Часть 3

Нина Дмитриевна Дубровская стояла в дверях смотровой и прижимала конверт к груди, словно он мог защитить её от того, что должно было случиться. Она слышала, как в коридоре стихает топот ног санитарки Лены — девочка побежала выполнять поручение. Теперь оставалось только ждать. И молиться, чтобы всё обошлось. Ждать пришлось недолго. Спустя несколько минут в коридоре раздались шаги — двое. Одни быстрые, чёткие, с характерным стуком каблуков. Вторые тяжёлые, размашистые, мужские. Нина сразу узнала обоих. Первой в смотровую вошла Ирина Алексеевна Павлова. Она была всё в том же безупречном тёмно-синем костюме, который не помялся даже после долгой смены. Следом за ней, едва не задев плечом дверной косяк, шагнул Константин Германович Лазарев. Он всё ещё был в хирургическом халате поверх футболки, волосы взъерошены — видимо, Лена застала его в ординаторской, когда он собирался домой. На лице Кости читалось недоумение пополам с тревогой. Он явно не понимал, зачем его вызвали в смотровую в конце смены. — Нина Дмитриевна, что случилось? — Павлова с порога оценила обстановку: Нина, бледная как полотно, прижимает к груди конверт; на кушетке — детская переноска; в переноске — спящий ребёнок. Ирина Алексеевна бросила быстрый взгляд на Костю, потом снова на Нину. — Докладывайте. — Ирина Алексеевна... Константин Германович... — Нина облизнула пересохшие губы. — При обходе в четвёртой смотровой. Я зашла — и вот. Девочка. Примерно полтора года. И письмо. Адресовано... — она запнулась и посмотрела на Костю. — Мне? — Костя шагнул вперёд. — Ну-ка дайте. Он взял конверт из рук Нины — решительно, но в его пальцах чувствовалась едва заметная дрожь. Конверт был плотный, качественный, явно не дешёвый. На лицевой стороне синей шариковой ручкой было выведено: «Лазареву К. Г. Лично в руки. Срочно». Почерк женский, аккуратный, с ровными округлыми буквами. Костя надорвал край конверта. Внутри лежали несколько предметов: сложенный вдвое тетрадный лист в клеточку, свидетельство о рождении, ещё один лист и пачка купюр. Он вытащил письмо, развернул, начал читать. По мере того как его голубые глаза бегали по строчкам, выражение лица менялось. Сначала — недоверие. Потом — шок. Потом — что-то, чему он сам пока не мог подобрать названия. «Костя, здравствуй. Не знаю, с чего начать. Наверное, с самого простого: прости меня. Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, и знаю, что заслуживаю любой твоей злости. Но я прошу — дочитай до конца. Пожалуйста. Арина — твоя дочь. Ей полтора года. Она родилась седьмого марта. Помню, шёл дождь со снегом, а когда она закричала впервые, выглянуло солнце. По гороскопу она рыбка. Четыре утра, вес три двести, пятьдесят один сантиметр. У неё твои глаза — голубые, серьёзные, и твои ямочки на щеках. Когда она улыбается, она — копия ты. Я часто смотрела на неё и думала: надо бы позвонить, надо бы сказать. И не звонила. Гордость. Обида. Злость. Мы расстались плохо, и я решила, что справлюсь сама. Какое-то время справлялась. Свою старшую дочь я отправила её к её родному отцу — он хороший человек, он её любит, и она в порядке. Но Арину мне отправить не к кому. Теперь в моей жизни появился мужчина. Серьёзно. Он хочет семью, хочет детей — наших, общих. И он не готов принять Арину. Я оказалась перед выбором, Кость. Перед самым поганым выбором в моей жизни. И я… я выбрала его. Не потому что не люблю дочь. А потому что устала. Устала быть сильной. Устала одна. Я хочу простого женского счастья, Кость. Прости меня, если сможешь. В конверте — свидетельство о рождении, мой письменный отказ от ребёнка и сто тысяч рублей. Это всё, что