S.O.S.

Вечеринка «Тре Колонна» располагалась в старом палаццо в десяти минутах от трассы — такое место, где даже унитазы, наверное, помнят какие-нибудь средневековые интриги, а люстры весят больше, чем её первая машина. Здание из тёсанного камня, увитое плющом, с внутренним двором, где журчал фонтан, а по периметру стояли оливковые деревья в кадках, каждое из которых стоило, вероятно, как её ежемесячный платёж по ипотеке за офис. И не то чтобы платёж был маленьким. В Лондоне любая недвижимость была абсурдно дорогая. — Это «Mercedes» арендовал под вечеринку, — пояснила Утахиме, пока они шли по выложенной плиткой дорожке ко входу. — Но приглашены все команды. И спонсоры. И несколько случайных людей, которые просто оказались в нужное время в нужном месте. Последнее предложение произнесла она с интонацией выражавшей особенную гордость собой и запрос на то, чтобы Алекс немедленно поинтересовалась, как же ей такой распрекрасной это удалось. Старлинг ведётся не потому что не понимает, а потому что ей и правда было интересно какие трюки эта четровка проворачивала за её спиной, чтобы попасть на подобное мероприятие. — Мы случайные? — Ты — случайная, — Алекс пихает её в бок, она ойкает. — Я — приглашённая как подруга Нанами. Алекс остановилась как вкопанная, сводя сальдо с бульдой. Шестерёнки со скрипом зашевелились. — Ты дружишь с тем самым пилотом, который медитирует, читая книги на пит-лейне?! Старлинг несколько ошарашена, если говорить, как подобает приличной девочке из небедствующей английской семьи. Они дружат с Кью уже как девять лет к ряду, почти каждые выходные проводят вместе, когда Алекс не удаётся остаться в офисе со словами «у меня дела» (это почти каждый раз, стало своего рода ритуалом, если угодно), а она не в курсе, что у этой лисы в друзьях Годжо Сатору и Нанами Кенто? Немыслимо. — Не дружу, — Утахиме продолжает плыть ко входу на своих небольших лодочках. — Но мы пересекались пару раз. И он достаточно вежливый человек, чтобы послать приглашение, когда я написала, что буду в Италии. — То есть ты написала пилоту Формулы-1, который даже не твой друг, и сказала «эй, я приеду, кинь инвайт»? Она хмурится, потирая переносицу, как в те моменты, когда в очередной раз разбирается с последствиями того, как кто-то совершенно случайно забыл, что сигнальные последовательности у двух разных генов должны светиться разным цветом, если находятся в одной пробирке, чтобы их хотя бы можно было различить. — Я написала, — поправила Утахиме, — «Кенто, дорогой, я буду в Имоле на выходных, не составит ли тебе труда составить мне компанию за ужином?» А он ответил: «К сожалению, ужин не получится, но приходи на вечеринку после гонки, я распоряжусь пропустить». — И ты не видишь в этом странности? Ты — манипуляторша, Утахиме. — Алекс, я учусь у лучших — Утахиме тыкает её своим коротким ногтем в грудь и берёт под локоть, — в мире, где Годжо Сатору страхует своё лицо, нет ничего странного. Расслабься. Они подошли к входу — двое вышибал в чёрных костюмах с гарнитурами в ушах, которые выглядели так, будто охотились на шпионов в свободное время вместо того чтобы ходить в качалку. Утахиме показала приглашение в телефоне, вышибала кивнул, и они вошли. Первый зал был красивым. Очень. Не то что фасад здания её офиса. Высокие потолки с ажурной закрученной недавно отреставрированной лепниной, паркетные полы из дерева, которое она не могла идентифицировать с точностью до вида, столики с белыми тяжёлыми скатертями, где уже стояло шампанское в вёдрах со льдом. Люди — красивые, элегантные, которым не нужно говорить о состоянии банковского счёта, за них это делал их парфюм — стояли группками, смеялись, жестикулировали, как истинные итальянцы или люди, пропитавшиеся их духом насквозь. Кто-то из пилотов мелькнул в углу — форма, но без комбинезона, простая поло и джинсы, и всё равно он выглядел так, будто сошёл с обложки GQ. — Это Леклер, — шепнула Утахиме, заметив взгляд Алекс. — Он тоже крутой, но сегодня не в топе. Смотри левее. Алекс посмотрела левее. Годжо стоял у бара без комбинезона — чёрные брюки, белая рубашка с закатанными до локтя рукавами, расстёгнутая на две пуговицы, всё те же круглые очки, хотя на улице уже стемнело. Волосы — платиновые, чуть влажные после душа — падали на лоб. Он что-то рассказывал бармену, жестикулируя, и бармен смеялся — не той вежливой улыбкой, которой улыбаются клиентам, а по-настоящему. — Он со всеми так? — спросила Алекс, не желая начинать разговор на тему, почему Кью так настойчива в своём желании обратить её внимание на мужчин. — Со всеми, — подтвердила Утахиме, передавая ей бокал шампанского. — Даже с теми, кто должен его ненавидеть. — Тогда почему у него нет близких людей? — Неожиданно для себя спрашивает Алекс, наблюдая за пузырьками в бокале. Хватит пить. — Ты решила поиграть в психолога? Алекс пожала плечами. — Просто предположение. Такие люди, которые светятся как новогодняя ёлка, часто одиноки. — Ты сейчас про себя или про него? Старлинг закатывает глаза, раздражённо