The Name Of The Game

— Я не знаю, что надеть, — объявила Алекс, почти вышибая дверь в спальню Утахиме с таким выражением лица, будто ей только что сообщили о банкротстве. Утахиме же, развалившаяся на кровати с телефоном в руках в окружении платьев, не соизволила и поднять головы. А ей стоило бы, потому что даже сейчас, стоя в идеально сидящем белом комбинезоне без рукавов и длинными отутюженными брючинами Старлинг чувствовала себя так, словно надела джинсы за десять долларов. Переход Кью из одной системы координат в другую для Алекс произошёл даже слишком быстро, потому что через пару десятков секунд без слов они оказались в спальне — похожей на поле боя — прямо перед распахнутым шкафом. Она молчала с пару минут, сканируя содержимое как внутри, так и на полу. — Алекс, — Утахиме наконец оторвалась от шкафа и посмотрела на подругу с той смесью сочувствия и раздражения, которая бывает только у людей, видивших тебя во всех агрегатных состояниях. — У тебя здесь вещей на триста тысяч евро. Используй это. — Это в Лондоне, — она цокнула, закатив глаза, — здесь у меня то немногое, что влезло в багаж, а в багаже либо лёгкие ненавязчивые хлопковые платья и юбки, в которых только по холмам босиком бегать, эпотажно смеясь, придерживая соломенную шляпку, либо одежда для яхты. Ни то, ни другое не подходит. — Ей не хватало ещё ножкой топнуть и ляпнуть про ширпотреб для завершения образа. — Ты же разбираешься, сделай что-нибудь. Алекс обвела комнату круговым движением руки, указывая в том числе и на кровать под балдахином, купленную в момент слабости, на котором тоже висела парочка закинутых туда по неосторожности брюк и платьев, получивших только один корпоративный выход в свет. Покер — это не официально, но это публично, с учётом того, кто будет играть, что делало выбор ещё тяжелее, она должна выглядеть так, словно не старалась, но и не так, будто ей плевать. Не произнося ни слова, только читая выражение её лица, Кью кивнула, отодвинула Алекс в сторону и начала методично перебирать вешалки с видом хирурга, решающего, какой орган вырезать. В итоге она поочередно достаёт, точнее выбрасывает ей в руки, брюки цвета слоновой кости из тонкой шерсти, шёлковую изумрудную блузку с глубоким вырезом (но не слишком — просто достаточно, чтобы помнить, что вырез есть) и белые открытые туфли на низком ходу — потому что, по словам Утахиме, если она проиграет, ей придётся топать до машины, а если выиграет — она будет слишком пьяна, чтобы идти на каблуках. Украшения — минимум: гвоздики с изумрудами и цепочка с подвеской из того же комплекта, чтобы добавить акцент. Хотя у Алекс была шальная мысль оставить те, что с аметистами, просто чтобы подразнить. — Распусти и попшикай солевым спреем для текстуры, — добавила Утахиме, после того как приподняла волосы на её затылке и неодобрительно покачала головой. — Ты будешь выглядеть так, будто тебе не нужна Формула-1, чтобы быть королевой вечера. Через час они вышли из дома. На Кью — чёрные, лакированные, визуально ужасно неудобные шпильки, которые почти позволяли ей сравняться с Алекс, и чёрное короткое платье с открытой спиной, потому что у них был баланс. Двери кабриолета хлопнули, ключ щёлкнул, машина тронулась с места. — Ты уверена, что справишься с дорогой? — спросила Утахиме, пристёгиваясь. — Ты не в Лондоне, здесь итальянские водители. — Я справлюсь, — сказала Алекс, когда машина оказалась за пределами виллы. — Я выжила в час пик на M25. Это был ад на колёсах. Итальянцы — это тоже ад, но с хорошей музыкой. Старлинг выехала с грунтовки на асфальт — и вдавила педаль в пол. Двигатель взревел, и голубая Ferrari рванула вперёд, оставляя за собой облако пыли, звук, который мог бы разбудить мёртвых, и удивлённо выдохнутое «боже» от Кью, вцепившейся в подлокотник, на пассажирском. Она вела машину быстро, но уверенно, обгоняла медленные грузовики, входила в повороты с той точностью, которая осталась у неё после нескольких уроков вождения на трассе в Сильверстоуне (подарок на день рождения от Алисы, которая считала, что каждая уважающая себя женщина должна уметь управлять машиной с той же страстью, с какой она управляет своей жизнью или бизнесом). Дорога не близкая, извилистая, почти час через виноградники, старые фермы, новые виллы, мимо полей подсолнухов, повернувших головы к заходящему солнцу — в частный клуб Il Serraglio. Владелец — бывший пилот, который вышел на пенсию и решил, что ему нужен свой угол, где все будут только по приглашению, пить и не лезть в душу лишний раз. Звучало как идеальный вечер, хотя фотографий Алекс, разумеется, не нашла, но только по комментариям Утахиме уже могла в красках представить контекст и обстановку. Через пару минут от того, как навигатор сказал сворачивать, они подъехали к зданию, выглядевшее как старый особняк — ничего не кричащего, без вывесок, без неона, только массивная деревянная дверь и пара фонарей у входа, горевших жёлтым светом. Не такое большое, как палаццо для вечеринок, но с явной претензией на вкус. Каменные стены, кованые ворота, внутренний дворик с фонтаном и несколькими столиками. На парковке стояли — Porsche, Mercedes, Aston Martin и ещё что-то, что Алекс не могла идентифицировать в темноте, но почти была уверена в том что это Lamborghini из-за её кричащего дурацкого ярко-жёлтого цвета. Алекс припарковалась рядом с McLaren, потому что была более склонна доверять их владельцам, выключила двигатель и выдохнула. Каблуки зацокали по мостовой — звонко, уверенно, как у человека, который хотел бы поймать одного пилота Формулы-1 на очередной лжи сегодня вечером. У входа ждали трое: вышеупомянутый Годжо — в чёрной рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, с теми же круглыми очками, заставляющими задуматься, а нет ли у него случайно светобоязни, и улыбкой, которая говорила: «Я знал, что ты придёшь, и это будет из-за меня»; Нанами — в тёмно-синем костюме в полоску, серой водолазке и с ужасно спокойным лицом, выражавшее готовность к чему угодно, кроме сюрпризов. И третий, кажется Леклер, на которого указывала Утахиме пару дней назад, с глазами, смотревшими так, будто он всегда был немного удивлён тем, что оказался в этой жизни. — Кью, Мисс Старлинг, — сказал Годжо громко и радостно, как на пит-лейне, делая шаг вперёд. — Вы приехали на машине моих конкурентов, не думал, что решитесь на такую подлость. Годжо драматично выдохнул, прикладывая ладонь ко лбу, явно пытаясь сымитировать обморок принцессы, впервые увидевшей кровь невинных. Алекс тяжело вздыхает, краем глаза замечая тяжелеющий с каждой миллисекундой взгляд Нанами, а Кью фыркает, как кошка, надышавшаяся пыли: — Конкурентов? Не смеши, Ferrari в этом году так же далеко позади, как и те очки от Miu Miu, — она быстро одёргивает себя, чтобы сгладить неловкость. — Без обид, Шарль, — сказала Кью достаточно мягко для человека, только что опустившего собеседника одной неосторожной фразой. Леклер всё же улыбнулся — криво, но без обиды, скорее с тем вечным выражением человека, который привык, что его команду поливают грязью все, кому не лень. — Я понимаю, — ответил Леклер с акцентом, сделавшим слова мягче, чем они были, без видимых затрат. — Это трудный сезон, его просто нужно пережить. — Это уже что-то, — заметила Алекс, проходя мимо него и Годжо к двери, которую уже открывал Нанами. — Самоосознание — первый шаг к победе. Или к смирению. Я забыла, как там у психологов. — У тебя есть психолог? — спросил Годжо, догоняя её. — У меня есть Кью и эскапизм, — Алекс коротко улыбнулась через плечо. — Это дешевле и надёжнее. Клуб внутри оказался именно таким, как она и ожидала: дорогим и тихим. Главная комната большая — с высокими потолками, мягким светом у стен из камня, которые не пытались красить, старыми кожаными диваны, с людьми сидевшими на них в дорогих костюмах, негромко переговариваясь, глядя в экраны, где горели цифры биржевых котировок с таким выражением лица будто привыкли покупать и продавать всё, включая другие страны. В центре зала стоял идеальный стол для покера — тёмное дерево, покрытое зелёным сукном, с картами, фишками, будто их ждали. Вокруг стола — кресла с высокой спинкой, больше похожие на троны. И, что самое главное, никаких посторонних — только охранник у входа и официант в чёрном, стоявший так тихо, что Алекс заметила его и чуть не подпрыгнула, только когда он подвинул стул для неё. Алекс хотела сесть напротив Годжо — чтобы видеть сразу, не как в прошлый раз, узнать наибольшее из возможного количество информации, а потом использовать её, каким образом — пока не решила. Потому что в покере, подобно бизнесу, лицо — это главное оружие и важный актив, если ты не читаешь противника, ты уже проиграл. Только, видимо, удача решила ей его сегодня не показывать, потому что по итогу Сатору приземлился аккурат по правую руку от неё, видимо, чтобы разбавить количество счастливых стечений обстоятельств, вызванных богатой жизнью. Нанами раздал — или точнее, его место поспешно занял лишь ненадолго отвлёкшийся крупье, потому что Нанами был слишком приличным человеком, чтобы мешать профессионалу. Алекс всё равно пока не смотрела на него, она смотрела на карты, которые ей достались. Двойка и