у меня есть сейчас. На первое время: памперсы, смеси, пюре, игрушки. У Арины аллергия на цитрусовые, пожалуйста, будь осторожен с апельсинами и мандаринами. Смесь она ест «Нутрилон» для аллергиков, любит пюре из брокколи, кролика, и чернослива, но в целом непривередлива. Я обещаю, что никогда не появлюсь в вашей жизни. Никогда не напомню о себе, мы улетаем жить в Европу. Ты можешь быть спокоен. Арина — твоя. Полностью. И ещё. Найди ей маму, Кость. Настоящую. Взрослую, умную, мудрую женщину — такую, которая примет твоего ребёнка и будет любить его как своего. Я не против. Я именно для этого написала отказ — чтобы ты мог устроить свою жизнь и чтобы у Ариши была мама. Пусть твоя будущая женщина оформит удочерение, если захочет. Я хочу, чтобы у моей девочки был шанс. Настоящий шанс. Которого я ей дать не смогла. Ты хороший человек, Кость. Лучше, чем я. И, наверное, это странно звучит, но я благодарна тебе за эту девочку. За то, что она у меня была эти полтора года. Теперь она твоя. Позаботься о ней. Прощай. Диана.» В конверте — свидетельство о рождении: «Арина Константиновна Лазарева, мать — Диана Сергеевна Волкова, отец — прочерк». И отдельный лист — отказ от ребёнка, написанный от руки. Павлова молча наблюдала за ним. Она видела, как напряглись желваки на его скулах, как он сглотнул, дочитав до конца, и опустил руку с письмом. В смотровой повисла такая тишина, что было слышно, как гудит люминесцентная лампа под потолком. — Лазарев, — тихо позвала Павлова. — Что там? Костя моргнул. Перевёл взгляд с письма на переноску, где спала девочка. Потом на Павлову. — Это... Это моя дочь, — сказал он чужим, севшим голосом. — Её зовут Арина. Ей полтора года. Мать — Диана. Та самая, с которой мы... ну, вы не знаете. Она написала отказ. И письмо. Он протянул листок Павловой. Она взяла его и быстро пробежала глазами по строчкам. Пока она читала, Костя прислонился спиной к дверному косяку и потёр лицо ладонью. — Там свидетельство о рождении, — добавил он глухо. — И сто тысяч. На первое время. На смеси, памперсы, игрушки. Она пишет, что у ребёнка аллергия на цитрусовые. Что она... — он запнулся, — что она не может оставить её у себя. Что появился мужчина, который против. И что она просит меня найти Арине маму. Взрослую, умную, мудрую женщину, которая примет её как свою. Она для этого и отказ написала. Чтобы я мог устроить свою жизнь, а у Ариши была мать. Павлова дочитала. Сложила письмо. Посмотрела на Костю, и в её зелёных глазах мелькнуло что-то очень личное, очень глубокое — то, что она обычно прятала за стальной бронёй. — Константин Германович, — сказала она тихо, — я понимаю, что сейчас вы в шоке. Но есть процедуры, которые мы обязаны соблюсти. — Процедуры? — он резко вскинул голову. — Какие, к чёрту, процедуры? Это мой ребёнок. Она от неё отказалась. Я забираю её домой. — Лазарев, вы никогда не имели дела с младенцами. Вы даже не знаете, с какой стороны к ней подойти. — Я... В этот момент девочка в переноске зашевелилась. Сначала — крошечные пальчики сжались и разжались. Потом сморщился носик. Потом губки задрожали, и через секунду смотровую наполнил требовательный, обиженный плач. Костя замер. Он действительно понятия не имел, что делать. Беспомощно посмотрел на Нину, потом на Павлову. Ирина Алексеевна, не раздумывая ни секунды, шагнула к переноске. Её движения были уверенными, но не резкими — движения человека, который когда-то давно, в другой жизни, качал собственного сына. Она наклонилась, подхватила девочку на руки, прижала к груди. — Тише, тише, маленькая, — проговорила она негромко, грудным голосом, которого Костя никогда раньше