поправляя подол голубого платья, как это делают те, кто стряхивает с себя несуществующие пылинки. Очевидно, что про него, у Алекс есть Утахиме, а у него только страховка лица. Кью уже открыла рот, чтобы ответить (наверное про то, что в романтическом плане Алекс тоже одинока), но в этот момент к ним подошёл мужчина в тёмно-синем костюме — строгий, подтянутый, с короткими светлыми волосами и лицом, которое могло бы принадлежать либо их профессору философии из магистратуры, когда тот был моложе, либо убийце на пенсии. Спокойные слегка замученные карие глаза, лёгкая улыбка. — Иори, — сказал он негромко, голосом, который не повышался, но всё равно был слышен в любом шуме. — Ты пришла. — Кенто! — Утахиме кинулась к нему обниматься — два поцелуя в щёки, по-европейски. — Это моя подруга Алекс. Алекс, это Нанами Кенто, пилот «Mercedes» и самый адекватный человек в этом цирке. — Рад познакомиться, — Нанами протянул руку. Пожатие твёрдое, но не грубое, ровно настолько, чтобы показать, что он уважает твои кости, но не хочет их сломать, — Иори говорила, что ты учёная. — Биоинженерия, скорее коммерция, — ответила Алекс. — Мы редактируем гены. Звучит страшнее, чем есть на самом деле. — На самом деле это звучит как начало чёрно-белого фильма про вторжение пришельцев, — сказал Нанами совершенно серьёзно. — Надеюсь, оно того стоит. Алекс посмотрела на него расширившимися от шока глазами. Ни тени иронии. Ни подкола. Просто факт. Столько вопросов. Так мало ответов. — Боже, — вырвалось у неё, провоцируя волну смеха Кью, — ты настоящий. — Боюсь, что да, — лицо всё так же непоколебимо. Этот человек любил играть в долгую. — И как ты выживаешь среди этих… — она махнула рукой в сторону общего зала с посылом «не будем показывать пальцем, но все всё поймём», — этих? Медитируешь с книгой в руках на пит-лейне? Последняя фраза вызывает у Нанами сложно распознаваемую, но весьма однозначную реакцию. Еле видимая улыбка трогает глаза. Лучшая похвала. — И иногда пью. В основном — читаю. — Кенто сейчас на третьей книге «Войны и мира» на французском, — вставила Утахиме, как будто это она вся такая умная и поглощает классическую литературу тоннами, причём на родном языке автора. — Он учит язык. Ещё один. — Ты ненормальный, — с восхищением сказала Алекс. — Наверное, тяжело, там же столько сносок на русском, приходится постоянно опускать глаза вниз страницы. — Я знаю, — и он улыбнулся ещё — чуть-чуть, краешками губ. — Это помогает не сойти с ума. Они взяли по бокалу шампанского — Нанами минералку, потому что завтра нужно пойти на тренировку — и переместились в угол, где было чуть тише, потому что повышать голос даже на децибел после трёхдневного перекрикивания было невыносимо. Утахиме по этому поводу поведала им про то, насколько сейчас тяжело поднять выручку компаниям по производству алкоголя, потому что зумеры перестали пить и то, как она из кожи вон лезет, и как хорошо сейчас живётся табачной промышленности, а ведь тридцать лет назад всё было ровно наоборот. Алекс успела рассказать про стартап, про стажёров, которые её боятся, и про родителей, которые до сих пор не понимают, чем она занимается, но перестали спрашивать после того как Старлинг вернула им все вложенные деньги до шиллинга. — Мои родители тоже не понимают, — сказал Нанами. — Они думали, что я буду юристом. Кью энергично кивает (неспособность говорить была спровоцирована сырной тарелкой, к которой она пристрастилась уже после того как пожаловалась на убытки несчастных миллиардеров), оказывая таким образом моральную поддержку, ведь её тоже были такими. Закономерный вопрос по поводу попадания в этот цирк с железными конями получил закономерный ответ любого уважающего себя профессионального спортсмена: «Пришёл, увидел, понял, что ненавижу проигрывать, победил.» — Типичная история успеха, — усмехнулась Алекс. — Случайность, талант и неспособность смириться с поражением. — Вы описали мою жизнь в трёх словах, — Нанами поднял стакан с минералкой. — За случайности. — За случайности, — сказали Кью и Алекс и чокнулись. В этот момент в зале что-то изменилось. Шум не стих, но стал другим — каким-то более сглаженным, осторожным. Люди начали быстро, как бы невзначай оглядываться, шептаться, и Алекс почувствовала это кожей: кто-то вошёл. Она обернулась. Сукуна. Он был не в форме. И это было ошибкой эволюции. Чёрная рубашка из тонкого хлопка, заправленная в тёмные брюки, рукава закатаны до предплечий, открывая те самые татуировки — чёрные линии, которые вились вокруг мышц, как змеи. Волосы, всё ещё влажные, зачёсаны назад, подчёркивая острые скулы и квадратную челюсть. Татуировки на лице в мягком свете люстр казались не чёрными, а тёмно-синими, как вены под кожей. Он шёл медленно, не глядя по сторонам, и люди расступались перед ним, как вода перед камнем. Не потому что боялись — хотя боялись тоже — а потому что его присутствие было тяжёло вынести без последствий для своей психики. Оно давило на плечи, на грудную клетку, заставляло хотеть либо отойти подальше, либо, наоборот, подойти