семёрка. Ничего. Идеально. Самое то для первого розыгрыша, никто ведь не делает большой глоток вина сразу, для начала нужно распробовать. Техасский Холдем — классика без изысков. Ставки — символические. Они же не в казино, правда? Процесс затянул быстро, и Алекс вспомнила, почему полюбила покер в Вегасе — это игра не столько на удачу, сколько на людей. На их страх, на их уверенность, на микровыражения, которые выдают всё, что они пытаются скрыть. Первые партии всегда были созданы только чтобы вдохнуть запах зелёного сукна, послушать шуршание карт и почувствовать, как они располагались в руке — все делали ставки аккуратно, без попытки прыгнуть с места в карьер. Старлинг почти сразу сбрасывала карты, оказавшиеся ужасно слабыми, и наблюдала: Годжо был как вода — не показывал ничего, кроме этой дурацкой улыбки, которая могла значить что угодно — от «у меня флеш-рояль» до «у меня нет ни одной карты, но я хочу тебя развести», Нанами — расчётливо, на выжидание, почти скучно, и с минимальным количеством рисков, пока не увидит шанс, как делал это ведя болид, уважаемо и предсказуемо, Леклер — слегка нервно, как будто его рука всегда была хуже, чем у остальных. Утахиме играла весело — она не старалась забрать банк, просто хотела участвовать, изучая свои карты с видом заговорщицы, для неё процесс всегда был важнее результата, и это было даже мило. К четвёртой раздаче Старлинг уже неспеша потягивала двойной виски кола со льдом, под воркующий мягкий голос Утахиме, говорящий, что такие напитки к добру не приведут, что отчасти было правдой. С виски у неё всегда были взаимно абьюзивные отношения, как истинная британка она искренне любила его, но почему-то ужасно быстро пьянела, обычно у людей такое состояние вызывала текила — шесть шотов ещё нормально, а на седьмом ты уже не замечаешь, как наступает фаза абсолютной рефрактерности после овершута , по крайней мере так это описывали её одногруппники в магистратуре. Не хватало риска. Она взглянула на карты краем глаза, пока делала очередной глоток. Сердце забилось чаще, можно сорвать банк — три короля, неплохо, настоящая игра наконец-то началась. Алекс повернула голову в сторону Годжо, когда ощутила, что её прожигают взглядом голубые глаза с таким выражением осознанности в них, словно у каждого человека существовала какая-то энергия, которую только они одни могли улавливать. Внутри неё закипало раздражение. Не злое, нет — то, от которого хочется докопаться до сути, снять с него наконец эти чёртовы очки и понять, кого Алекс на самом деле видит перед собой, кого видит Годжо в ней раз решил, что она не полезет проверять. А может, наоборот, этого и добивался. После вчерашнего — про то, что он врал намеренно, возможно, чтобы её спровоцировать — Алекс просто не могла перестать думать об этом, интерес в ней зудел, копошился под кожей. Старлинг не чувствовала такого с тех пор, как оставила планшетки и эппендорфы ради развития своего стартапа. — Ставлю, — сказала она, пододвигая фишки. — Десять тысяч. Годжо теперь уже открыто посмотрел на неё. Сквозь очки. И улыбнулся — той улыбкой, которая была ему свойственна, когда он знал что-то, чего не знали другие. — Колл, — сказал он, пододвигая свои фишки. — Это смело, — заметил Годжо, посмотрев на неё поверх очков. — У тебя хорошая рука, или ты просто пытаешься меня напугать? — Пугать тебя бесполезно, — Алекс спокойно смотрела на него, не моргая, делая тот самый покерфейс, о котором пела Леди Гага. — Я пытаюсь тебя вывести из себя. Это разные стратегии. — Не будет работать. Сухая самоуверенная усмешка, глаза говорят за неё: «Уже работает», и он на секунду сбился — это было заметно только потому, что она внимательно следила. Годжо на мгновение перестал улыбаться, а потом улыбка вернулась, но уже не та — натянутая, словно он вынужденно идёт на попятную. — Ты лжёшь. Нравится быть дураком в чужих глазах? — сказала Алекс тихо, почти беззвучно, чтобы только он услышал, сидеть рядом оказалось гораздо удобнее, чем ей представлялось. Годжо поднял бровь, делая вид, что не понял. Алекс смотрела на него — прямо, без улыбки, без попытки смягчить. Она видела, как это его сбивает с толку, как он тушуется. Он понял, что она знает, а это главное. Алекс кажется, что она поймала белого кролика в силки. Тот брыкается, но это не помешает дальнейшему изучению. Нанами, не открывая карты, сбросил следом за Кью. Леклер повторил за ними. Остались только они вдвоём. — У тебя ничего нет, — продолжала Алекс, не отрывая взгляда. — Ты блефуешь, я знаю это, потому что ты слишком много улыбаешься. Когда у тебя хорошие карты, ты улыбаешься меньше и больше болтаешь — ты боишься себя выдать. Будто приклеенная намертво улыбка исчезла с лица Годжо. Вообще. Глаза за очками — голубые, холодные, почти пугающие в этом свете — смотрели на неё без привычной игры, прямо в душу, но шкуру здесь и сейчас именно она снимет с него после лёгкого движения скальпеля по грудине, обнажит красные мышцы, посмотрит, что скрывает эта мягкая шёрстка. — Ты уверена? — прошептал он, и голос его был низким, хрипловатым, почти без интонации. — Абсолютно, — Алекс подняла ставку, достаточно, чтобы это выглядело серьёзно. — Докажи, что я ошибаюсь. — Глубоко вдыхает запах, который не могла описать, откидываясь на спинку стула. — И больше никогда не дезинформируй меня, это утомительно. Глаза в глаза — секунда, две, три. Старлинг положила карты на стол — три короля, дама, пятёрка. Хорошая комбинация, но не идеальная. Подняла бокал, сделала финальный глоток и жестом показала официанту повторить. Лёгкое движение рукой, брюхо кролика вспорото и… — Интересно, — сказал он тихо, и Алекс поняла, что крупно ошиблась, проиграла, зверёк вывернулся из её рук ещё до того, как он открыл карты. Даже не так, ей изначально показалось, что она вообще сумела его изловить. Четыре туза. Мать твою. — Ты хорошо играешь, — сказал Годжо, забирая фишки, вновь сверкая своими тридцатью двумя, как будто ничего только что не произошло. — Но я играю всю свою жизнь, тебе меня ни за что не пронять, мисс Старлинг. Слова Годжо повисли в воздухе, оседая на зелёном сукне стола, на фишках, которые он сгрёб к себе, на его пальцах, которые ловко складывали стопки разноцветных пластиковых кружков. Не до конца понятно — было ли у этой фразы двойное дно, или он действительно говорил только про покер. Годжо сказал это с той лёгкой улыбкой, которая могла означать всё или ничего. Но Алекс слышала в этих словах нечто большее. Или хотела слышать. Она никогда не умела оставлять без ответа то, что можно было истолковать как вызов. «Ты хорошо играешь». Фраза, которая в устах любого другого звучала бы как комплимент, в устах Годжо превращалась во что-то иное. В признание, да. Но и в приглашение. Приглашение на партию, которая не заканчивалась за этим столом. Алекс знала этот взгляд — когда тебя оценивают, проверяют на прочность, хотят увидеть, как далеко ты готова зайти. Она сама так смотрела на своих партнёров по переговорам, когда решала, стоит ли с ними работать. Но сейчас она была по ту сторону стола. И это бесило. Старлинг смотрела, как Годжо складывает фишки, как его длинные пальцы касаются пластика с той же уверенностью, с какой они сжимали руль болида. И Алекс приняла этот вызов. Она всегда лучше чувствовала себя на длинной дистанции, где удача переставала быть подругой и оставались только реальные результаты. Спринт — это лотерея. Машина, которая заведётся с пол-оборота и умрёт через минуту. А марафон — это стратегия. Терпение. Умение ждать, когда противник ошибётся, когда он выдохнется, когда его самоуверенность станет его слабостью. Алекс умела ждать. Она ждала годами, пока её стартап начнёт приносить прибыль. Она ждала, пока инвесторы перестанут смотреть на неё как на девочку, которая играет во взрослые игры. Она ждала, пока не перестанет писать сообщения, полные сожалений, которым никогда не было суждено быть отправленными. Прошло ещё несколько раздач, недостаточно интересных чтобы включать мозг, но достаточно удачных чтобы выйти в ноль после поражения. Алекс смотрела на Годжо, болтающего с крупье о чём-то неважном, он смеялся, жестикулировал, и чувствовала, как растёт что-то тёплое — не гнев, не раздражение, а любопытство. Он врал ей вчера. Он провоцировал её сегодня. Не важно, что именно она продолжила. Алекс никогда не была достаточно мудрой, для того чтобы отступить первой. Игра затянулась, став более рутинной. Алекс чувствовала, как напряжение в её плечах начинает отпускать, сменяясь привычной усталостью от длительного сидения в одной позе. Виски с колой закончился, и она крутила пустой стакан в руках, слушая, как лёд звенит о стенки, и думая о том, что пора бы уже сменить обстановку. — Кью, сигареты с собой? — спросила Алекс, залпом осушив воду от подтаявших ледяных кубиков. Просить дважды не нужно. Утахиме хватает чёрный, матовый, кожаный клатч с красными вставками, задвигает стул и многозначительно смотрит в её сторону: — Ещё спрашиваешь, ты же завязала, — не вопрос, не осуждение, так, констатация, чтобы потрепать Алекс нервы от скуки. — Я завязала с тем, чтобы это было моим завтраком, обедом и ужином, — она цокает, — Годжо заставляет меня хотеть