не слышал. — Всё хорошо. Ты не одна. И произошло чудо. Девочка затихла почти мгновенно. Её плач сменился тихим, прерывистым дыханием. Она прижалась к Павловой всем тельцем, уткнулась личиком в ямку у неё на шее. Крошечные пальчики вцепились в ворот белоснежного халата с такой силой, будто она боялась, что её снова оставят одну. Арина — голубоглазая, светловолосая, с теми самыми ямочками на щеках, которые Костя каждое утро видел в зеркале, — смотрела на Ирину Алексеевну огромными серьёзными глазами. Смотрела и изучала. Ручка потянулась вверх, коснулась щеки Павловой. Потом пальчики добрались до волос — до того самого каре, уложенного волосок к волоску, — и ухватились за прядь. Костя смотрел на них и не мог отвести взгляд. Две блондинки. Обе рыбы — он вспомнил, что в письме Диана упомянула дату рождения дочери: седьмое марта. День рождения Павловой тоже был в марте. И было в этой сцене что-то такое правильное, такое естественное, что у Кости перехватило горло. — Ирина Алексеевна, — тихо сказала Нина, — вы только посмотрите. Она к вам как к родной. Павлова ничего не ответила. Она всё ещё держала девочку на руках, и Арина продолжала изучать её лицо. Пальчики прошлись по брови, по скуле, по уголку губ. И вдруг девочка улыбнулась — той самой беззубой, беззащитной улыбкой, какой улыбаются только младенцы, ещё не знающие, что мир бывает жесток. — Здравствуй, Арина, — прошептала Павлова. *** В кабинете главного врача было тихо. Павлова сидела за своим столом, но уже не с той отстранённой строгостью, с какой проводила планёрки. Она держала в руках письмо Дианы, которое перечитала ещё раз, и свидетельство о рождении. Костя сидел напротив, на стуле для посетителей, и смотрел в одну точку — куда-то в стену, где висел диплом о присвоении Павловой учёной степени. Арина, утомлённая переживаниями, снова спала в своей переноске, которую Нина заботливо перенесла в кабинет и поставила у окна. — Константин Германович, — начала Павлова, откладывая документы, — я сейчас говорю с вами не только как ваш руководитель, но и как человек, который понимает, через что вы проходите. Я знаю, что вы хотите немедленно забрать девочку домой. Но так не получится. — Почему? — Костя поднял голову. — Потому что закон. Мы обязаны сообщить в полицию. Это первое. Второе — органы опеки. Они должны зафиксировать факт подкидыша и открыть дело. Третье — медицинское обследование. Ребёнка необходимо поместить в карантинный бокс, взять анализы, провести полный осмотр. Мы не знаем, что с ней. Мы не знаем, здорова ли она. Мы не знаем, есть ли у неё скрытые патологии. — Карантин? — Костя нахмурился. — Сколько? — По регламенту — не менее десяти дней. Но я могу написать заключение, что девочка должна находиться в боксе до полного выяснения обстоятельств. Это даст вам время. — Время для чего? — Для установления отцовства. — Павлова положила руки на стол. — Константин Германович, вы должны сделать ДНК-тест. Без него вы юридически никто этой девочке. Костя вскочил со стула. — Мне не нужен тест! Я знаю, что это моя дочь! Вы видели её глаза? Видели ямочки на щеках? Она — моя! — Константин Германович, сядьте. Он сел. Сжал кулаки на коленях. Внутри у него бушевала та самая, лазаревская, вспыльчивая ярость, которую он с трудом сдерживал. — Я понимаю ваши чувства, — продолжала Павлова спокойно, — но эмоции здесь не помогут. Без ДНК-теста органы опеки не отдадут вам ребёнка. Они могут поместить её в дом малютки. Они могут найти приёмную семью. Вы хотите этого? — Нет. — Тогда слушайте меня внимательно. Она объяснила порядок действий. Чётко. По пунктам. Как хирург, который диктует протокол