и коснуться — чтобы убедиться, что он настоящий. Алекс поймала себя на том, что в очередной раз смотрит на его руки. На то, как длинные пальцы сжимают бокал с виски — никакого шампанского, конечно, Сукуна не из таких, всё, что ниже сорока градусов, для слабаков или для геев. На то, как двигаются сухожилия, когда он подносит бокал к губам, на которые она не смотрела, потому что Алекс отбитая, но не совсем выжила из ума. — Ты сейчас смотрела на него так, будто он съедобный, — заметил Нанами спокойно. Алекс резко перевела взгляд, занимая переговорную позицию и, в очередной раз, вызывая у Кью приступ смеха. Захотелось её ударить, или чтобы она уже наконец подавилась этим абсурдно дорогим голубым сыром, потому что своей истерикой привлекала внимание. — Всё в этом мире съедобно, что-то только один раз, — философски заметила она, переводя тему. — А вообще я оценивала татуировки с художественной точки зрения. — Конечно, — сказал Нанами. — С художественной. Я просто предупреждаю: он замечает такие взгляды. И иногда отвечает. — Он мне не интересен. Самовлюблённые придурки с чувством собственного превосходства и без малейшего осознания, что их богатство и популярность держатся на обычных людях, которых они презирают, не в моём вкусе. Абсолютно не важно, что Старлинг практически не разбиралась в искусстве, и свои знания в этой сфере не обновляла уже года два так точно. Не важно, что рисовала она посредственно и скорее как вариант выложить неопределённую гамму эмоций на холст. Не важно, что у неё плохо получалось угадывать цены современных арт объектов и она промахивались на порядок или на два. Но важно, что Утахиме в курсе, а Нанами догадывается, а ложь, лежащая на поверхности — не ложь, а шутка. Пауза слегка затянулась и Алекс не знала, то ли от того, что Нанами думает, а он выглядел, как человек, который не переставал, то ли не знал, что сказать на её пламенную речь. Вопрос рождается сам собой, но она молчит, а вот Кью решается открыть рот: — Вы что, его боитесь? — Алекс хотела спросить стоит ли его опасаться, но Утахиме решила зайти с другой стороны, это у неё получалось отлично. Нанами сделал глоток минералки, будто был стендапером, стоял на сцене с микрофоном, готовился отвечать на дурацкие попытки быть смешными из зала. Подумал. — Я уважаю в нём пилота, — сказал он наконец. — Как человека… я его не понимаю. Этого достаточно для дистанции. Старлинг взяла на карандаш. Нанами следовало бы стать политиком. Сказать всё и не сказать ничего — абсолютный уровень, к которому Старлинг стремилась. Научиться читать между строк любые двусмысленные ответы, кстати, тоже. Но сейчас казалось, что двойного дна не было вовсе. Она заставила себя отвернуться от Сукуны и сосредоточиться на шампанском. Включить истинного гурмана. Пузырьки щипали язык, сухое, с нотками цитрусов — не приторным. Хороший вкус. Правильный. Взгляд Утахиме зацепился за какую-то женщину в зале, которую она охарактеризовала словами «знакомый спонсор» и отклонялась ненадолго с целью поздороваться, оставив Алекс с Нанами, даже не пытавшимся заполнять паузы пустыми фразами. Они просто стояли, пили — она шампанское по цене бутылки неплохого виски, а он минералку по цене шампанского. Была некоторая абсурдность в происходящем. — Скучаете по дому? — спросила Алекс, потому что задавать личные вопросы у неё получалось лучше, чем обсуждать оттенки вкусов в алкоголе. — Иногда, — ответил Нанами. — Но дом — это место, куда возвращаешься. А пока я здесь, я стараюсь не думать о возвращении. В нашем деле, если начать думать о том, что будет после, можно не доехать до финиша. Алекс хотела спросить, не боится ли он разбиться, хотя, возможно, вопрос является излишне банальным и ответ на него она найдёт в первом попавшемся интервью — когда вдруг услышала голос. Громкий, радостный, с хрипотцой — и, судя по тому, как он приближался, направлялся прямо к ней. Старлинг даже не знала, хотела ли бы она сейчас контактировать с его обладателем. Годжо Сатору возник перед ней как чёрт из табакерки — широко улыбающийся, с каким-то канапе в руке, которое он, вероятно, украл у официанта. — Потому что на такой скорости за весь заезд ты теряешь по меньшей мере пару килограмм жидкости, мозг кипит и твоя единственная задача — не потерять сознание, а для этого нужна концентрация, — Годжо говорит об этом, как о шутке, впрочем, людям, наверное, так даже легче. Не то чтобы Алекс ожидала получить от кого-то вроде Годжо ликбез по поводу проблем такого характера в Формуле. Пока она слышала, как он только шутит. С другой стороны она чётко видела, как он пересекает финиш вторым. Всё же Сатору профессионал, об этом забываешь. — И что вы делаете? — спрашивает Старлинг. — Нельзя же просто напиться перед заездом. Нельзя поставить воду в кабину. Тема незнакомая. Вводных нет. Тонкости неизвестны. Но так даже интереснее. Она чувствует себя ребёнком, когда в ней только зарождался интерес ко всему подряд, а родители его подпитывали бесконечными кружками и репетиторами. — Последнее