе уже не различал. Она знала, как менялось его дыхание, когда шпинель на её пальце тускнела из-за расстояния. Знала, как он молчал, когда у него болел левый бок. Знала, как он слишком аккуратно клал руку на стол, если жизненный контур под кожей напоминал о себе. Знала, как его серые глаза становились пустыми, когда очередная зацепка по Пернелле Фламель оборачивалась тупиком. Каждый тупик бил по нему иначе, чем по ней. Гермиона злилась. Драко затихал. И это было хуже. Потому что её злость была движением. Его тишина — принятием. В такие вечера она ненавидела те самые эфемерные пятнадцать лет так сильно, будто это был человек, сидящий напротив за столом. — Это не конец, — сказала она однажды, швырнув на кухонную стойку очередной бесполезный перевод. Драко сидел у окна, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки. Печатка на его руке была тусклой. Шпинель на её пальце светилась только потому, что он был рядом. — Я ничего не сказал. — Ты подумал. — Опасная привычка для человека с моим образованием. — Ты подумал, что, возможно, это всё. Он посмотрел на неё. Долго. Серые глаза были спокойными. Слишком спокойными. — Возможно, это всё. Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то холодно и точно встало на место. — Нет. — Грейнджер. — Нет. — Ты не можешь отменить реальность, потому что она плохо написана. — Могу, если найду исходный текст. Он почти улыбнулся. Почти. — Ты невозможна. — Я занята. — Чем? — Не даю тебе драматично сдаться. Это было вечером в среду. А в пятницу пришёл Блейз. Через камин. Зелёное пламя вспыхнуло в гостиной Гермионы без обычной предварительной искры, что само по себе было нарушением правил, вежливости и, вероятно, нескольких пунктов договора о доступе к её квартире. Живоглот зашипел первым. Гермиона, стоявшая на кухне в домашнем платье с чашкой слишком крепкого кофе, подняла палочку быстрее, чем успела понять, кто появился в пламени. Драко уже был рядом. Не потому, что услышал. Потому что шпинель обожгла её палец, а печатка, должно быть, ответила ему тем же. Блейз Забини вышел из камина с таким лицом, будто знал: сейчас его либо проклянут, либо заставят пить плохой кофе, и не был уверен, что хуже. — У вас отвратительная система допуска, — сказал он. — У меня была прекрасная система допуска, пока некоторые адвокаты не решили, что правила существуют для декоративных целей, — ответила Гермиона. Драко стоял за её плечом. Слишком близко. Она чувствовала его тепло спиной. Запах его кожи, вишневого табака и той тонкой металлической боли, которая в последние недели появлялась чаще. — Блейз, — сказал он. — У тебя десять секунд объяснить, почему ты вошёл без предупреждения. Блейз посмотрел сначала на Драко. Потом на Гермиону. Потом на её кольцо. — Потому что я нашёл не труды Пернеллы Фламель, — сказал он. Гермиона почувствовала, как разочарование ударило первым. Быстро. Грязно. Почти физически. Но Блейз поднял палец. — Я нашёл причину, по которой мы их не могли найти. В кухне стало тихо. Кофе на столе остывал. Живоглот перестал шипеть. Даже Драко не произнёс ни одной язвительной фразы, что само по себе означало: мир опасно накренился. — Говори, — сказала Гермиона. Блейз достал из внутреннего кармана тонкую папку. Не толстую. Не торжественную. Тонкую. Именно такие папки обычно содержали не ответы, а двери. — В библиотеке Малфоев есть закрытая секция, не указанная ни в одном мужском каталоге, — сказал он. — Формально она не существует. Практически — существует настолько давно, что несколько поколений глав рода считали её легендой, потому что не могли открыть. Драко медленно выпрямился. — Женская секция. Блейз посмотрел на него с лёгким уважением. — Твоя мать умнее, чем позволяла всем думать. Гермиона повернула голову к Драко. Он смотрел на Блейза, но его лицо изменилось. Не сильно. Драко вообще редко позволял лицу делать что-то без разрешения. Но она знала его достаточно хорошо, чтобы увидеть: он понял раньше неё. И испугался. Не за себя. За неё. Шпинель вспыхнула. — Что значит “женская секция”? — спросила Гермиона. Блейз положил папку на кухонный стол. — Часть библиотеки Мэнора, доступная только признанной магией дома хозяйке или женщине, вписанной в родовой брачный контур с правом управления. Не гостю. Не любовнице. Не жене в светском смысле. Не даже супруге главы рода, если дом считает её временной. — Я была в библиотеке Мэнора, — сказала Гермиона. — В основной, — ответил Блейз. — Ты была там как гостья Драко. Возможно, как его жена в юридическом смысле после свадьбы. Но не как хозяйка, через которую течёт магия дома. Слова легли на кухню тяжело. Через которую течёт магия дома. Гермиона почувствовала, как всё внутри стало холодным и ясным. Вот оно. Не порог. Не вход. Не страх вернуться в Мэнор. Она уже возвращалась. Аппарировала с Драко. Стояла в его библиотеке. Видела залы, коридоры, портреты, благотворительные вечера, где старый дом притворялся культурой, а не памятью о пытке, Асторию, которая когда-то умоляла