операции. Сначала — ДНК. Это можно сделать здесь, в Склифе, в их собственной лаборатории. Павлова договорится, чтобы тест провели в кратчайшие сроки — не за неделю, как обычно, а за несколько дней. Затем — полиция. Она приедет, зафиксирует факт, примет заявление от Кости о признании отцовства. Органы опеки откроют дело, но, имея на руках заключение главного врача о необходимости карантина, не станут забирать ребёнка. А когда ДНК подтвердит отцовство, Костя сможет подать документы на оформление опеки. — Это займёт время, — подытожила Павлова. — Примерно месяц. Может, чуть больше. Всё это время Арина будет находиться в боксе, под присмотром. Я лично прослежу за тем, чтобы ей были обеспечены лучшие условия. И я лично буду её навещать. Костя молчал. Потом спросил глухо: — Вы правда это сделаете? — Я уже это делаю. Он посмотрел на неё — и впервые за этот вечер в его голубых глазах мелькнуло что-то, похожее на надежду. — Спасибо, Ирина Алексеевна. — Пока не за что. — Она чуть смягчилась. — Идите домой, Лазарев. Завтра у вас тяжёлый день. Вам нужно поговорить с сыном. И с матерью. — Да, — он встал. — Да, вы правы. У двери он обернулся. — Ирина Алексеевна... А что, если тест покажет, что это не моя дочь? — А вы сами как думаете? Костя посмотрел на переноску, на спящую девочку со светлыми волосиками. — Я знаю, что моя. — Вот и ответ. Он вышел. Дверь мягко закрылась за ним. Павлова осталась сидеть за столом, глядя на переноску. Арина посапывала во сне. Ирина Алексеевна подошла к ней, поправила плед, укрывая крошечные плечи. — Ничего, маленькая, — прошептала она. — Прорвёмся. *** Прошло три дня. ДНК-тест, сделанный по блату в лаборатории Склифа, подтвердил отцовство Кости с вероятностью девяносто девять и девять десятых процента. Полиция приняла заявление, зафиксировала факт, опросила свидетелей. Органы опеки, получив заключение Павловой о необходимости карантина, согласились оставить ребёнка в боксе до завершения всех формальностей. Процедура признания отцовства шла своим чередом, и Костя, который никогда не отличался терпением, изводил себя мыслями о том, что ничего не контролирует. Единственное, что помогало — приходить в бокс. Бокс был маленький, но светлый. Павлова распорядилась поставить туда удобную кроватку вместо казённой, принести нормальный пеленальный столик, мобиль с мягкими игрушками. Нина Дубровская, проникшаяся к подкидышу всей душой, притащила откуда-то розовый плед и плюшевого зайца. Костя приходил каждый день. Обычно после смены, иногда — между операциями, если выдавалась свободная минута. Он стоял у кроватки и смотрел, как Арина спит или играет с погремушкой. Он всё ещё не знал, как с ней обращаться. Неловко брал на руки, боясь навредить, и тут же возвращал обратно, если девочка начинала хныкать. Он чувствовал себя слоном в посудной лавке — огромный, неуклюжий, не понимающий, как обращаться с хрупкой фарфоровой чашкой. Но Павлова... Павлова заходила в бокс, и всё менялось. Она приходила дважды в день — утром, до планёрки, и вечером, перед уходом домой. Иногда Костя заставал её там и замирал в дверях, не решаясь войти. Он смотрел, как она берёт Арину на руки, как укачивает её, как кормит из бутылочки. Она делала это так естественно, так спокойно, будто всю жизнь только и занималась тем, что нянчила младенцев. — Что вы там стоите, Лазарев? — спросила она однажды, не оборачиваясь. — Заходите. Она как раз поела. Костя вошёл. Арина сидела на руках у Павловой и деловито изучала ворот её халата. Увидев Костю, девочка улыбнулась — ямочки на щеках проступили отчётливо. — Смотрите-ка, узнаёт уже, — заметила Павлова. — Умная