как раз можно, — уточняет Нанами. Годжо сунул канапе в рот, запил шампанским и неодобрительно промычал так, как если бы его чемпионское достоинство сейчас оскорбили. — Это утяжеляет болид. — Это предотвращает катастрофы больших масштабов чем лишний килограмм, — прозвучало как тема, которую уже поднимали неоднократно. — К тому же после заезда можно не страдать от болящих почек. Старлинг хмурится и выгибает бровь: — Не пробовал пить воду с электролитами? Секунда. Две. Три. Тишина. Вопрос был из тех, которые задаёшь, чтобы задать, чтобы продолжить диалог, а не чтобы чёрт возьми получить от Годжо Сатору мордашку, которую он строит перед журналистами. — Зачем, она же не вкусная? Теперь молчит Алекс. Не знает, с чего стоит начать — с обратного осмоса, с того, что такое электролиты, спросить, почему, по его мнению, люди не пьют дистиллят или, наоборот, морскую воду. Но больше всего ей хотелось поинтересоваться — где диетолог Годжо и почему он в двадцать восемь и таким опытом в гонках до сих пор не знает, почему после потери огромного количества жидкости не стоит вливать в себя столько же обычной воды. — Ты — произведение Достоевского — идиот, — последнее слово она выделяет, как ей кажется, максимально подходящей под ситуацию интонацией. — Её надо пить чтобы почки не отвалились. Годжо расхохотался — искренне, громко, запрокинув голову. А Алекс гадала, почему Сатору не обижается на такие комментарии (про то, почему она так свободно называет незнакомого человека дебилом — подумает потом). Он же профессионал, профессионалы не любят, когда сомневаются в их профессионализме и профессионально делают обиженное лицо или устраивают скандал. Но он — нет. Просто смеётся над собой. Возможно, принимая к сведению. Старлинг это уважала. — Вы мне нравитесь, — сказал Сатору, вытирая слёзы в уголках глаз. — Я уже говорил? — Ещё нет. — Надо чаще. Он произносит это с такой лёгкостью, что можно было бы пропустить мимо ушей, но Алекс слышит и чувствует, как слегка нагревается её шея, но не обращает внимания. Нанами продолжает наблюдать за этой картиной как экспериментатор, вколовший мыши препарат с неизвестным действием и сейчас чего-то от неё ждёт. — Кенто, ты знал? — Годжо резко возвращает тему обратно, так, будто сейчас сидит за рулём болида и понял, что свернул не туда. Нанами кивает. — Знал, что такое электролиты и молчал? — Я просто стою, — ответил Нанами. — И стараюсь не мешать. Мешать. Она бы съязвила, если бы после этого выпада не оказалась бы на лопатках быстрее, чем моргнула. — Ты всегда мешаешь, — парировал Годжо, но без злобы. — Своим спокойствием. Это бесит. — У тебя есть психолог, чтобы работать с бесящими вещами, — резонно подмечает Нанами. Алекс прыснула в кулак. — Ха! — Годжо повернулся к ней. — Он прикалывается, да? Ты видела? Он прикалывается! — Я видела, — кивнула Алекс. — У него тонкий английский юмор. Вы, наверное, не понимаете. Сатору как-то слегка обижено воскликнул он, но всё равно улыбнулся. Улыбнулся так, что ямочки появились на щеках — и Алекс вдруг поняла, почему журналы печатают его на обложках, а компании подписывают с ним рекламные контракты на миллионы. Почему его снимают без шлема, без комбинезона, с этой дурацкой улыбкой и безумными голубыми глазами, игриво выглядывающими из-под оправы, которые даже сквозь очки смотрели так, будто знают про тебя что-то, чего ты сама не знаешь или очень хотят тебя загипнотизировать. Старлинг признаёт, у него неплохо получается. — Ты пялишься, — заметил Годжо тихо. — Я оцениваю конкурентные преимущества, — так же тихо ответила Алекс. — Это часть моей работы. — И какие выводы? — Ты дорого обходишься своим спонсорам. Он поправил сползающие очки, допил шампанское, поставил бокал на поднос проходящего мимо официанта. И протянул ей руку. — Потанцуем? Старлинг неожиданно для самой себя делает шаг вперёд. В голове не проносится ни единой мысли. — Если я наступлю тебе на ногу, — сказала Алекс, — ты не имеешь права жаловаться. Она посмотрела на ладонь — узкую, с длинными пальцами, без колец, с мозолями в неожиданных местах. Посмотрела на Нанами, который поднял бровь и едва заметно кивнул — иди, что ли. Алекс взяла его за руку. Ладонь была тёплой. Сухой. И пульс на запястье бился быстрее, чем должен был у человека, который только что занял второе место на Гран-при. — Моя страховка покрывает и травмы от неловких партнёров по танцу, — серьёзно ответил Годжо. Посмотрел на неё. И улыбнулся — той улыбкой, которая была не для камер, не для спонсоров, не для журналов. Танец с Годжо был странным. Не потому, что он плохо танцевал — он двигался с той же текучей небрежностью, с какой делал всё, будто его тело знало ритм раньше, чем мозг включался. А потому что Алекс ожидала, что он будет выделываться — крутить её, как куклу, делать вид, что он король паркета, и вообще вести себя как человек, который платит за танец деньгами и ожидает аплодисментов. Но Годжо вёл себя… нормально. Две минуты. Почти три. Они кружились под что-то медленное — живой джаз, в котором