закурить. Не понятно как, но в итоге на улице оказывается весь их состав, за исключением Нанами, так не вовремя отошедшим ответить на телефонный звонок, хотя это и было немного абсурдно, ведь Годжо и Шарль вряд ли курили даже раз в жизни — на счёт Шарля вопросов было больше, всё же человек родился в Монако -, но Алекс принимает это с пометкой на то, что смотреть на фонтан и слушать воду так же медитативно, как и совершать дыхательные упражнения. Она с облегчением зажала сигарету меж зубов, слегка прикусывая фильтр, после того как Кью наконец-то нашла в недрах своей клатч-бездны пачку в красной, словно губы старой голливудской дивы, коробке. Утахиме протянула ей зажигалку, которую Старлинг не успела попросить даже вхглядом, но предусмотрительно вытащенную лёгким движением руки, предугадывая желание на шаг вперёд. Алекс прикурила, глубоко затянулась и выдохнула клубы дыма прямиком в ночное небо, чувствуя, как привычный, почти успокаивающий яд разливается по лёгким, смешиваясь с остатками виски в крови. Годжо стоял в трёх шагах, прислонившись плечом к каменной стене, залитой жёлтым светом фонарей. Очки он не снял — чёрные круги скрывали глаза, но Алекс чувствовала его взгляд на себе. В нём не было привычной игривости, скорее — спокойная, неспешная внимательность. Снежный барс, который наконец перестал охотиться и просто наблюдает за течением времени. — Ты так и будешь стоять и смотреть? — спросила она, выпуская струйку дыма в его сторону скорее по привычке, чем с агрессией. — Или присоединишься к беседе? — Я не курю, — ответил Годжо просто, без привычной театральности. — Но стою хорошо. Это моя вторая специальность после вождения. — Третья, — поправила его Кью, которая уже успела устроиться на низкой каменной ограде, свесив ноги в туфлях на нечеловеческих шпильках так, что казалось, она балансирует на грани падения и вдохновения. — Ты забыл про то чтобы бесить всех вокруг. — Ах да, — Годжо приложил ладонь к груди в жесте покаянного актёра, — как я мог забыть о самом главном достижении своей карьеры. Спасибо, что напомнила, Кью. Шарль, который стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы брюк, тихо рассмеялся — смехом, больше походившим на выдох, чем на звук. Алекс поймала себя на мысли, что этот парень, кажется, единственный в их компании, кто не имеет для неё чётко выраженного характера, по крайней мере пока. Алекс затянулась ещё раз, прохладный ночной воздух смешивается с теплом дыма, оставляя на языке привкус горечи и временной свободы от обязательств. Небо над ними было тёмно-синим, почти чёрным, с россыпью звёзд, которые в Италии казались крупнее, чем в Лондоне. Или ей просто казалось из-за количества выпитого и никотина. Она попыталась сосчитать, сколько бокалов виски с колой успела осушить к этому моменту, но сбилась на втором. Или третьем. — Мы курим? — раздался спокойный голос сбоку, и Алекс чуть не подскочила от неожиданности. Нанами стоял в дверях, держа в руках стакан с чем-то прозрачным — скорее всего джином, — и смотрел на них с тем выражением лица, с каким преподаватель наблюдает за студентами, которые сбежали с лекции курить за угол вместо того чтобы слушать доказательство теоремы Вейерштрасса, но по странному стечению обстоятельств в итоге присоединяется и закуривает с ними. — Я держу компанию, — ответил Нанами, занимая место рядом с Кью на ограде после вопросительно изогнутой брови посланной в его адрес всеми присутствующими, но с достоинством человека, который никогда бы не позволил себе сидеть на улице, если бы это не было санкционировано правилами приличия. — Вы все выглядите так, будто вам нужен кто-то трезвый, чтобы не натворить глупостей. — А трезвый здесь в итоге только Годжо, — сказала Кью, затягиваясь и выпуская дым в сторону старых кипарисов, которые стояли вдоль дорожки, как часовые, пришедшие из другого времени. — Даже при том, что Алекс проиграла ему крупную сумму и явно собирается отыграться. — Это была инвестиция, — поправила Алекс, чувствуя, что алкоголь развязывает язык быстрее, чем она успевает придумать аргументы. — Я вложилась в его самооценку. Теперь у неё есть все шансы подорожать к следующему сезону. Годжо издал звук, похожий на смех и кашель одновременно, говоря, что ему льстит быть для неё ценным активом на бирже. Старлинг смеётся в ответ. Погашенная сигарета оставляет чёрный круглый след на каменном подоконнике, как автограф, который никто не просил. Алекс думает, что такого рода акции могут рухнуть в любой момент. Особенно когда CEO слишком часто улыбается в камеру вместо того чтобы работать. Алекс хотела сказать что-то острое, но в этот момент из-за угла, бесшумно и грациозно, вышла кошка. Она была рыжей, почти огненной, с белыми лапами и зелёными глазами, почти мультяшными, они светились в темноте, словно два фонарика в театре теней. Кошка посмотрела на них с выражением, которое не оставляло сомнений: эта территория принадлежит ей, а они здесь — всего лишь случайные гости на птичьих правах, и позволено им будет остаться, только если будут вести себя прилично. — О, — выдохнула Кью, моментально теряя интерес к недокуренной сигарете и к разговору, — какая красавица! Она спустилась с ограды, наклонилась, протянула руку, и кошка, после короткой паузы, в которой явно решала, достойны ли люди её внимания, подошла ближе, позволяя погладить себя по голове. И в этом движении было столько королевской снисходительности, что Алекс невольно улыбнулась, наблюдая за тем, как кошка трётся головой о ногу Утахиме. Годжо тоже наклонился, протянул руку, но рыжая бестия лишь мельком глянула на него и отвернулась, подняла хвост трубой, демонстративно прижимаясь к Кью. — У тебя проблемы с харизмой, — сказала Алекс с той злой радостью, бывавшей только у людей, только что проигравших в покер, но нашедших способ отыграться вне стола. — Даже кошки тебя не признают, куда уж людям. Он приложил руку к груди, сжимая ткань рубашки с силой человека, переживающего сердечный приступ — уже второй раз за вечер, но в этот раз без театральности, почти искренне, как на исповеди. Говоря что-то про самый страшный удар за сегодня, кошачье равнодушие и про то что его хотя бы не ненавидят все животные в отличии от Сукуны, с выражением вселенской скорби, перетекающем в издевательскую ухмылочку. — Он вообще собирается сегодня появиться или нет? — Спросил Шарль, с интересом наблюдавший за развернувшейся перед ним сценой, но не решавшийся подойти. На чём вообще держалась эта группа — было абсолютно непостижимой тайной для Алекс, видимо на спокойствии Нанами и неконфликтности Шарля, как в ней оказался Сукуна — вопрос с подвохом, с учётом наличия в ней кого-то вроде Годжо, ядерная смесь. Словно подтверждая её мысли, Годжо фыркнул, поправляя очки, которые сползли на кончик носа. В свете фонарей его волосы казались почти серебряными, а тени от ресниц ложились на скулы так, что он выглядел старше и серьёзнее, чем был на самом деле. — Он всегда задерживается когда не хочет проигрывать, — несмотря на игривую интонацию в голосе Годжо появилась едва уловимая сталь, а Старлинг лишь на секунду замирает, понимая, что вечер в любой момент может стать невыносимым. Кошка тем временем, окончательно выбрав Кью своей фавориткой, улеглась у её ног, позволяя поглаживать себя по спине, и принялась мурлыкать с такой интенсивностью, что звук был слышен даже на расстоянии. Алекс, тоже опускаясь на корточки, протягивая руку, и кошка, взглянув на неё с минуту, позволила коснуться своей спины. Это далось проще, чем с Годжо. Старлинг чувствовала себя победительницей в каком-то странном детском конкурсе. Алекс невольно задалась вопросом об имени кошки, но поскольку у них с Утахиме уже давно одна извилина на двоих — она озвучивает этот вопрос за неё, получая вместо ответа философское изречение от Нанами: «В таких местах у всех животных есть имена. Просто мы их не знаем. И не узнаем, пока нас не сочтут достойными». Кью же в ответ отмечает его необычную разговорчивость, отрываясь от поглаживания мягкой шерсти ровно настолько, чтобы посмотреть на Нанами. — Я всегда не прочь побеседовать, — ответил он с лёгкой усмешкой. — Просто обычно мне не дают говорить. — Это потому что ты слишком умный, — сказала Алекс, всё ещё гладя кошку, которая уже начала потихоньку терять к ним интерес, готовясь к следующему этапу своих ночных приключений. — От тебя становится неуютно остальным. Нанами явно хотел что-то ответить, но лампочка над головой Кью загорается быстрее: — А, кстати об играх, совсем забыла, Алекс должна мне реванш в теннис уже как год, есть желающие присоединиться? Алекс вздыхает, во-первых не удивляясь резкому перескоку на другую тему, а во-вторых уже представляя, как будет жариться на корте, как от резины будет исходить не менее удушающая атмосфера чем от самого солнца, но не желает спорить, потому что уже столько раз это откладывала, что дальше уже просто некуда. Годжо же напротив моментально оживился, теряя интерес к рыжей бестии, в упор игнорировавшей его, будто сам становясь раздражающим котом, требующим внимания. Он поворачивается лицом к Алекс, а его сияющая улыбка буквально мигала неоном: — Конечно, я приду, как можно упустить