Часть 1 "Между прошлым и завтрашним днем" редакт!

Июльское солнце в 1999 году пекло так, словно вознамерилось превратить весь Токио в раскалённую докрасна сковороду. Воздух над асфальтом дрожал и шевелился плотными, душными слоями, насквозь пропитанный удушливым запахом плавящегося гудрона, дешевого бензина и выхлопных газов. Но здесь, на старом городском кладбище, укрытом густыми кронами вековых деревьев, было прохладно. Царила звенящая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь надрывным, монотонным треском цикад где-то высоко в листве.Сано Шиничиро сидел на корточках перед серой каменной могилой отца. Его длинная, нескладная фигура девятнадцатилетнего парня казалась немного сгорбленной, а широкие плечи, вечно напряженные от уличной жизни, сейчас расслабленно опустились. Шин лениво прокручивал в пальцах старую металлическую зажигалку — та мерно пощёлкивала, высекая крошечные, мгновенно гаснущие в душном воздухе искры. От него, как и всегда, за километр пахло машинным маслом, бензином и горьким табачным дымом. Но сегодня он не курил. На кладбище Сано всегда проявлял уважение, оставляя привычку жечь сигарету за сигаретой за коваными воротами. — Привет, пап, — негромко выдохнул Шиничиро, протянув руку и коснувшись шероховатой, нагретой солнцем поверхности надгробия. На его исхудавшем лице, исчерченном мелкими шрамами от прошлых глупых драк, блуждала мягкая, немного усталая улыбка. — Давно не заходил, прости. Работы в «S.S Motors» навалилось выше крыши. Парни из банды вечно умудряются угробить движки на своих байках прямо перед важными выездами, приходится торчать под подъёмником до глубокой ночи… Но ты не думай, я справляюсь. Мастерская на плаву, и это моё личное дело.Шин поправил воротник своей неизменной, слегка застиранной белой футболки и почешал затылок, взъерошив черные, отросшие пряди. Рассказывать отцу о делах, которых тот уже никогда не увидит, давно стало для него внутренним, самым важным ритуалом.— Мелкие растут так быстро, ты бы только видел, — продолжил Шин, и его голос заметно потеплел, лишаясь привычной уличной хрипоты, свойственной лидеру «Чёрных Драконов». — Майки совсем от рук отбился. Характер — чистый кремень, весь в дедушку. Ему ведь всего девять исполнилось, а он уже пропадает на улицах, дерётся с парнями, которые старше его вдвое. И, что самое удивительное, побеждает их с одного удара. Строит из себя непобедимого лидера… Но парень он хороший, честный, преданный своим друзьям. А Эмма… Эмма у нас теперь совсем взрослая барышня. Восемь лет, пап. Представляешь? Постоянно крутится перед зеркалом, примеряет какие-то глупые наряды, собирает вырезки. Приходится за ней приглядывать в оба глаза, чтобы местные хулиганы даже смотреть в её сторону не смели. В общем, не переживай там. Я за ними присмотрю. Обещаю.Поднявшись на ноги, девятнадцатилетний Шиничиро низко, с безграничным почтением поклонился надгробию, он медленно зашагал к выходу с кладбища. На душе вопреки всему было легко. Внутри билось странное, щемящее предвкушение — будто этот душный июль готовил для него что-то, что перевернёт всю его привычную жизнь механика.