партия саксофона выдавала такие ноты, что хотелось закрыть глаза, полностью расслабить плечи, когда на них ложилась такая музыка. Но Алекс не закрывала. Она смотрела на Годжо, а он смотрел на неё, и между ними не было ни одного слова. Он держал её за талию — не прижимая, не лапая, а просто касаясь, как будто проверял, не исчезнет ли она, если ослабит хватку. Вторая рука сжимала её ладонь, и его пальцы были тёплыми, сухими, с мозолями в странных местах, которые Алекс заметила только взяв Сатору за руку. — Это неловко, — сказала она наконец. — Почему? Почему. Тут вопрос электролитов уже и рядом не стоял. Как объяснить человеку то, что всегда считал очевидным и не задумывался над ответом? Но Сатору не подгонял, просто продолжал вести, ожидая. — Потому что мы не знакомы, — сказала Алекс после паузы. — Ты не знаешь моего любимого цвета. Я не знаю, какую музыку ты слушаешь в машине. — Лавандовый, — ответил Годжо. — Что? — она опешила, ей просто послышалось. — Твой любимый цвет. Лавандовый. Ты носишь серьги с аметистами, и когда мы стояли на пит-лейне, ты дважды поправила платье там, где оно касалось шеи — раздражённо, будто ткань была не та. Но серьги не сняла. Значит, они тебе нравятся. Лавандовый — единственный фиолетовый оттенок, который носят с тёплым терракотовым. Алекс замерла. Не физически. Лишь на секунду мысленно опешила. Каким образом, человек, с которым она разговаривала два раза, знает о её любимом цвете? Не прям самом, но всё же. У неё было ровно две такие вещи — дурацкий фиолетовый пиджак, который она просто физически не могла не купить и платье, лёгкое, струящееся. Ни одну из них она не носила при нём. Но Годжо знал. Это и пугало и очаровывало одновременно. — А музыка? Ты слушаешь то, что сейчас в чартах, ведь так? — Алекс берёт вожжи в свои руки, как это было всегда. Годжо широко улыбается. — Ты угадала, в основном поп, — сказал он. — Ту, которую ненавидят все критики. Потому что она не требует думать. А когда я в шлеме, мне нужно не думать. Что слушаете вы, мисс Старлинг? — Зависит от места и ситуации. Уклончиво — безусловно, но, в целом, правда. Спросит конкретнее — получит конкретнее, никто в здравом уме не будет говорить через пару встреч под какую музыку плачет. — Скажем, когда вы в халате с умным видом смотрите на пробирки, — в глазах закрытых очками плясали чертята. Она ухмыляется. — Я уже давно не ношу халат и не смотрю на пробирки без острой необходимости. — Жаль, вам очень идёт. Она смотрела на него, и что-то в груди — не в сердце, выше, где-то в горле — сжималось и разжималось, как будто там сидел маленький боксёр, который решил, что пора тренироваться. Мало того, что он каким-то образом нашёл её старый инстаграм, так ещё и долистал до постов со времён бакалавриата, когда они с одногруппниками ещё воспринимали халат, как что-то неземное и предмет статуса. Алекс думает, что стоит удалить эту страничку навсегда, но ничего не говорит Годжо. Они продолжали двигаться — музыка сменилась на что-то более быстрое, но Годжо не ускорялся, всё так же медленно вёл её по кругу, и Алекс заметила, что люди вокруг расступаются. Не потому что узнали чемпиона — хотя узнали, конечно — а потому что эти двое, в своём медленном танце под быструю музыку, выглядели так, будто у них был свой ритм, свой мир, и входить туда без приглашения было неприлично. — Ты странный. Ты говоришь вещи, которые заставляют меня забыть, что ты — это мужик со страховкой лица. Она попыталась разрядить момент, который стал слишком интимным. Старлинг не знала, нравится он ей или нет. Скорее пугает. Такие паузы и разговоры не для людей знакомых всего ничего. — Я и сам иногда забываю, — Годжо усмехнулся, и снова стал собой — ярким, дурашливым, слишком громким. — Но спасибо за напоминание. Завтра вернусь к своим очкам и улыбке с обложки, а сегодня я хочу просто потанцевать с красивой женщиной, которая послала меня нахуй в первый же день знакомства. — Я не посылала, — Алекс пропустила всё остальное. — Глазами, мисс Старлинг. Глазами. Они танцевали ещё минуту, а потом музыка сменилась на что-то более быстрое, и Годжо отпустил её, сделал шаг назад, и тепло его ладони исчезло, оставив странную пустоту в том месте, где она касалась её поясницы. — Я должен сказать привет спонсорам, — сказал он. — Ты будешь здесь? Я вернусь с канапе. Он сказал это так просто, без нажима, без попытки добавить «пожалуйста» или «если тебе не сложно». Просто факт. Как «небо голубое» или «вода мокрая». Они стояли почти вплотную. Алекс чувствовала запах его парфюма — что-то цитрусовое, с нотками дерева и морской соли. Дорогой. Правильный. — Посмотрим, — услышала Алекс свой голос и тут же пожалела. Годжо сверкнул оправой очков, улыбнулся — коротко, уголком губ — и растворился в толпе. Старлинг осталась стоять посреди танцпола, чувствуя себя так, будто только что подписала контракт, не читая мелкий шрифт. А мелкий шрифт, она знала по опыту, всегда был самым важным. Особенно, когда подписываешь его с таким как Сатору. Особенно, когда тебе оказывают