возможность провести с вами время! — он закинул руку ей на плечо, притягивая для чего-то вроде объятий. Рука Годжо тёплая, сухая, а ткань рубашки щекочет открытые ключицы. Алекс удивлённо выдыхает, слегка съёживаясь от неожиданности, абсолютно забывает, что хотела сказать ему, что его никто не звал, и в итоге не читаемо смотрит на Кью, чьё выражение лица настолько красноречиво, что хотелось попросить её заткнуться, но та быстро отворачивается, вопросительно кивая в сторону Шарля — он не играет, ведь контракт запрещает ему рискованные виды спорта вне сезона, что бы это не значило, — и Нанами: — Прошу меня извинить, я потянул связки пару недель назад, и мой врач настоятельно рекомендовал воздержаться от нагрузок, — отозвался Нанами, и в голосе его прозвучала та самая усталая уверенность человека, который видел слишком много дерби на этом корте, — могу посоветовать вам хорошее место. В этот момент ворота клуба открылись, пропуская машину. Алекс узнала её сразу — тёмно-синий, почти чёрный Aston Martin, который бесшумно закатился на парковку и остановился в нескольких метрах от них. Двигатель заглох, дверь открылась, и из машины вышел человек, которого Алекс начала ненавидеть с самой первой встречи за своё высокомерие и за то, как сильно он её притягивал. Вслух она озвучивала исключительно первую причину. Сукуна был в чёрной рубашке, закатанной до локтя, открывая те самые татуировки на предплечьях, отпечатавшиеся в памяти Алекс с первого дня, и в тёмных брюках, которые сидели на нём так, будто были сшиты на заказ. Волосы, всё ещё влажные после душа, были зачёсаны назад, подчёркивая острые скулы и квадратную челюсть. В одной руке он держал ключи от машины, во второй — телефон, который он крутил с тем же отсутствующим видом, как и на вечеринке после Гран-при. Он даже не взглянул на них, когда вышел из машины. Просто нажал кнопку на ключе, закрывая дверь, и направился ко входу. — О, — рот Шарля принял форму соответствующей буквы, а в голосе прозвучало что-то похожее на удивление. — А он сегодня не в духе. This place about to blow . — Старлинг про себя отмечает меткость данного высказывания, хмыкает. Сукуна остановился только тогда, когда поравнялся с их компанией. Он перевёл взгляд с Годжо на Нанами, потом на Шарля, потом на Кью, и только потом — на Алекс. И в этом взгляде не было ни удивления, ни интереса, ни даже простого любопытства. Только лёгкая, почти скучающая оценка, как у человека, который смотрит на витрину и думает о том, что все товары в ней одинаковые. — Тянет к земле, Александра? То, как он в очередной раз произносит её имя заставляет губы Алекс сложиться в знак приблизительного равенства, а сама фраза звучит почти синонимично с «Как низко вы пали». Кошка, будучи самой мудрой из всех присутствующих, презрительно окинула всю эту картину взглядом, встала, потянулась — с той грацией, на которую не способны люди и которая не снилась ни одному йогу, — и, мелькнув длинным рыжим хвостом в темноте, растворилась в кустах, словно её и не было. Алекс посмотрела ей вслед и испытала странное сожаление. Как будто кошка забрала с собой что-то важное. Может быть, иллюзию простоты. Старлинг хочет ответить, даже не так, начать перепалку, чтобы неповадно было, но Годжо быстро переводит стрелки: — Ну-ну, Сукуна, плохое настроение не повод язвить, — он почти мурлычет, но Алекс едва не пропускает его слова мимо ушей. Она поднимается с корточек, незаметно для себя скидывая руку Годжо, о которой уже успела забыть, со своего плеча, чувствуя, как алкоголь слегка ударил в голову. Алекс бы назвала это состоянием «приятной тяжести», когда мир слегка замедляется, а границы между разумным и желанным начинают стираться. Именно такие моменты обычно приводили её к решениям, о которых она потом жалела, но которые делали жизнь интереснее. Старлинг складывает руки на груди, смотрит с вызовом — глазами, готовыми убивать: — Попробуйте тоже, вам бы не помешало спуститься с небес на землю, — мягко, со стороны почти дружеский совет, если не смотреть на контекст. Потому что если бы она была змеёй, то яд бы уже капал с её клыков, но Сукуна просто усмехается, — криво, как и всегда — зрачки слегка расширены, как у тигра перед броском. Взгляд оценивающий, от которого хочется вздрогнуть (Алекс держится, по крайней мере ей самой так кажется), проходится от макушки до пят, выставляя ей диагноз. — И это я слышу от такой же оторванной от реальности CEO, — если бы не самодовольная интонация, то это бы прозвучало почти как упрёк от мальчика недавно вылезшего из трущёб, но именно она заставляет её вспомнить, от кого исходит эта фраза. Видит бог, как сильно Алекс сейчас хотела ударить его в пах коленом с размаху. Воздух электризуется, повисает короткая пауза, не разбавляемая никакими посторонними звуками. Кто-то кашляет. Шарль, конечно, не бог, но быстро замечает поднявшееся напряжение и как умеет, решает его сбросить, пока эту плотину не прорвало окончательно: — Что-то прохладно стало, пойдёмте внутрь — продолжим, — говорит он с приподнятой интонацией, в которой читается что-то вроде тревоги, то ли за себя, то ли за целостность имущества клуба. Компания согласно кивает и всем скопом так же молча заваливается обратно в помещение, невольно перетаскивая напряжение, повисшей в воздухе, с собой. Алекс кажется, что её каблуки стучат неестественно громко, а приятная лёгкая прохлада, исходившая от шёлка теперь неестественно раздражала каждую нервную клетку кожи, внутри всё кипело и шипело от злости подсолнечным маслом на максимальном огне, на Сукуну и себя, потому что не смогла быстро придумать что ответить этому придурку. Такое чувство, что все курсы риторики и ораторского мастерства прошли мимо её ушей, и от этого становилось ещё неприятнее: комок гнева в горле всё рос, а короткие ногти царапали кожу ладоней. Алекс незаметно для себя улетает в свои мысли, анализируя ситуацию, когда чувствует тяжёлую ладонь на своём плече, из-за которой тонкая ткань рубашки быстро нагревается, сама же Алекс замедляет шаг, едва заметно вздрагивая от такого наглого нарушения лично пространства, а затем и полностью останавливается, улавливая знакомый тяжёлый обволакивающий аромат парфюма и слыша шёпот практически прямо у своего уха: — Нервничаете? — Дыхание едва не обжигающее, не настолько непозволительно близко, но достаточно для того, чтобы в приличном обществе Сукуна получил звонкую пощёчину. Алекс молчит, не понимая о чём он вообще говорит. — От вас разит сигаретами, Александра. — Поясняет Сукуна так, словно она ребёнок с тяжёлыми отклонениями в работе мозга, за это ещё больше хочется слегка отодвинуть пятку назад, чтобы со всего размаху попасть острым каблуком по пальцам под его кожаными тублями. Но она не может, жар разливается по телу, нарастая где-то в области груди. — Ничего, скурите за сегодня пачку, после того как проиграете всё. Смешок выводит Старлинг из некого подобия оцепенения, она достаточно резко разворачивается, смотрит холодно, с презрением скидывая ладонь со своего плеча, хотя и пришлось приложить небольшое усилие. — Не вам, так это точно. — Она шипит, говорит так же тихо, чтобы только он услышал. — И что вам было непонятного в словах о социальной дистанции? Если у вас задержка в развитии, возможно вам не стоит водить никакие транспортные средства, особенно болид. Алекс развернулась на каблуках, через тройку широких шагов нагоняя Кью, подхватывая ту за руку, и оставляя Сукуну позади. Она не видит его лица, но всё ещё чувствует, как сильно о грудную клетку бьётся сердце, и стучит кровь в висках, заставляя Старлинг сомневаться в своей адекватности. Это просто ужасно — испытывать влечение какого-либо формата по отношению к человеку как Сукуна, особенно когда он просто ни с того ни с сего, даже не поздоровавшись начинает словесные баталии. Ему что, заняться нечем? Плюхнувшись на своё место, Алекс заказывает ещё одну порцию виски с колой, желая закурить, но не хочет давать этому ублюдку подтверждение своих слов. Хотя возможно Сукуна испытывает отвращение к сигаретном у дыму, тогда ей бы следовало выпросить у Кью ещё одну и выдохнуть его ему в лицо, которое Алекс теперь могла видеть без необходимости поворачивать голову, ведь Сукуна решил, что сесть напротив, как будто они соперники в дешёвой спортивной гейской романтической драме, — идея на миллион долларов. Теснее стало сразу же. Не физически — стол был достаточно большим для того чтобы уместить их компанию — эмоционально. Раздача шла своим чередом. Алекс старалась не смотреть на Сукуну слишком часто, потому что его лицо напоминало ей задачу по оптимизации с тремя неизвестными — решить можно, но времени жалко. Вместо этого она смотрела на Годжо, смотревшего на неё, и это создавало странную петлю обратной связи, от которой хотелось то ли засмеяться, то ли плеснуть в него водой, но поскольку они оба явно не были рады видеть здесь эту татуированную морду, по-разному, но это детали, — ко второму сценарию Алекс не прибегала. Она стала более настороженной, чем в конце их первого раунда, внимательно следила за каждым его действием, выверяла каждую ставку, не лезла на рожон, но и не сбрасывала так часто, как в самом