По пути домой Шин заглянул в огромный, кондиционированный торговый центр, чтобы купить младшим обещанные подарки. Выбор для девятилетнего Майки был очевиден и каноничен — Сано-старший битый час перебирал коробки на полках и наконец приобрёл тот самый новенький, блестящий сверхзвуковой самолётик на радиоуправлении, о котором мелкий грезил последний месяц. А вот с восьмилетней Эммой пришлось повозиться. Пройдя мимо прилавков, он выбрал для неё большого, мягкого плюшевого мишку, но интуиция подсказывала, что девчонке этого уже мало — она слишком быстро росла и тянулась ко всему взрослому. Заметив у кассы стойку с яркой прессой, Шиничиро наугад взял самый свежий, популярный среди подростков глянцевый журнал о музыке и айдолах. Продавец за кассой понимающе ухмыльнулся, заверив, что сейчас все девчонки в Токио сходят от этого выпуска с ума.Когда Шиничиро переступил порог дома Сано, его тут же оглушил привычный, родной шум. — Шин! Ты вернулся! — Восьмилетняя Эмма первая подбежала к нему, её глаза загорелись при виде огромного бумажного пакета. — Держи, мелкая. Это тебе, — Шин с улыбкой вручил ей мишку и глянец. Девочка радостно запищала, на секунду крепко прижавшись к брату, и тут же убежала в гостиную, устроившись на татами, чтобы рассмотреть яркие страницы. — О, самолётик! Настоящий! — Девятилетний Майки появился словно из воздуха, мгновенно выхватив коробку с игрушкой из рук брата. Его лицо озарила редкая, искренняя мальчишеская улыбка, лишенная той взрослой суровости, которую он уже вовсю напускал на себя перед сверстниками во дворе. — Спасибо, Шин! Ты лучший старший брат! Шиничиро довольно хмыкнул, проходя вглубь комнаты, и устроился на татами рядом с Эммой, которая уже увлеченно с шелестом листала журнал. Шин лениво, чисто от скуки скользнул взглядом по яркой странице, на которой красовался большой разворот новой, бьющей рекорды айдол-группы страны — «SireNova».И в эту самую секунду сердце девятнадцатилетнего Шиничиро пропустило удар, а пальцы, сжимавшие край татами, судорожно напряглись.С глянцевой страницы прямо на него смотрела девушка. Овальное лицо с едва выраженными, нежно-румяными щечками, которые он узнал бы из миллионов других лиц. Прямой, аккуратный носик с едва заметной, благородной горбинкой. Опасно-прекрасные, кошачьи светло-карие глаза, в глубине которых сейчас читался холодный, стальной серый оттенок, напущенный специально для концепта группы. Из-под стильной сценической кепки рассыпались волосы ниже лопадок, подстриченные каскадом — редкого, холодного русого оттенка. А её чуть асимметричная улыбка пухлых нежно-розовых губ заставила Шиничиро мгновенно позабыть, как дышать.В углу страницы аккуратным, золотым шрифтом было выведено имя: Наоко Хошино. Лидер и вокалист SireNova.Мир вокруг Шиничиро в одно мгновение замер. Голоса Майки, увлеченно собиравшего самолётик, и восхищенные вздохи Эммы превратились в далекий, неразличимый белый шум. Прошлое ворвалось в его голову сокрушительным, неудержимым потоком, с корнем вырывая из реальности и утягивая вглубь воспоминаний, которые он так бережно, сломя голову, хранил на самом дне своего сердца.

***

Это были их старшие классы. Время, когда Наоко Хошино была той, на кого оглядывались абсолютно все, стоило ей просто переступить порог школы. Её благородная, аристократичная красота, холодный тон кожи и чарующий, глубокий голос привлекали слишком много внимания. Но эта популярность обернулась для неё настоящим кошмаром. Завистники и отвергнутые парни пускали о ней грязные, отвратительные слухи, обвиняя в высокомерии и распущенности. Наоко никогда не показывала свою боль. Она научилась носить эту холодную маску полного безразличия как тяжелую броню, защищавшую её от внешнего мира. Она привыкла к тому, что в школе никто никогда не подходил к ней, чтобы просто сказать что-то хорошее в лицо. Только шепотки за спиной. Она