знаки внимания и ты понятия не имеешь, как на них реагировать. Ничто не может сделать этот день нормальнее. Она в Италии. На вечеринке Формулы-1, на которую даже в теории не могла бы попасть. Пьет шампанское за сто евро бокал и танцует с человеком, который возглавляет список самых желанных холостяков мира уже третий год. Какая, нахуй, норма? — Он знает мой второй любимый цвет. За две минуты танца, — сказала Старлинг, когда краем глаза увидела приближающуюся Кью. — Он всех сканирует, — пожала плечами Утахиме. — Это профессиональная деформация. Пилоты замечают детали. От этого зависит, въедешь ты в стену или нет. — Он слушает поп-музыку. — Это я знаю, — Утахиме посмотрела на неё с тем странным выражением, которое бывает у людей, которые знают что-то, чего не знаешь ты. — Однажды он заставил всю команду слушать Бритни Спирс перед квалификацией. Они выиграли. Хвала всему её размышления прерывает телефонный звонок. Она хватается за него, как за последний оплот своей адекватности и ещё больше радуется, когда видит на экране номер своего работника. Алекс пулей вылетает из зала во двор, надеясь, что рабочие вопросы, которые вызывают у неё раздражение в девяти из десяти случаев, помогут ей переключиться. Алекс вздохнула, надела свою привычную роль и приняла вызов. — Марк, — она лишь немного понижает голос, чтобы звучать, как на работе, — сейчас два часа ночи. Если ты звонишь мне, потому что не можешь найти клавишу Enter, я прилечу в Лондон и закопаю тебя в базе данных вместе с твоим резюме. Видимо именно её тон приводит к тому, что на заднем фоне слышится грохот, Старлинг не хотела знать, что это было. Вообще-то Марк хорошо работал. Достаточно хорошо, чтобы заведовать отделом разработок. Но не достаточно хорошо, чтобы бессовестно делегировать работу с пробирками на постоянных работников и стажёров полностью. — Мисс Старлинг, — голос Марка был высоким, срывающимся, как у человека, который только что понял, что его жизнь — это ситком, где он вечно проигрывающая сторона. — У нас проблема. С сиквенсом. Понимаете… мы отправили образец на секвенирование, и в отчёте появились данные, которых там быть не может. — Какие данные? — Ну… там что-то… там есть мышиные гены. Алекс замерла. Её окружают идиоты. Которые тратят деньги и недешёвые реактивы из бюджета на подобную херню. Она краем глаза заметила, что Утахиме всё-таки медленно подошла к ней, после того как Старлинг сбежала в место потише. Её лицо не выражало глубокую скорбь и сочувствие, но она всё равно потрепала Алекс по голове, вслушиваясь в слова Марка. — Мышиные гены. В образце, который должен был содержать только модифицированную человеческую линию. — Да. — Марк, — голос Алекс стал тихим — настолько тихим, что это было страшнее крика. — Ты переработал и перепутал пробирки? — Нет, мисс Старлинг, я всё подписал. Я даже сфотографировал процесс. У меня есть доказательства. Но вот отчёт… — он всхлипнул. — Отчёт говорит, что наш пациент — мышь. Генетически. На шесть процентов. — На шесть процентов? Утахиме, которая всё это время слушала с открытым ртом, вдруг издала звук — не то смех, не то фырканье, похожее на чайник, который только что закипел. — Твой стажёр, — сказала она громко, — считает, что вы создали мышь-человека? — Заткнись, — прошипела Алекс, зажимая трубку рукой. — Это удивительно! — Кью явно не собиралась затыкаться. — Скажи ему, пусть назовёт её Микки. Это будет бренд! — Марк, — Алекс вернулась к разговору, стараясь не убить ни подчинённого на том конце провода, ни подругу напротив. — Ты проверил контрольный образец? — Проверил. Там тоже мышиные гены. Но на три процента. Повисла пауза, достаточно гнетущая, чтобы убивать, Кью всё ещё заливалась смехом, а Алекс думала о том, чтобы урезать этому человеку зарплату до лучших времён. Марк это почувствовал. — Мисс Старлинг? — Ты перепутал пробирки с отрицательным контролем и образцом из лаборатории, где мы тестируем на мышах, — сказала она вкрадчиво, обманчиво спокойным голосом, с улыбкой, которая не трогала глаза. — И сейчас ты мне звонишь в два часа ночи, чтобы сказать, что мышь — это мышь. Ещё тишина. Долгая, неловкая тишина, в которой было слышно, как на том конце провода Марк нервно шуршит листами и, вероятно, переосмысливает свою карьеру или прощается с ней. «Ой» — единственное, что Алекс слышит в этом потоке, но чётко улавливает. Он звонит посреди ночи в Италию, чтобы сказать «ой»? Нужно написать Аманде, пусть проведёт семинар по тому, что делать в чрезвычайных ситуациях и когда эти самые ситуации считать чрезвычайными. — Я перепроверю, — голос Марка стал очень маленьким. — Я всё перепроверю. Я сейчас же пойду в лабораторию и перепроверю. — Ты пойдёшь в лабораторию, — Алекс чётко расставляла смысловые акценты перед каждой микропаузой, — перепроверишь, выяснишь, что я права, а завтра утром отправишь мне письмо с темой «Инцидент исчерпан» и больше никогда, слышишь меня, никогда не будешь звонить мне по вечерам, если только в здании не начался пожар. Она слышит, как Марк нервно