Гермиону потребовать от Драко официальный развод, что бы прожить оставшиеся ей время ( спасибо проклятию, которое все же удалось снять позже) в столь желанном ей браке с Теодором Ноттом. Проблема была не в том, чтобы войти туда. Проблема была в том, чтобы позволить Мэнору войти в неё. В её магию. В её имущество. В её тело. В её брак. В её имя. Драко сделал шаг вперёд. — Нет. Гермиона даже не посмотрела на него. — Ты ещё не знаешь вопрос. — Знаю. — Тогда отойди от ответа, пока я его не задала. Блейз медленно закрыл глаза. — Как адвокат, я обязан сказать, что мне не нравится, куда движется этот разговор. — Как друг? — спросил Драко холодно. Блейз открыл глаза. — Как другу - мне это не нравится ещё больше. Гермиона положила ладонь на папку. Шпинель на её пальце вспыхнула серым светом. — В этой секции могут быть труды Пернеллы Фламель? Блейз молчал. Слишком долго. — Там могут быть женские алхимические архивы, — сказал он наконец. — Записи, которые не проходили через мужские каталоги. Личные переводы. Комментарии. Переписка. Трактаты, которые считались слишком нестабильными, слишком интимными или слишком связанными с брачными контурами, чтобы храниться в общей библиотеке. — Ответ, Забини. Он посмотрел ей прямо в глаза. — Да. Если труды Пернеллы Фламель когда-либо попадали к Малфоям, они, скорее всего, там. Кухня снова стала слишком тихой. Гермиона медленно вдохнула. Она чувствовала Драко рядом — не только телом. Через кольцо. Через печатку. Через ту часть их союза, которая не спрашивала, хочет ли она знать его страх. Он боялся. Сильно. И это разозлило её почти до дрожи. Не потому, что страх был слабостью. А потому, что он опять был готов защитить её ценой ответа. — Что нужно, чтобы открыть секцию? — спросила она. — Гермиона, — сказал Драко. В его голосе было предупреждение. Просьба. Приказ, который он не имел права отдавать и знал это. Она наконец повернулась к нему. Серые глаза. Глубокие. Холодные только сверху. Под ними — боль, вина, желание удержать, ужас перед тем, что он снова приведёт её к дому, где когда-то стоял и ничего не сделал. Её собственные глаза, она знала, были тёмными. Шоколадными, почти чёрными в свете кухни. Злыми. Живыми. — Не начинай, — сказала она тихо. — Я не позволю Мэнору получить тебя. — Он меня не получит. — Ты не знаешь этого. — Нет. Но я знаю другое. — Что? Она посмотрела на папку под своей ладонью. Потом на его печатку. Потом снова ему в глаза. — Он может удерживать то, что нужно мне. Драко не ответил. Блейз тоже молчал. Гермиона открыла папку. Внутри лежал один лист. Всего один. Старая копия, сделанная, судя по краю, с ещё более старого каталожного фрагмента. На латыни. Гермиона прочитала первую строку. Потом вторую. На третьей её сердце ударило сильнее. Не потому, что там было имя Пернеллы. Его не было. Там было хуже. Там была пометка: De vita coniugata. De lapide. De elixire reginae. О супружеской жизни. О камне. Об эликсире королевы. Гермиона подняла глаза. — Эликсир для королевы, — перевела она. Драко смотрел на лист так, будто тонкий пергамент мог оказаться приговором. Или началом войны. Блейз тихо сказал: — Я нашёл только название. Гермиона улыбнулась. Медленно. Без радости. Но с тем холодным, чистым восторгом, который всегда приходил, когда хаос наконец давал ей первую строку задачи. — Названия достаточно, чтобы начать. Драко выдохнул её имя. Не “Грейнджер”. Не “Малфой-Грейнджер”. — Гермиона. Она посмотрела на него. Он произносил ее имя так редко, что в эти моменты ее тело всегда покрывалось мурашками. И через шпинель почувствовала всё: его страх, его злость, его любовь, его желание закрыть перед ней дверь и одновременно гордость от того, что он уже знает — она всё равно откроет её сама. — Прошёл год, — сказала она. — Мы искали год. Открытые архивы пусты. Мужские каталоги бесполезны. Твои колдомедики называют пятнадцать лет успехом. Ты называешь это реальностью. Она закрыла папку. — Я называю это недостатком источников. Блейз очень тихо рассмеялся. Драко не улыбнулся. Но печатка на его руке вспыхнула. Шпинель ответила. И где-то далеко, за всеми каминами, защитными чарами, коридорами, портретами и дверьми, которые мужчины рода Малфой веками считали несуществующими, старая женская секция библиотеки впервые за много лет, возможно, услышала имя новой хозяйки. И не открылась. Пока. Гермиона положила ладонь поверх папки. — Рассказывай, Забини. Блейз вздохнул. — Я боялся, что ты это скажешь. — Тогда тебе стоило прийти без папки. Драко тихо произнёс: — Это плохая идея. Гермиона повернулась к нему. — Как же удачно, что наш брак в принципе построен не на хороших идеях. Впервые за вечер его рот дрогнул. Совсем чуть-чуть. Серые глаза остались тревожными. Но живыми. Чёрт. Именно за это она и собиралась бороться и идти дальше. За этот взгляд. За эту жизнь. За пятнадцать лет, которые она не признавала сроком. За год поисков, который наконец привёл не к ответу, а к правильной двери. Гермиона открыла папку снова. — Начнём.