начале, быстро сделала вывод — Сукуна играет безжалостно, без намёка на веселье, как будто каждая партия была вопросом жизни и смерти. Он повышал ставки, блефовал, переигрывал, в среднем оставаясь в плюсе. Азарт рос быстро, но Старлинг предпочитала пока попридержать коней. Она подняла глаза на Сукуну. Он отрешённо смотрел на свои карты — две картинки, она заметила краем глаза — и лицо его ничего не выражало. Ни надежды, ни разочарования, ни блефа. Только скука. Будто всё это — игра, карты, люди — было ниже его внимания. — Твоя ставка, Алекс, — напомнил Шарль, который к этому моменту уже проиграл достаточно, чтобы начать нервно крутить свои часы, марку которых Алекс припоминала лишь смутно. Какая-то лимитированная серия, сопоставимая с полугодовым бюджетом её лаборатории. — Чек, — сказала она, опуская взгляд на свои карты. Десятка и валет одной масти. Не фонтан, но и не мусор. Достаточно, чтобы остаться в игре, достаточно, чтобы не чувствовать себя полной дурой. Флоп открылся: дама, двойка, восьмёрка — разномастные. Алекс взглянула на них, прикидывая шансы. Не идеально, но и не катастрофа. Она перевела взгляд на лица за столом, сканируя каждое выражение. Кью как-то обречённо вздохнула, почёсывая затылок — жест, который Алекс знала слишком хорошо. Это значило, что у Кью либо плохие карты, либо она притворяется, что у неё плохие карты. С Кью никогда нельзя было знать наверняка. Нанами сидел неподвижно, как статуя, сверля взглядом стену прямо перед собой. Его стакан с джином стоял на столе, и он прокручивал его из стороны в сторону, не касаясь, словно это был какой-то древний ритуал, который помогал ему сосредоточиться. Алекс заметила, что он не смотрит на свои карты — он их уже знал. Он просто ждал. Ставка — десять тысяч. Евро, конечно. Фишки здесь были просто для удобства, чтобы не считать бумажки в уме. Но внутри Алекс всё равно сжималось. Не потому что ей было жалко денег — она тратила больше на реактивы за месяц, чем проигрывала за вечер, — а потому что выбрасывать их на ветер было позорно. — Колл, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, без колебаний. Она пододвинула фишки в центр стола, чувствуя, как пластик скользит по сукну, и позволила себе улыбнуться — той улыбкой, которую она использовала на переговорах, когда хотела убедить оппонента, что у неё всё под контролем. Сукуна молча уравнял ставку. Его лицо оставалось непроницаемым, как у статуи, и Алекс поймала себя на мысли, что он почти не моргает. Она уже поняла: Сукуна не даёт информации просто так. Всё, что он делает, — это осознанный выбор. Даже его молчание было стратегией. Годжо и Кью тоже уравняли. Нанами сбросил, и Алекс заметила, как он откинулся на спинку кресла с облегчением — или с разочарованием. С ним тоже было трудно читать. Тёрн — десятка. Теперь у Старлинг была пара. Десятки. Неплохо. Она почувствовала, как зарождается то самое знакомое возбуждение, которое появлялось всякий раз, когда она видела шанс. Она не любила рисковать, но любила чувство, когда риск оправдывался. — Боже, Алекс, если ты так продолжишь, повторишь свой подвиг в Вегасе, — сказала Кью с лёгким присвистом. Алекс услышала, как в голосе подруги смешались ирония и гордость — Кью любила эту историю больше, чем она сама. Нанами оторвал взгляд от стены и посмотрел на Алекс с выражением, которое нельзя было назвать ни удивлением, ни насмешкой. Скорее — любопытством. Сукуна поднял бровь — едва заметно, но достаточно, чтобы Алекс это заметила. Она уже поняла, что его брови двигались редко, и каждое такое движение стоило внимания. Ривер — ещё одна дама. На столе теперь дамы, десятка, восьмёрка, двойка. У Алекс — пара десяток и дама на столе. Не фулл-хаус, но трипс. Достаточно, чтобы рискнуть, достаточно, чтобы проиграть всё, если кто-то окажется хитрее. — Чек, Кью, не надо, — сказала она, изображая неуверенность. Она опустила плечи, чуть наклонила голову — всё это было частью её игры, которую она оттачивала годами на совещаниях с инвесторами. Она знала, как выглядит тот, кто собирается сдаться. Она умела это копировать. — Надо, Сатору, ты сказал, что она поступила подло, но не ездить по серпантину на трофейной машине хотя бы раз в год — это преступление, — сказала Кью, обращаясь к Годжо, но не сводя глаз с Алекс. Тепло разливается по щекам — не от смущения, а от злости на Кью, которая всегда умудрялась вытаскивать эту историю в самый неподходящий момент. Годжо поставил пятьдесят тысяч. Он сделал это легко, почти небрежно, как будто речь шла о мелочи. Алекс заметила, как его пальцы, длинные и тонкие, коснулись фишек, и подумала о том, что он, наверное, так живёт всю жизнь — без усилий, с той лёгкой уверенностью, которая была его второй натурой. — О, мисс Старлинг, я так и думал, что ты её не сама купила, — сказал он, и улыбнулся так, что ямочки на щеках стали похожи на кратеры. — У тебя же не может быть такого ужасного вкуса. Внутри играло веселье — почти тёплое, как от хорошего виски, она знала, что он провоцирует её, и знала, что это работает, но хороший юмор к месту всегда ценился. Алекс задумалась на три секунды. Достаточно, чтобы показать неуверенность, но не достаточно, чтобы это выглядело как слабость. Она перевела взгляд на свои карты, потом на стол, потом на Годжо, который смотрел на неё сквозь очки с той же непроницаемостью, с какой Сукуна смотрел на всех остальных. — Колл, — сказала она, пододвигая фишки. Кью следом, Шарль сбросил. — Она была в стельку, — продолжала Утахиме, и голос её звучал с той комедийной интонацией, которую она использовала, когда рассказывала особенно удачные истории из жизни, приукрашенные или нет, — развела какого-то идиота, который решил, что Алекс выглядит слишком глупой, чтобы блефовать. Алекс закрыла лицо руками на мгновение, чувствуя, как жар заливает щёки. — Продолжайте, — сказал Нанами явно более заинтересованный историей, чем картами. Алекс вздохнула, убрала ладони от лица и решила, что если уж рассказывать, то с достоинством. Она откинулась на спинку кресла, чувствуя, как мягкая кожа обнимает её спину, и заговорила, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Я была в состоянии мета-анализа вероятностей, — она сделала паузу, оглядывая лица за столом, — Хотела продать её там же. Знаете, сколько стоит логистика? А на эти деньги можно было купить реактивы для CHIP-seq. И ещё бы на рождественские премии осталось. Но Кью сказала, что это всё равно что продать Олимпийское золото. — Старлинг усмехнулась, переводя взгляд на подругу, а затем на Годжо, который выглядел наиболее увлечённо. — И я тебя разочарую, в Лондоне я езжу на электромобиле. И чаще за рулём не я сама. Потому что у меня есть водитель. И потому что я ненавижу лондонские пробки больше, чем проигрывать в покер. Алекс заметила, как Нанами слегка приподнял бровь при упоминании CHIP-seq. Кажется, он знал, о чём она говорила. Или просто делал вид. Вряд-ли второе, он не врёт на интервью, тогда почему должен сейчас. — Кстати, Кью, мне тебе напомнить, что было, когда ты решила «оформить скорую алкогольную помощь бедняжке Эвелин»? — Старлинг! — голос Кью прозвучал с той панической ноткой, которая появлялась у неё, когда она знала, что сейчас скажут что-то, что она предпочла бы забыть. — Что? — Алекс улыбнулась, чувствуя, как сладкое чувство мести обволакивает желудок. — Не я же прилюдно назвала маленьким Принцем чл… Утахиме буквально закрыла ей рот ровно в тот момент, когда следовало. Её ладонь была тёплой, с лёгким запахом лосьона, который она использовала уже много лет, и Алекс почувствовала, как у неё самой на губах появляется улыбка. Она слегка прикусила ладонь, прижатую к губам, чем вызвала писк — больше показушный, чем от реальной боли, — и продолжила, хотя голос её звучал приглушённо: — …своего бывшего, и сказала, что ты не его роза. Утахиме подавилась шампанским, видимо в красках вспоминая алкогольные приключения их студенческой компании после того, как Эвелин завалил на экзамене мудак-профессор, а Кью решила, что откачать подругу и накачать её алкоголем — это одно и тоже и вообще самый действенный способ пережить трагедию. Нанами прикрыл рот рукой — кашлянул или усмехнулся, непонятно, от неловкости ли, или от стыда за то, что ему это реально показалось смешным. Даже Сукуна, который всё это время молчал и смотрел в свои карты с видом человека, который присутствует на совещании только потому, что ему заплатили, — даже он повернул голову в сторону Алекс, как и Шарль, прослушавший причину, по которой одна половина стола умирает со смеху, а вторая со стыда. — Хватит! — Кью несильно бьёт Алекс по плечу, взывая к отсутствующей совести, чем вызывает ещё одну волну гогота, отражающуюся от стен. — Я размажу тебя завтра на корте, так и знай! О, Старлинг верила, предыдущая её победа далась с огромным трудом, введу большего опыта у Кью — она играла за университетскую команду в течении почти всех шести лет обучения и исправно посещала каждую тренировку, в отличии от Алекс, не так сильно заинтересованной в том, чтобы напугать соперника криками на корте. Дилер открыл карты как раз в тот момент, когда все немного успокоились: пара восьмёрок. Алекс взглянула на них и