девочка. — Вся в отца, — усмехнулся Костя. — Надеюсь, не вся. Иначе мы получим ещё одного вспыльчивого хирурга без тормозов. Они рассмеялись — впервые за последние дни. И в этом смехе было что-то такое тёплое, такое домашнее, что Костя на секунду забыл обо всех проблемах. — Как вы с ней справляетесь? — спросил он. — Я пытаюсь, но у меня руки — как крюки. — Вы просто боитесь, — ответила Павлова, поглаживая Арину по спинке. — А она это чувствует. Дети чувствуют страх. Когда вы боитесь, она тоже начинает бояться. А когда вы спокойны — она спокойна. — Вы говорите прямо как опытная мать. Павлова помолчала. — Ты же знаешь моего Артёма, конечно опыт материнства у меня есть, — сказала она тихо. — Давно это было. Теперь я просто старая тётка с профессиональной деформацией. — Вы не старая, — сказал Костя прежде, чем успел подумать. Она подняла на него глаза. Зелёные. С тёплыми искорками. — Лазарев, вы опять делаете комплименты? Я же запретила вам их делать в любом проявлении. Особенно в капибарах... — Это не комплимент. Это факт. Она покачала головой, но уголки губ дрогнули. — Идите-ка вы на смену, Константин Германович. А мы с Аришей ещё посидим. Правда, рыбка? Какие у нас красивые глазки, а какие у нас красивые ушки... Арина в ответ что-то залепетала на своём младенческом языке и снова ухватилась за ворот павловского халата. Костя вышел из бокса и поймал себя на том, что улыбается. *** Разговор с Ильёй состоялся в тот же вечер. Костя вернулся домой раньше обычного — Пастухов отпустил его без лишних вопросов. Илья сидел на кухне и, к чести своей, на этот раз убрал за собой. Пустая кружка стояла в раковине, крошки вытерты, масло убрано в холодильник. Костя отметил это краем глаза, но комментировать не стал. Сейчас было не до воспитательных моментов. — Илья, — сказал он, садясь напротив сына, — нам надо поговорить. Серьёзно. Илья отложил телефон — впервые без напоминания. Посмотрел на отца. В его голубых глазах мелькнула тревога. Подросток чувствовал, что случилось что-то важное. — Что-то с дедом? Или с бабушкой? — Нет. С ними всё в порядке, — Костя помолчал, собираясь с мыслями. — Илья, у меня... у нас... появилась дочь. Твоя сестра. Тишина. Илья моргнул. — Что? — В Склиф подкинули ребёнка. Девочку. Ей полтора года. Её зовут Арина. И она моя дочь. Я сделал ДНК-тест. Это правда. — Погоди... — Илья нахмурился, переваривая информацию. — То есть ты... с какой-то женщиной... и она родила, а ты не знал? — Да. Этого ребенка родила Диана, мама твоей одноклассницы. — Я помню кто такая Диана. И она подкинула её в Склиф? — Да. — Офигеть. Они сидели в тишине. Костя ждал. Он не давил, не торопил — он знал, что сыну нужно время. — И что теперь? — спросил Илья. — Теперь она будет жить с нами. Я признаю её, оформлю отцовство. Арина — моя дочь, и я не откажусь от неё. Илья опустил глаза. Его пальцы теребили край салфетки. — А я? — спросил он тихо. — Я тогда кто? У Кости сжалось сердце. Он подвинулся ближе, положил руку сыну на плечо. — Ты — мой сын. Ты был им, когда я усыновил тебя в семь лет. Ты был им, когда ты разбил коленку и я нёс тебя в травмпункт. Ты был им, когда мы с тобой собирали велосипед на твой день рождения. Ты — мой сын, Илья. И никто, слышишь, никто — ни новый ребёнок, ни какая-то женщина, ни что угодно — этого не изменит. — Но она — твоя родная дочь. — А ты — мой родной сын. Родной — это не только ДНК. Родной — это когда ты несёшь ответственность. Когда ты любишь. Когда ты растишь. Я растил тебя семь лет. Я люблю тебя. И я никуда не денусь. Илья поднял глаза. В них стояли слёзы — но он изо всех сил старался их удержать. Подросток, который