сглатывает, а Кью хлопает её по плечу и говорит, что принесёт ещё шампанского. Последним, что сбивчиво промямлил бедняга Марк, прежде чем тихо ожидать прекращения разговора, было что-то вроде: «Да, мисс Старлинг. Простите, мисс Старлинг.» — Иди работай, — она сбросила звонок и убрала телефон в карман. — Этот человек невыносим, — сказала она вслух никому. — Абсолютно, — раздался голос сбоку. Алекс обернулась. Сукуна стоял в трёх метрах, прислонившись к колонне, как если бы ожидал, что его сейчас сфотографируют, и смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать. В одной руке у него был бокал с виски, в другой — телефон, который он крутил длинными пальцами, как фокусник — карту. — Вы подслушивали, — сказала она, неся в себе тот контроль, который зародился пару минут назад. — Я стоял здесь, это общественное место, — возразил Сукуна. — Это вы недостаточно рассудительны, чтобы говорить тише, — он отлепился от колонны и сделал шаг в её сторону, — и недостаточно компетентны, чтобы поставить человека на место не повышая голос ни на децибел. — Я слышу про компетенцию от человека, который вдавливает педаль в пол на повороте. Он хмыкает. Переводит взгляд на гранёные стенки стакана, омываемые виски, недолго, а затем смотрит в глаза. — Это другое, — сказал Сукуна. — Я выигрываю, а вы получаете подчинённых, которые вас боятся. — Да ладно, поэтому у вас на один чемпионский титул меньше, чем у Годжо? — вырвалось у Алекс быстрее, чем она подумала. Сукуна замер, а коричневая жидкость продолжала двигаться по инерции. На секунду ей показалось, что она перешла черту. Что сейчас эта самая привлекательная в её жизни ошибка эволюции с татуировками на лице скажет что-то такое, после чего она либо съязвит ещё жёстче, либо ударит его — неизвестно, что страшнее. Но вместо этого Сукуна улыбнулся. И улыбка у него была хуже, чем его молчание. Потому что в ней не было тепла. В ней был холодный расчёт, оценка, приговор — и в этом приговоре Алекс значилось что-то вроде «достойна внимания, но не более». Это, откровенно, бесило. — Вы или очень глупы, — сказал он вкрадчиво. — Или слишком уверены в себе. Пока не решил. — Я учёная, — парировала Алекс, хотя её сердце колотилось где-то в горле. — Мы привыкли, что нас называют глупыми, а потом через десять лет покупаем яхты на деньги от патентов. — У меня есть яхта, — равнодушно заметил Сукуна. — И я на неё не тратил десять лет. — Поздравляю. Вы умеете быстро ездить по кругу. Это очень полезный навык в современном мире. Сукуна приблизился. Теперь они стояли в двух шагах друг от друга, как до этого стояли с Годжо — но всё было иначе. От Годжо отдавало цитрусами и чем-то лёгким древесным, как апельсиновая роща в Испании. Сукуна же пах иначе — виски, табаком и чем-то землистым, подобные сочетания редко кому шли, им необходимо было соответствовать, иначе ты выглядишь как минимум неуместно. Но человек напротив справлялся с этим, будто не прикладывая усилий, хотелось отойти назад, но ноги не слушались. Алекс почти сказала что-то про дистанцию, но в этот момент Сукуна сделал ещё шаг вперёд, не угрожающе, нет, достаточно плавно, но с полным сознанием нарушения личных границ. Он стоял так близко, что она видела каждую татуировку на его лице — чёрные полосы, которые шли по скулам, изгибались у висков, одну — тонкую, как бритва — под нижней губой. Глаза — коричневые, почти бордовые в этом освещении — смотрели прямо на неё. — Знаете, — сказал он тихо, неспешно, почти ласково, от чего стало ещё страшнее, — когда вы пялились на меня на пит-лейне, я и подумать не мог, что вы ещё и не умеете вовремя замолкать, но я пока не уверен, как к этому относиться, Александра. Его голос был глубоким, низким, гортанным, то, как Сукуна произнёс её имя — тягуче, почти по слогам, словно пробуя на вкус каждый звук, — заставило Алекс вздрогнуть. Все называли её Алекс, редко, мисс Старлинг, но это «Александра» — выбило из колеи, подкосило ноги. Она бы потеряла голову, произойди что-то подобное лет пять назад. Но сейчас она взрослая женщина, которой, возможно, хочется, чтобы эти пальцы, державшие стакан, оказались у неё на шее, но самообладание всё-таки выше. — Знаете, пит-лейн — общественное место, я смотрю, куда хочу и как хочу, мне не нужно ваше разрешение. Мне всё равно, уверены вы или нет, — Алекс нашла в себе силы усмехнуться. — Я не собираюсь доказывать вам свою интересность. У меня для этого есть гранты и индекс цитируемости. Она отошла в сторону, не назад, чтобы не упереться в стену, хотя это было непросто, и показательно подняла брови так, будто Сукуна был лишь надоедливым насекомым, попавшим в поле зрения. Он сделал шаг назад, и давление его присутствия чуть ослабло — но только чуть. Он всё ещё стоял слишком близко, всё ещё смотрел так, будто раздевал её взглядом не в сексуальном смысле, а в анатомическом — искал слабые места. — И впредь соблюдайте дистанцию при разговоре. Я не терплю нежелательных физических взаимодействий. Сукуна сделал глоток виски, не отводя