не знала одного: в параллельном классе, на самой задней парте у окна, сидел Шиничиро Сано. Он часами наблюдал за ней издалека, ловя каждый её взгляд, каждое движение, её тихий шёпот на переменах или редкую, чуть ассиметричную улыбку, предназначенную только для близких. И его сердце каждый раз сжималось от глухой, бессильной ярости, когда он слышал очередной грязный слух в мужском туалете или на школьном дворе. Шин действовал жестко. Он регулярно вступал в яростные словесные перепалки, а нередко и в полноценные драки за школьными гаражами, своими кулаками затыкая рты тем, кто смел говорить о Хошино гадости. Он приходил домой с разбитыми костяшками и синяками под глазами, но делал это тайно. Наоко даже не догадывалась о существовании этого нескладного, вечно взъерошенного черноволосого парня, который стал её невидимым щитом. Всё изменилось в один из дождливых вечеров, когда небо над Токио затянуло свинцовыми тучами. Наоко возвращалась после уроков через безлюдный, поросший сорняками пустырь за школой. Дорогу ей преградили трое агрессивных, наглых старшеклассников из соседней неблагополучной школы. Они вели себя развязно: хватали её за лямку школьной сумки, отпускали сальные, мерзкие шуточки и явно не собирались отпускать. Наоко из всех сил прижимала к груди нотную тетрадь, а её кошачьи глаза застыли от скрытого, леденящего страха. Она понимала, что звать на помощь бесполезно — вокруг ни души. — Эй! Ублюдки! А ну быстро отошли от неё! — раздался громкий, срывающийся на хрип юношеский голос. Из-за угла, тяжело дыша, выскочил Шиничиро. Он выглядел решительно, его глаза горели яростью, но… драться Сано тогда не умел от слова совсем. Его удары были размашистыми и неловкими. Наоко успела лишь испуганно вскрывать, как завязалась жестокая, неровная драка. Шин бросился на троих, закрывая её своим телом. Конечно, его знатно избили. Его швыряли на мокрый асфальт, пинами ногами, но каждый раз этот сумасшедший парень с диким упрямством поднимался, сплёвывал кровь и снова загораживал собой Наоко. Он цеплялся за одежду нападавших, принимал все удары на себя, пока хулиганам просто не надоело возиться с этим «бессмертным, поехавшим психом», и они, чертыхаясь, не сбежали. Шиничиро тяжело осел на землю, прислонившись спиной к бетонному забору. Его лицо представляло собой сплошное месиво из синяков и ссадин, из носа непрерывным потоком текла кровь, а чистая школьная рубашка была порвана в клочья. Наоко подбежала к нему, её холодная броня рухнула в секунду. Она упала перед ним на колени прямо в грязь, её нежные, мягкие пальцы крупно дрожали, когда она коснулась его плеча: — Ты… ты придурок?! Зачем ты вообще полез, раз драться не умеешь! Тебя же чуть не убили! — Зато… зато они тебя не коснулись, — Шиничиро глупо, раздувшимися разбитыми губами улыбнулся, и в его глазах, устремленных на неё, впервые зажглись те самые преданные, влюблённые сердечки. — Я Сано… Шиничиро. Рад знакомству, Хошино-чан. Оставить его в таком виде на улице Наоко просто не могла. Она в буквальном смысле дотащила его до своего дома — благо, её мама, Томое Хошино, в тот день была на длительных процедурах в клинике. Наоко без умолку ворчала, ругалась, называла его самым безрассудным идиотом на свете, пока с ювелирной аккуратностью обрабатывала его разбитые губы и рассеченную бровь антисептиком. Шиничиро забавно шипел и морщился от боли, но не сводил с неё восхищённого, преданного взгляда. — Ауч! Хошино-чан, полегче, ты меня сейчас до дыр протрёшь, — зашипел