строит из себя взрослого, но внутри всё ещё маленький мальчик, боящийся потерять отца. — Я не хочу, чтобы ты думал, что она важнее, — сказал Костя. — Вы оба важны. Понимаешь? У меня теперь двое детей. Ты и Арина. И я люблю вас одинаково. — Ты уверен? — Абсолютно. Илья шмыгнул носом. Потом вдруг сказал: — А можно я её увижу? Костя улыбнулся. — Конечно. Она пока в Склифе, в боксе. Но скоро её можно будет навещать. — А когда она будет жить с нами? — Через месяц примерно. Надо оформить документы. — Месяц, — Илья задумался. — Я могу подготовиться. Найти инфу в интернете. Как с младенцами обращаться. — Ты? — А что? Я серьёзно. Я же старший брат. Костя притянул сына к себе и крепко обнял. Илья сопротивлялся ровно секунду — а потом обнял в ответ. — Спасибо тебе, — тихо сказал Костя. — Ты настоящий мужик. — А то, — буркнул Илья. — Только давай без соплей, ладно? Я ж не маленький. Звонок матери Костя отложил на следующий день. Он долго собирался с духом. Мария Валерьевна была женщиной чуткой, и скрыть от неё что-то важное было невозможно. Кроме того, он помнил, как она мечтала о внуках. О родных внуках, которые продолжат их род. Илья был любим — она обожала его, баловала, но он был внуком Ивана Николаевича, а не её. А теперь появилась Арина. Родная кровь. Дочь её сына. Костя набрал номер, слушая длинные гудки. Мать ответила после третьего. — Костик! — голос у неё был радостный, бодрый. — Я как раз думала о тебе! Как ты? Как Илья? Ты подал заявление об угоне? — Мам, — он глубоко вдохнул. — У меня новость. Очень важная. Ты только сядь, ладно? В трубке повисла пауза. — Я сижу. Что случилось? Ты меня пугаешь. — Ничего страшного, мам. Вернее... это хорошая новость. У меня появилась дочь. Родная. Ей полтора года. Её зовут Арина. Тишина. — Что? — голос Марии Валерьевны дрогнул. — Костик, ты... ты серьёзно? — Серьёзно. Мама, я сделал ДНК. Она моя. Её мать... одна женщина, с которой я был... мы расстались, а она не сказала мне о ребёнке. А теперь появилась, подкинула её в Склиф, написала отказ. Арина теперь моя. Я признаю её. Она будет жить со мной. Мария Валерьевна всхлипнула. — Господи... — прошептала она. — Господи, Костик... У меня внучка... Родная внучка... — Мам, ты плачешь? — Конечно плачу, дурак! — она шмыгнула носом. — Ты даже не представляешь, что это для меня значит. Я так хотела, чтобы у тебя был свой ребёнок... Я думала, ты уже не... а тут... — она замолчала, всхлипывая. — Какая она? Фотография есть? — Пока нет. Она в Склифе, в карантине. Процедуры, оформление... но скоро я всё улажу. — Я хочу её увидеть. — Увидишь. Приедешь в Москву — увидишь. — А лучше вы к нам в отпуске Тут море, свежий горный воздух, солнце, красота. Или мы к вам с Иван Николаевичем, но когда мы тут уже устроимся, ты не против? Тут столько дел надо переделать. — Конечно. В трубке послышался шорох — видимо, Мария Валерьевна передавала трубку мужу. Через секунду раздался голос Ивана Николаевича — низкий, с хрипотцой: — Костя, привет. Я все слышал, ты же знаешь, Маша любит разговаривать по громкой связи. Поздравляю от всего сердца тебя. — Спасибо. — Слушай... — Иван Николаевич замялся. — Тут такое дело. Мы тут с матерью подумали... может, нам Илью пока забрать? К себе, в Сочи? Костя напрягся. — Зачем? — Ну как зачем. У тебя теперь младенец. Это пелёнки, распашонки, кормления по ночам. Это полная перестройка быта. А тут ещё Илья, подросток, требует внимания. Может, ему будет лучше у нас? Пока ты всё уладишь, пока привыкнешь? Море, солнце, воздух свежий... И тебе легче будет, и ему. С ребёнком надо жизнь устраивать, а Илья всё-таки уже взрослый парень, он