почувствовала, как внутренности перекручивает. Она знала, что проиграла. У Кью был фулл-хаус — дамы и восьмёрки. Алекс нехотя открыла свои десятки и валета. Проигрыш — это неприятно, но проигрывать подруге не так постыдно. Утахиме смеётся громко, подтверждая, что то была не просто игра, а соревнование, проверка, доказательство того, что она может читать людей, что она не хуже других. Кью накручивала свои идеальные чёрные локоны с видом победительницы, что-то щебеча о том, что ни за что не станет оплачивать счёт Алекс, ведь та посмела её унизить, хотя если она хорошо попросит, то так уж и быть, подумает. Она стреляла глазками в сторону ошарашенных лиц буквально каждого за столом, и в этом было что-то почти театральное — как будто она играла роль, которую придумала для себя много лет назад и теперь оттачивала до совершенства. По всей видимости этот абсурд ни у кого не укладывался в голове, а звук шуршащих, рассыпающихся пирамидок фишек, пока Утахиме с лицом счастливого ребёнка дорвавшегося до конфет пододвигала их к себе ничем не помогал, даже усугублял. — Ебануться, — легко и достаточно громко с её губ срывается понимание собственного поражения, блядская стратегия Кью по отвлечению внимания вновь сработала, — простите, — поспешно добавляет Алекс, когда осознаёт, что сказала это вслух. Нельзя было сказать, что в мате было что-то ужасное по её мнению, но родители всегда учили её держать дистанцию с мало знакомыми людьми. Редко, но метко, она их всё-таки слушала, особенно когда подростковый бунт улёгся. — Да ладно, — Годжо вздохнул, с ловкостью крутя фишку между длинными пальцами. — Тут кроме тебя никого из высшего общества нет. Расслабься и получай удовольствие. Губы Алекс сами собой растягиваются в улыбке. У неё сегодня явно было настроение шутить про секс — возможно, дело было в виски, которое ещё теплилось в крови, или в странной атмосфере этого вечера, когда все границы казались размытыми. Она подавила смешок, который так и рвался наружу, и перевела стрелки: — Ты же наследник влиятельного клана в Японии, или интернет врёт? — Алекс тянет последнюю часть предложения, как растопленную карамель. — Не, я от них отрёкся, — Годжо пожал плечами с той лёгкостью, которая могла бы показаться беззаботной, если бы Алекс не научилась замечать голос становящийся чуть ниже, когда он говорил о чём-то серьёзном. — Они так хотели, чтобы я остался. Ведь я такой неподражаемый. Но всё равно ушёл. Не то что бы это было слишком удивительно, но достаточно для того чтобы брови почти поднялись к линии роста волос, а на лбу образовалась гармошка из кожи. Она знала достаточно людей, которые разрывали связи с семьями, — но Годжо, с его улыбкой с обложек и идеальной жизнью, казался последним человеком, который мог бы отказаться от чего-то ради принципов. Она кивает, говоря, что тоже когда-то задумывалась над выкидыванием этой части из своей жизни. Много времени прошло с тех пор, как Алекс самостоятельно после какой-то очередной ссоры лет так в тринадцать обрила голову под двойку, выкрасила оставшиеся волосы в синий и выкатила письменный манифест о том, что в церковь даже под дулом пистолета не зайдёт. Досталось ей, естественно, знатно после этого представления, — все её внешкольные занятия были удвоены по времени, кнопочный телефон забрали, а по воскресеньям запретили заниматься вообще всем, разве что смотрение в потолок не попадало под него, — зато молится её больше никто не заставлял, и право на свой атеизм Алекс успешно отстояла. Разговор быстро зацепил всех, и уже спустя пару минут они активно обсуждали как и у кого прошло детство, а так же дискутировали на тему различных методов воспитания. Кью начала рассказывать о своей семье, о том, как её бабушка пыталась научить её готовить, а она сожгла кухню. Нанами вставил пару сухих замечаний о своём детстве, которое, по его словам, было «скучным и предсказуемым», но Алекс заметила, как он улыбнулся, когда говорил о своей первой машине. Шарль рассказал о том, как хорошо было раньше ездить летом на ферму и ни о чём не думать. Сукуна, который всё это время хранил молчание, казалось, слушал внимательнее, чем раньше. Он не улыбался, но Алекс заметила, как его пальцы перестали крутить фишку, и подумала о том, что это, возможно, его способ показывать интерес. Следующая раздача началась, и Сукуна, не проронивший ни слова за всё время разговора, как позже заметила Алекс, вдруг ожил. Это было странное ощущение — словно до этого момента он был частью интерьера, дорогой статуей, которую никто не решался тронуть, а теперь вдруг стал человеком. Он посмотрел на свои карты — Алекс не разглядела какие, потому что его пальцы закрывали их с той же тщательностью, с какой фокусник скрывает тайну, — и поднял ставку. Не символически. Не «поиграем». Он поднял до шестидесяти тысяч евро. Тишину за столом теперь можно было резать ножом, воздух вокруг сгустился, как будто кто-то выключил невидимый вентилятор, и теперь всё зависло в ожидании. Леклер сбросил мгновенно — сапфировое стекло его часов жалобно блеснуло в мягком свете люстры, когда он сделал глоток своего коктейля. Алекс заметила, как его пальцы дрогнули, когда он отодвинул фишки, и подумала о том, что этот человек, наверное, привык к риску, но не к такому. Нанами подумал секунду, её хватило для анализа. Она видела, как его глаза скользнули по картам, потом по лицу Сукуны, потом снова по картам. Он покачал головой — медленно — и отодвинул фишки. — Игра не стоит свеч, — сказал он спокойно, без сожаления, будто говорил о погоде сидя в бункере. — Кстати, мы так и не решили, что делаем с четвёртым игроком, — сказала Кью, нарушая тишину, барабаня ладонями по бёдрам, то ли чтобы привлечь внимание, то ли чтобы снять напряжение. Она перевела взгляд на Алекс, и в этом взгляде было что-то почти заговорщическое. — Алекс, у тебя же тут были знакомые. Алекс усмехнулась, чувствуя, как нарастает волна раздражения, не цунами, но достаточно, чтобы внести в море надувной матрас неудачливых туристов — не на Кью, а на обстоятельства. Сейчас хоть и лето, но обычно все уходят в отпуск существенно позже, Старлинг знала, ведь сама так делала почти каждый год. — У меня здесь была соседка, которая готовила лучший в мире сыр. А теперь там живёт какой-то мужик. — Она пожала плечами, чувствуя, как лёгкая ткань блузки скользит по ним и, повернувшись к столу, произнесла с той гиперболизированной вежливостью, которую использовала, когда хотела кого-то ошарашить: — Buonasera, signore. Sono il suo vicino; accetti, la prego, questa bottiglia di vino e un po' di frutta. Spero siano di suo gradimento e che non ci si debba mai più rivedere. — Алекс захлопала ресницами с такой скоростью, будто собираясь взлететь, изображая саму невинность, в ответ услыша смех Нанами и Годжо, которые видимо уловили смысл сказанного. — Все остальные в разъездах. Вряд ли кто-то прилетит ради тенниса. За столом остались четверо: Сукуна, Годжо, Кью и Алекс. Старлинг услышала, как её сердце забилось чуть быстрее. Она посмотрела на свои карты. Червовый туз и червовый король. Это было хорошо. Очень хорошо. Идеальная стартовая рука, о которой мечтает каждый игрок в покер. Но шестьдесят тысяч — это не те деньги, которые она могла просто так выкинуть, особенно с учётом прошлого поражения. Даже если учёные — люди рисковые. Даже если она привыкла играть с большими ставками на работе. Старлинг смотрела на свою руку, и в голове проносились расчёты: вероятность собрать флеш — около тридцати пяти процентов. Вероятность, что у Сукуны что-то лучше, — неизвестна, потому что она не видела его карт, но он играл так, будто у него была готовая комбинация, как минимум пара, потому что до флопа дело ещё не дошло. Она сжала карты в руке, чувствуя, как края пластика впиваются в ладонь, и подумала о том, что это похоже на переговоры с инвесторами — ты никогда не знаешь наверняка, что у них в кармане, но если ты покажешь неуверенность, они это сразу поймут. Слишком много мыслей, она думает весь сегодняшний вечер и сидит в минусе. Годжо смотрит на неё с ожиданием, взгляд почти игривый, но Алекс читает в нём что-то похожее на предупреждение. Когда Алекс не думает, то выигрывает тачки. Она перевела взгляд на фишки, на покрытие стола, на Сукуну, сидевшего аккурат перед ней, и глаза его были направлены куда-то в пространство, как будто видел что-то, что никто больше не видел. — Колл, — голос не дрогнул, Старлинг почувствовала, как отпустила вожжи лошади, несущейся галопом по полю. Она подвинула фишки в центр стола, и пластик тихо звякнул о пластик. Почему-то именно сейчас желание уничтожить человека напротив начинало цвести и пахнуть. — Сукуна тоже играет в теннис, — заметил Шарль, и в голосе его послышалась та лёгкая усталость, появляющаяся у людей, которые наблюдают за игрой, но не участвуют в ней. Его можно понять, бедняге сегодня совершенно не везло. Объект обсуждения даже не удосуживается отреагировать на упоминание своего имени, в отличии от Годжо, карты в руках которого едва заметно изгибаются, так, как изгибаются когда к ним неосознанно прилагают давление. Злость? На кого: на Шарля или на Сукуну? Он поднял до ста тысяч — без усилий, почти