взгляда, усмехнулся. — Конечно, Александра. Он развернулся и ушёл — так же бесшумно, как появился. Не попрощался. Не кивнул. Просто развернулся и ушёл, как будто разговор был окончен, и его присутствие больше не требовалось. Исчез в толпе дорогих костюмов и сверкающих украшений, оставив после себя только запах виски и странное ощущение, что она только что разговаривала не с человеком, а с красиво упакованной катастрофой. Алекс стояла, глядя ему вслед, и чувствовала, что её трясёт. Не от страха. От злости. И чего-то ещё. — Боже, — выдохнула Алекс, когда он скрылся из виду. — Какой же он мерзкий, — сказала она вслух. — Я же говорила, — вздохнула Утахиме, которая по всей видимости только что подошла и слышала хотя бы половину диалога. — Но тебе нравится, в твоём вкусе, что бы ты ни говорила Нанами. — Он не нравится мне. Просто привлекает физически, — это правда, по крайней мере Алекс в неё искренне верит. — Так со всеми мужчинами. Кью протягивает ей новый бокал шампанского, уже чёрт знает какой за вечер. Алекс не задумываясь осушает его одним глотком, отдаёт опустевший бокал первому попавшемуся под руку слегка опешившему официанту. В этот раз более сладкое, чуть с меньшим количеством пузырьков. — Не, этот тебя гипнотизирует. Остальные так, — она делает то самое элегантное движение бокалом, — экспонат в музее. Переспи с ним — да успокойся. Как хорошо, что Старлинг уже допила свою порцию, иначе бы подавилась от такой прямоты в общественном месте: — Да не буду я с ним трахаться, — едва слышно, но чётко сказала она. Утахиме смотрит на неё серьёзно, без привычной усмешки, без цирка, который они устраивали ежесекундно, как появлялись в зоне видимости друг друга. Алекс даже кажется, что Утахиме сейчас поднимет какую-нибудь глубокую тему, которую не принято обсуждать на светском мероприятии. — Алекс, у тебя секса не было два года. Сначала ты отходила психологически, это понятно, а что сейчас, — Кью это и делает, но тихо, зашифровано, чтобы никто лишний не разобрал их диалога. Странно, как весёлые мероприятия с кучей хорошего алкоголя и интересных людей с разных точек планеты в одно мгновение получают свою ложку горечи. — У меня работа, — спустя секундную заминку произносит Алекс, — я не могу уделять внимание партнёру, или ты забыла, почему она меня бросила? Утахиме глубоко устало вздыхает, привстаёт на цыпочки и приобнимает её за плечо, легонько сжимая, говоря «я здесь». Руки у неё маленькие, но цепкие всегда горячие, как у колибри. Ногти округлые, не способные поцарапать без острой нужды. — Я не говорю тебе с ним встречаться, секс — это другое, — без нажима, просто констатация факта. Они стояли так ещё минуту, может две. Почти невидимые посреди шумной толпы, силуэты которой мазались акварелью перед глазами, не давая и шанса сконцентрироваться на чём-то конкретном. Она почувствовала запах травы под ногами, не как после покоса, меньше, но достаточно заметный, чтобы услышать. Какая-то птица зачирикала в сумерках, напоминая о времени. Кью протянула ей свой бокал, а Алекс как-то машинально, не задумываясь, взяла его в руки и покрутила. Прошлое ей понравилось больше. Более прохладное, более многогранное. — Я решила, — сказала Алекс, допивая шампанское одним глотком. — Я еду на виллу, — объявила она. — Завтра утром я не хочу больше ни гонок, ни вечеринок, ни мужиков с татуировками на лицах, — Утахиме смотрела удивлённо, от такой резкой перемены, но гордо. — Кью, я танцевала с человеком, который, вероятно, платит своему стилисту больше, чем я плачу своим стажёрам. Потом… потом всё остальное и это перебор даже для меня. — А Годжо? — спросила Утахиме, хватая ещё один бокал со стола, пока не поздно. — А что Годжо? Он не мой начальник, — отрезала Алекс. — И я не обязана выполнять его просьбы. — Ладно, поехали, — сказала Утахиме, осушая бокал, пока они двигались к выходу. — Сейчас закажем такси, и я поеду с тобой, — Утахиме пожала плечами. — Завтра будет новая вечеринка. А с тобой… — она взяла Алекс за руку, — с тобой такое случается раз в жизни. Ты не должна быть одна, когда это случится. Я не знаю, что, — призналась Утахиме, — но что-то случится. Я чувствую. Алекс засмеялась. — Ты чувствуешь, потому что выпила четыре бокала шампанского на голодный желудок. Утахиме поправила — это пятый. Она уже повернулась, чтобы уйти, когда увидела Годжо, стоящего в компании неизвестных ей людей в другом конце зала, прислонившимся к колонне и смотрящим на неё. Очки были на месте — чёрные круги, скрывающие глаза. Но улыбка — та, настоящая — исчезла. Он смотрел серьёзно. Почти грустно. Но это не её проблемы. Они вышли из двора, прошли мимо фонтана, мимо оливковых деревьев, мимо вышибал, которые смотрели на них как на уходящую надежду. Алекс набрала номер такси, заказала машину до виллы, и когда они сели в прохладный салон, чувствуя, как шум вечеринки остаётся позади, она вдруг поняла, что Утахиме права. Что-то случится. Не сегодня, может быть, завтра. Но — случится. Она посмотрела в окно, на огни Имолы, удаляющиеся в темноту, и улыбнулась.