мешать не должен. Костя медленно выдохнул. Стараясь не повышать голос. — Иван Николаевич, я вас очень уважаю. Правда. Но Илья — мой сын. Я его усыновил, я его растил, и он останется со мной. Он не мешает. Он — часть семьи. И он нужен мне так же, как и Арина. — Да я не говорю, что ты его бросаешь... Я просто предлагаю помочь. Чтобы он не чувствовал себя лишним, пока ты с младенцем возишься. Мало ли что. — Он не будет чувствовать себя лишним. Я уже поговорил с ним. Он знает об Арине и готовится стать старшим братом. Поэтому спасибо за предложение, но нет. — Ну смотри. — В голосе Ивана Николаевича прозвучала лёгкая обида. — Мы как лучше хотели. — Я знаю. Спасибо, правда. Но Илья остаётся со мной. — Ладно. Даю тогда матери трубку. Мария Валерьевна снова заговорила — уже спокойнее: — Костик, ты прости Ивана Николаевича. Он переживает за Илью. Ты же знаешь — он его родной внук. — Я знаю, мам. Я не обижаюсь. Но Илья нужен мне здесь. — Я понимаю, сынок. Ты хороший отец. Я горжусь тобой. Костя закрыл глаза. От этих простых слов стало тепло. — Спасибо, мам. — Ты покажи мне внучку, как только сможешь, хорошо? Фотографию пришли. Я ждать не могу. — Пришлю. Обещаю. Они попрощались. Костя отложил телефон и долго сидел, глядя в окно. *** Вечером раздался звонок. Костя сидел на кухне и бездумно листал ленту новостей, когда телефон завибрировал. На экране высветилось: «Павлова И. А.». Он ответил сразу. — Да, Ирина Алексеевна? — Константин Германович, добрый вечер. Простите, что поздно. Я хотела попросить вас приехать завтра на смену пораньше. — Пораньше — это во сколько? — В семь. У меня будет окно между планёркой и первой консультацией. Мне нужно серьёзно с вами поговорить. Костя насторожился. — О чём? — О вашей ставке. О детях. О вашей ситуации в целом. Всё сразу. Это не телефонный разговор. — Хорошо. Я приеду. В трубке повисла короткая пауза. — И ещё, Константин Германович... — Павлова чуть смягчила тон. — Как Илья? Как он принял новость? — Нормально. Переживал, но мы поговорили. Он даже хочет помогать с Ариной. Готовится стать старшим братом. — Это хорошо. Я рада. — Спасибо, что спросили. — Спокойной ночи, Лазарев. — Спокойной ночи, Ирина Алексеевна. Она положила трубку. Костя остался сидеть с телефоном в руке, глядя в тёмный экран. В голове роились мысли — одна тревожнее другой. Что она задумала? Почему вызывает к семи утра? Разговор о ставке, о детях... что она может ему предложить? Полную ставку? Но ценой чего? И почему, чёрт возьми, он не может перестать думать о том, как она держала Арину на руках? О том, как девочка ухватилась за ворот её халата, как Павлова улыбнулась ей — не холодно, не по-деловому, а так... по-настоящему. По-матерински. Он вспомнил, как Нина сказала: «Она к вам как к родной». Он вспомнил, как сам сказал: «Вы не старая». Он вспомнил всё сразу — и кофе, и капибару, и разговор в кабинете, и её слова: «Мне давно никто не приносил кофе просто так». И вдруг, совершенно неожиданно для себя, подумал: «Интересно, а она уже ужинала? Или опять сидит в своём кабинете допоздна с чашкой остывшего чая?» Мысль была опасная. Чужая. Нелогичная. Костя помотал головой, отгоняя её, но она уже пустила корни. Завтра. В семь утра. Серьёзный разговор. Он отложил телефон и пошёл укладываться спать. Но ещё долго лежал в темноте, глядя в потолок, и думал о том, как быстро меняется жизнь. Ещё неделю назад у него не было ни дочери, ни перспектив, ни... да, ни человека, который вдруг начал решать его проблемы, не прося ничего взамен. Теперь у него были Арина и Илья. И, кажется, ещё кое-что. Кое-что, чему он пока не хотел давать названия.