Шин, когда ватка с йодом коснулась рассеченной брови. — Сиди тихо, герой асфальта, — фыркнула Наоко, хотя её руки заметно дрожали от пережитого стресса. На её щеках выступил лёгкий румянец. — Кто тебя вообще просил лезть? Ты махал руками как ветряная мельница. Я думала, ты сам себя нокаутируешь ещё до того, как они до тебя доберутся. — Вообще-то, это был секретный стиль «Чёрных Драконов», — попытался вернуть себе гордый вид Шин, но тут же поморщился, когда Наоко сильнее прижала ватный диск к его скуле. — Ой-ой-ой! Ладно, признаю, стиль называется «прими удар лицом, пока враг не устанет». Но ведь сработало же! Наоко не выдержала и тихо, искренне рассмеялась своей чуть асимметричной улыбкой. Напряжение, державшее её весь вечер, наконец ушло. Она поставила перед ним тарелку с горячим домашним супом и тихо, уткнувшись взглядом в пол, прошептала: — Спасибо тебе… Большое. Никто и никогда раньше за меня не заступался. Шиничиро, замерший с ложкой в руке, посмотрел на неё и окончательно понял, что пропал навсегда. С того самого дня их дружба стала чем-то легендарным, но скрытым от чужих глаз. Шиничиро добровольно взял на себя обязанность её личного конвоя. Каждый божий день, в любую погоду, он ждал её у школьных ворот: провожал из школы в музыкальную академию, часами сидел на лавочке под окнами, слушая, как из открытых форточек доносится её чарующий, сильный вокал, а потом вел до самого дома. А на следующее утро уже стоял у её порога, чтобы вместе идти на уроки. Они постоянно, взахлёб болтали обо всём на свете. Наоко делилась с ним своими сокровенными мечтами о музыке, которая для неё была чистым лекарством для израненной души, а не способом заработка. Рассказывала про маму, про свои страхи. А Шиничиро с упоением, активно жестикулируя, объяснял ей устройство двухтактных двигателей и устройство байков. Они стали самыми близкими людьми в мире. И хотя оба до самого выпуска прятали свои истинные, глубокие чувства за дружескими подколками и неловким смехом, это была самая чистая и крепкая привязанность, которую они когда-либо знали. Остальные основатели «Чёрных Драконов» в те времена видели Наоко только издалека, когда Шиничиро преданно шёл рядом с ней по улице, гордо таща в руках её тяжелую розовую сумку с нотами. Вакаса Имауши лениво наблюдал за ними, сидя на крыше полуразрушенного здания и качая ногой. Он выплевывал палочку от леденца и тихо хмыкал: — Наш командир совсем с катушек слетел. Ходит за этой недосягаемой девчонкой как прирученный пёс. Хотя… взгляд у неё опасный, кошачий. Наш придурок точно в надежных руках? — Да ладно тебе, Вака, — хмыкнул Бенкей, скрестив огромные руки на груди и ухмыляясь во весь рот. — Глянь на Сано! Предводитель сильнейшей банды Токио тащит девчачьи шмотки и светится как начищенный глушитель! Это исторический момент, парни! Но девчонка породистая, красивая. Нашему оболтусу до неё как до луны, но пусть пытается. — Вы оба идиоты, — устало выдохнул Такеоми Акаши, выпуская изо рта плотное облако сигаретного дыма. Он внимательно проводил взглядом удаляющуюся пару. — Вокруг неё слишком много грязи и слухов, Шин рискует в это вляпаться. Но… вы видели его лицо? Он же улыбается так, будто выиграл в лотерею. Если эта девчонка делает его счастливым, я лично переломаю ноги любому, кто посмеет распускать про неё сплетни в нашей округе. Они ещё не знали, что эта «далекая звезда» с обложек очень скоро станет самым тёплым, уютным и важным человеком не только для Шиничиро, но и для всей семьи Сано.