небрежно, как будто сто тысяч для него были тем же, что для обычных людей чашка кофе по выходным на вынос. Эта провокация не остаётся незамеченной, ещё бы, Сукуна кинул взгляд на Годжо, потом на Алекс. Лицо не изменилось, только татуировки на скулах чуть сместились, когда он чуть прищурился. В этом движении было что-то почти звериное — как у хищника, который оценивает добычу и решает, стоит ли тратить на неё силы. — Две сотни, шестиглазый, — сказал Сукуна, и его голос прозвучал низко, почти гортанно, как у человека, который привык, что его слушают. По спине пробегает холодок, Алекс закусывает губу, прозвище незнакомое, по крайней мере после того не слишком обширного исследования, но поскольку никто за столом не удивляется, а у самого Годжо вызывает только короткий смешок, хотя и агрессивный, — едва-ли это что-то новое. Старлинг в очередной раз смотрит на карты, словно те могли каким-то магическим образом измениться, и в голове проносится мысль: это либо гениальный блеф, либо самоубийство. Она поднимает глаза на Сукуну, в его — ни угрозы, ни вызова. Только спокойное, почти скучающее внимание, как у человека, который уже знает, что произойдёт дальше, и просто ждёт, когда это случится. Алекс понимает, что желание перечить и идти напролом всё усиливается, даже когда все говорили, что это невозможно. Она вспомнила, как подписывала свой первый контракт, как её руки дрожали, но голос звучал ровно. Она вспомнила, как её называли «слишком молодой» и «слишком самоуверенной», и как она доказывала, что это не недостатки, а преимущества. Он провоцирует, пусть, эта партия за ней. Алекс делает глоток виски — уже чистого, потому что вкус аспартама в коле начал надоедать. Это последний, уже было три. — Колл, — голос прозвучал громче, чем ожидала, но она не против. — Да, ну что поедешь с нами? — Слова так небрежно срываются с языка, что трезвость на задворках сознания не верит, что вообще говорит это. Кью сбрасывает, но это выглядит так, словно она вскрылась скорее от неожиданности, а не от подскочивших ставок. Годжо уравнял. Он сделал это молча, без обычной улыбки, и Алекс показалось, что воздух стал наэлектризованным разряженным, как перед грозой в Альпах. Он, видимо, ждёт ответа Сукуны больше чем сама Алекс. Флоп открылся: червовая десятка, червовая двойка, пиковая восьмёрка. Дыхание прервалось на секунду, но этого достаточно, чтобы голова начала кружится, сердце забилось быстрее. У неё было четыре червы из пяти — оставалась одна. Дро-флеш. Почти. В Алекс боролись желание сделать большую ставку и разум, кричащий о риске, готовый включить сирену. Сукуна смотрел на свои карты, потом на стол, потом снова на карты. Ни одна мышца ни дрогнула, никаких намёков, но Алекс заметила, как его пальцы легли на фишки — не спеша, не нервно, а с той уверенностью, которая появляется у человека, контролирующего всё и всех. Он собрал трипс и ставит на фул-хаус? А может тоже идёт к флешу, только с пиковой мастью? Нет, последнее абсурдно, тогда должны выпасть ещё две пиковые. Сказать наверняка было нельзя, тоже самое касалось и Годжо. — Мне нечего вам доказывать, — сказал он, и голос его звучал ровно, без эмоций. — Я и так знаю исход. Раздражения окатывает её с ног до головы — не холодное, а горячее, почти сладкое, заставляющее отдирать заусенцы до крови. Старлинг ненавидела, когда кто-то вёл себя так, будто уже выиграл, особенно когда ещё даже не открыл карты. В голове ни одной оформленной мысли, словно в ней поселился улей, всё или ничего. Если следующая карта будет червой, она соберёт флеш. Если нет — провалится с треском, а может, останется надежда ривер, но будет ли она доводить дело до конца — вопрос. Сукуна усугубляет ситуацию намеренно — ставка триста тысяч. Алекс кажется, что если бы она сейчас не сидела — точно бы упала. Годжо засмеялся, говоря, что это лучший вечер за месяц, вытирая слёзы из уголков глаз. Громко, искренне, запрокинув голову, и в этом смехе не было нервов. Только чистая, незамутнённая радость от того, что происходит что-то интересное. Конечно он уравнял. У этих двоих были особые отношения. В случае проигрыша — это будет бюджет её лаборатории, не годовой, — иначе бы она не сидела здесь, — месячный, но ситуация не становилась менее рискованной от признания факта. Кошелёк её пострадает, но не настолько критично, а вот гордость… Столько ошибок за вечер Старлинг не потерпит. Только глухой стук фишек о сукно нарушает тишину. Она поставила на флеш, надежды на Роял и быть не могло, в такую удачу верилось с трудом, и на то, что они оба блефуют. Алекс задумчиво мычит, поднимает глаза и встречается с бордовым напротив: — А сегодня ты опоздал тоже потому что тебе было нечего доказывать или потому что было что терять? — Старлинг сказала это с той интонацией, которую использовала на переговорах, когда хотела вывести оппонента из равновесия или из себя, по ситуации. Кажется, что даже перистальтика кишечника прекращается в ту секунду, как дилер переворачивает карты. Тёрн — червовая девятка. Есть. По венам расходится холодное облегчение, как ледяной лимонад после работы в саду в жаркий день. У неё был флеш. Не самый старший — но чистовой. Она смотрела на карты на столе и думала о том, что это, возможно, был лучший момент в этом вечере. Старлинг постаралась, чтобы лицо ничего не выражало. Но Годжо всё равно наклонил голову, и Алекс почувствовала, как его взгляд касается её лица, даже не видя его через очки. Пока что фул-хаус, что флеш-рояль, что каре невозможно было реализовать, решит только ривер. Оставалась возможность стрит-флеша — призрачная, но пугала она до чёртиков, если у одного из них сейчас на руках червовые дама и валет, а откроется червовая восьмёрка — ей конец, потому что комбинации лучше, чем сейчас Алекс не получит. — В девять, Моден, мы не задержимся, — Сукуна прервал тревожащую мысль на середине, и в его голосе слышится та твёрдая нотка, не терпящая возражений, — хватит и трёх сетов. Он сказал это так, будто уже решил, что они будут играть, и это было не предложение, а факт. Трансформация той самой тревоги в злость почти мгновенно, хочется стукнуть кулаком по столу — кому понравится, когда за него решают, — но она промолчала, ведь это было то, чего Старлинг добивалась своими провокациями, и потому что ривер, от которого зависело могут ли у Годжо и Сукуны быть комбинации лучше, уже на столе. Трефовая шестёрка. Тремор расходится по всему телу, заставляя сокращаться даже те мышцы, о которых она бессовестно забыла после закрытия курса анатомии на бакалавриате. Это натс. Никаких каре и стрит-флешей быть не может, а значит сейчас у неё была самая сильная рука за столом. Хотелось закричать уже сейчас, сказать: «Схавали?», но Старлинг проглатывает это и держит в узде свои трясущиеся руки, она может выжать из них всё. Сукуна ставит полмиллиона. Все за столом будто перестали дышать вовсе, тишина парализующая, в ушах стучит кровь. — Снимаю, — Годжо откинулся на спинку кресла, заставляя Алекс на секунду расстроиться, что, видимо, показала слишком много эмоций. — У тебя, мисс Старлинг, либо ничего, либо всё. Я не хочу это вскрывать. Было ясно — он поставил на каре. — Твой ход, — сказал Сукуна, и голос не выражал ничего, но взгляд давил на неё, оценивал каждое её движение, каждый вдох, пытаясь прочесть. Она смотрела на свои карты, на стол, на полмиллиона, которые лежали перед ней, с полным сознанием идеального блефа Сукуны, если бы не математика — Старлинг бы сейчас умирала от оказываемого давления. Это, возможно, тот самый момент, когда должна была заиграть «Feеling Good». Алекс улыбнулась — улыбкой, которую она оттачивала перед зеркалом так долго, что скулы начинало сводить судорогой, которая появлялась у неё на переговорах с инвесторами за секунду до того, как они подписывали контракт с невыгодными для них условиями. — Миллион, — она играючи перебирает фишки, не отводя взгляда. — И ещё сто сверху. Картина маслом, словно написанная всеми гениями каждой эпохи: Кью замерла с бокалом в руке, Леклер перестал крутить свои часы, даже Годжо, который всегда что-то говорил, молчал, наблюдая за ней с тем выражением, которое она не могла прочитать. Катарсис — так бы Алекс её назвала. Сукуна молчит. Десять секунд. Двадцать. И уравнивает. В этот момент сердце словно падает на дно брюшины, становится по-настоящему страшно. У него не может быть комбинации лучше её чисто физически, но это не мешает тревоге нарастать экспоненциально, может, она просчиталась, может, ошиблась и теперь ей придётся расплачиваться за это не только головой, но и кошельком. Шоудаун. Капля холодного пота пробегает между лопаток. У Сукуны пара, у неё — флеш. Алекс позволила себе громко выдохнуть и забрала банк. Напряжение, которое накапливалось весь вечер, которое не стёрла даже сигарета, начало отпускать, оставляя после себя только странное облегчение и то самое чувство победы, которое всегда появлялось, когда она доказывала, что права. Руки сильно дрожали, пока она пододвигала фишки к себе, провоцируя высокие пирамидки рассыпаться, как песчаные дюны. — Боже, — выдохнул Леклер, и в голосе его послышалось что-то похожее на благоговение. — Ты не блефовала. — Господь с