***

В это же самое время, за тысячи километров от душного Токио, в роскошном, но холодном гримерном боксе после завершения грандиожного заграничного тура, Наоко Хошино устало сидела перед огромным зеркалом, по периметру которого горели яркие, слепящие лампы. Женственная фигура, со всеми её мягкими, выразительными формами была скрыта под простым махровым халатом. Мягкие, округлые и нежные пальцы аккуратно прижимали к лицу ватный диск, пропитанный средством для снятия макияжа. Кожа Наоко — холодно-светлая, бледная от природы — казалась почти прозрачной в этом искусственном свете. Рядом Надзоми Рейна — их энергичный рэпер, вторая по счету в группе, активистка и самая искренняя заводила SireNova — эмоционально размахивала руками, её глаза горели от остатков адреналина после выступления: — Наоко! Мы просто взорвали этот зал! Ты слышала, как эти иностранцы скандировали наше имя?! До сих пор уши закладывает! Мы прошли через такой ад, но теперь эта сцена — наша! Слышишь? Наша! Амая Цуки, отвечающая за глубокую, гипнотическую атмосферу и куплеты, тихо сидела на кожаном диванчике в углу, лениво перебирая пальцами струны акустической гитары: — Твой вокал сегодня был идеален, Наоко. Ты взяла ту верхнюю ноту в финале просто безупречно. Но… ты выглядишь так, будто сейчас упадешь в обморок прямо здесь. — Наша Рейна, как обычно, готова выступать ещё три часа подряд, а у меня ощущение, что по мне проехался грузовик, — Наоко устало потянулась, чуть улыбнувшись своему отражению. Она отложила испачканный ватный диск и мягко потерла румяные щечки. — Эй! Я вообще-то всё слышу! — Рейна шутливо надула губы и запрыгла на подлокотник дивана рядом с Цуки. — Но ладно, признаю, ты сегодня выложилась на все двести процентов. Наш лидер заслужила самый лучший отдых в мире. — Да... я просто хочу домой, девочки, — тихо, но очень мягко, с той самой бархатистой глубиной в голосе произнесла Наоко. От звука её живого голоса в холодной гримерке сразу стало как будто теплее и уютнее. — Я вернусь в Токио. Хочу хотя бы месяц покоя от этих бесконечных фотовспышек. Хотя бы на тридцать дней забыть о контрактах... И вернуться к родным. Цуки мягко приглушила струны ладонью и понимающе кивнула: — Музыка для нас — это жизнь, но NovaSound превращает её в конвейер. Тебе нужно выдохнуть, Нао-чан. Слишком много навалилось за эти месяцы. Твоей семье сейчас нужна твоя поддержка, а тебе — их тепло. Наоко тяжело, прерывисто вздохнула. Её выразительная мимика мгновенно отразила ту самую глубокую, смертельную усталость, которую она никогда не показывала фанатам. Ей безумно не нравилась вся эта айдол-индустрия. Ей тошнило от жестоких рамок лейбла. Но сейчас она была вынуждена петь на износ, превращая свой дар в работу по контракту. Только ради мамы, Томое Хошино, и ради отца, Тору Хошино, который из последних сил боролся за жизнь жены. Все огромные гонорары Наоко до единой иены уходили на оплату счетов в лучшей закрытой клинике. Резкий, бесцеремонный стук в дверь нарушил тишину, и в гримерку вошел Рейго Сайонджи — их главный менеджер. Это был строгий, дисциплинированный мужчина средних лет в идеально отглаженном дорогом костюме, чьим жизненным кредо всегда была фраза: «Карьера важнее личной жизни». Он окинул девушек своим холодным, оценивающим взглядом бизнесмена и посмотрел на дорогие наручные часы: — Хошино, можешь радоваться. Твое желание исполнено. Я высоко ценю твои показатели и продажи в этом заграничном туре, руководство NovaSound довольно. Поэтому я лично оформил тебе билет на ночной рейс. Самолет вылетает через три часа. Утром ты будешь в Токио. У тебя есть ровно месяц официального отпуска, но не забывай о дисциплине. Никаких глупостей, которые могут испортить твою репутацию и репутацию группы. Личная жизнь подождет, карьера сейчас на пике. Наоко замерла, а её светло-карие, почти серые глаза удивленно расширились. Сердце в груди забилось в бешеном, радостном ритме. — Спасибо, Сайонджи-сан. Я буду паинькой, обещаю, — Наоко едва сдержала победный возглас, вежливо поклонившись мужчине.Как только менеджер скрылся за дверью, Рейна издала победный вопль и запустила в Наоко декоративной подушкой: — Наконец-то! Наш лидер летит домой кушать мамину домашнюю еду! Цуки, собираем вещи, нужно проводить Нао-чан в аэропорт! Наоко поймала подушку и искренне рассмеялась своей прекрасной улыбкой, от которой на её щеках проступили милые румяные ямочки. Токио. Родной, шумный, живой город, где воздух пахнет ночным дождем и выхлопными газами, а не удушливым гримом. Она возвращалась домой. Туда, где была её настоящая, скрытая от чужих глаз жизнь.