вами, — Алекс, собирала фишки, нервы почти отступили, хотя на самом деле дышать пока было тяжеловато. — Когда у меня такая рука, я не блефую. Я просто жду, когда вы сами себя обманете. Алекс подняла глаза на Сукуну. Он сидел неподвижно, глядя на неё с тем же непроницаемым выражением, но Алекс заметила, как его пальцы на мгновение сжались в кулак — едва заметно, почти неуловимо, лучшая маленькая победа, она чувствовала её каждым рецептором на поверхностях клеток. — И да, — сказала Алекс, стараясь, звучать легко, почти небрежно, — ты прав, мы завтра быстро закончим. Как и сейчас. Сукуна смотрел на неё. Взгляд задерживался на мгновение дольше, чем следовало бы, и в этом было что-то новое — не интерес, не злость, а что-то более сложное, что она не могла интерпретировать. Алекс почувствовала, как внутри неё шевельнулось странное, почти первобытное ощущение — будто она только что сделала что-то, что изменило правила игры, и теперь все, включая её саму, ждали, что будет дальше. Старлинг хотела что-то сказать — что-то, что вернуло бы ей контроль над ситуацией, над своими эмоциями, — но слова застряли где-то в горле. Вместо этого она просто смотрела в ответ. Хотя и не слишком долго. Алекс отвернулась первой, с достоинством, гляделки никогда не были её сильной стороной, но даже так взгляд Сукуны всё ещё висел в воздухе между ними. Она перевела дыхание, осталась лишь приятная тяжесть в конечностях и странное чувство опустошённости, которое всегда появлялось после сильных эмоций. Ночь текла дальше, и с ней — игра. Ещё несколько раздач, уже без прежнего накала, без миллионов на кону, без того напряжения. Самодовольно? Возможно, но такие партии — редкость, поэтому оно оправдано. Ставки стали скромнее, голоса — тише, смех — реже и теплее. Кто-то заказал ещё вина, кто-то — кофе, потому что понимал, что через пару часов придётся вставать, а спать, кажется, не придётся вовсе. Шарль уехал первым — сославшись на ранний подъём, на необходимость быть в форме, на что-то ещё, что Алекс не запомнила. Он поднялся из-за стола, попрощался со всеми коротким кивком, и его шаги затихли в коридоре, оставляя после себя только лёгкий запах дорогого одеколона и тишину, которая стала чуть гуще. Нанами задержался ненадолго, допивая свою минералку — ведь на стакан алкоголя должен приходиться как минимум такой же стакан воды — с той же неторопливой основательностью, как и всегда. Он обменялся с Кью парой фраз, Алекс не расслышала конкретно, кивнул Годжо, бросил короткий взгляд на Сукуну — в котором не было ни вызова, ни дружелюбия, только профессиональное признание — и тоже ушёл. В какой момент ушёл Сукуна — непонятно, это было похоже на то, когда в университете Алекс буквально на несколько секунд отворачивалась к окну или погружалась в свои размышления, а после уже абсолютно не понимала, о чём говорит профессор. Вечер выдохся, как старый двигатель, который проработал своё и теперь требовал только тишины. Кью, Алекс и Годжо оказываются в узком внутреннем дворике, когда Старлинг прикончила остатки виски, окружённые тёплым светом фонарей, кипарисовым запахом и этим странным чувством близости, которое возникает только тогда, когда не нужно говорить лишних слов. Где-то вдалеке слышалось движение машин, глухой смех из закрытого клуба, стрекот сверчка, переехавшего из каморки папы Карло. Звёзды висели низко, почти осязаемо, как будто кто-то развесил их специально для этой ночи, чтобы сделать её более театральной, чем она уже была. Фонари у входа горели тёплым жёлтым светом, и в этом свете лица казались мягче, чем внутри, — без игры теней на них. Алекс остановилась у своей машины, провела ладонью по капоту — металл отдаёт дневным теплом, которое ещё не успело остыть. Садится сейчас за руль было бы просто идиотским решением — в ней слишком много виски и такое же количество разума для езды даже на парковке, что уж говорить про серпантин. Разумнее было бы изначально предупредить синьора Пауло, и тогда он смог бы забрать их даже так поздно, но что сделано, то сделано. Вернее, не сделано. — Кью, сколько в тебе количественно и качественно? — сказала она, оборачиваясь к Утахиме, смирившийся со своей судьбой и, наконец, снявшей каблуки. Кью стояла чуть поодаль, сложив руки на груди, и смотрела на неё с тем странным выражением, которое появлялось у неё, когда она знала, что это не последнее слово. — Не стоит, — сказала Кью медленно, задерживая взгляд на Годжо, который стоял у своей машины и явно не собирался уезжать. — Лимончелло это, конечно, кислая водичка сахаром, но вот Лонг Айленд… — Тогда я вызываю такси, а завтра заберу машину, — оборвала она Кью с толикой раздражения в голосе, намеренно игнорируя присутствие третьего лица. — Я могу вас довести. «До инфаркта — да, до дома — нет» — думает Старлинг. Годжо откинулся на капот своей машины, скрестив руки на груди, и это выглядело весьма вызывающе для недостаточно трезвой головы Алекс, хотя, вероятно, посыла она такого не должна была нести. — Ага, так я тебе и отдала ключи. Сколько болидов ты разбил, три? — Старлинг и правда лишь смутно припоминала конкретные цифры, но всё равно не слишком-то и хотела пополнять список его аварий. — Это другое, я вожу осторожно. — Ты же в курсе, что потратишь на дорогу туда и обратно два с лишним часа, и это не твоя ответственность, и мы в состоянии уехать самостоятельно? — сопротивление почти инстинктивное, родители всегда говорили, что у неё есть дурной тон перечить без повода. Она не то чтобы не любила и не принимала помощь, Алекс не настолько травмированная, скорее считала, что она разумна только пока человек не вредит себе. — Я сплю по пять часов, — он говорит легко, как когда понимает, что выигрывает, то есть всегда. — Это профессиональная деформация. Я привык. И мне не сложно сделать это, — продолжил Годжо, и в его голосе не было настойчивости. Только спокойная уверенность. Как будто он говорил о чём-то очевидном, как будто такое время сна адекватно. Ночной воздух был влажным, и прохлада обволакивала плечи, пробиралась сквозь лёгкую ткань, напоминая о том, что лето в Италии обманчиво — даже в самый жаркий день ночь может быть холодной. Алекс поёжилась, по коже пробегают мурашки, она попыталась не смотреть в глаза, которых сейчас не видно, но это не значит, что их нет. Пять часов. Старлинг после пяти часов сна не функционирует в принципе, а этот бодр, весел и умудряется всё время поддерживать комедию, немыслимо. Она сделала шаг в сторону, чувствуя, как гравий хрустит под ногами. Тени от фонарей ложились на асфальт длинными полосами, и Алекс заметила, как тень Годжо сливается с тенью её машины, создавая одну большую фигуру, которая казалась почти цельной. — Если ты настаиваешь, — сказала она, чувствуя, как слова вырываются из неё почти против воли, — если на ней появится хотя бы царапина — тебе не жить, — увереннее отчеканила Алекс, кидая ему ключи выше головы, с надеждой на то, что Годжо не поймает. Но, естественно, это не было оправдано. Пульт оказывается зажат аккурат между указательным и средним пальцами, а уже почти привычная улыбка сытого кота разливается по лицу. Сигнализация чирикает, как пойманная канарейка, Годжо распахивает перед ней дверь переднего пассажирского сиденья и всё так же театрально убирает руку за спину. Она села на пассажирское сиденье, чувствуя, как мягкая кожа обнимает её тело, и закрыла глаза на мгновение, чтобы не видеть, как Кью усаживается на заднее сиденье с той улыбкой, которая появлялась у неё, когда она знала, что всё идёт по её плану. Двигатель завёлся издавая глухой бархатный звук, вибрация пробегает по полу, по сиденью, по её позвоночнику. Она открыла глаза и посмотрела в окно, на огни клуба, которые медленно отдалялись, превращаясь в маленькие точки в зеркале заднего вида. Ночная дорога была пустой — только тени кипарисов, тянущиеся вдоль обочины, и свет фар, выхватывающий из темноты очертания холмов. Где-то вдалеке горели огни маленьких деревень, которые казались россыпью драгоценных камней на бархате ночи. Тишина в машине странная — не неловкая, а какая-то наполненная, как будто воздух сгустился от всего того, что не было сказано. Алекс слышала только шум ветра за окном и ровное гудение мотора, который работал с той безупречной плавностью, которая бывает только у машин, стоивших больше, чем некоторые люди зарабатывают за жизнь. Где-то сзади послышалось тихое посапывание — Кью, уставшая от долгого вечера и избытка впечатлений, начала медленно засыпать, откинувшись на спинку сиденья. Алекс улыбнулась краешком губ. — Годжо… — вырвалось у неё быстрее, чем она успела подумать, и голос прозвучал в темноте салона мягче, чем она ожидала. — Сатору, — перебил он, не поворачивая головы, но, почувствовав лёгкое замешательство, уточняет, — зови меня Сатору, пожалуйста. Слава богу, что он её прервал. Вопросов было слишком много, неприлично много, больше чем она могла задать даже близким друзьям. Самый главный жёг язык: «Зачем ты врёшь по мелочам? Хотел понять, начну ли я копать под тебя?» Но ни один из них Алекс не произнесла вслух, потому что боялась, что ответы окажутся слишком простыми или, наоборот, слишком сложными. Она уже знала людей, которые врали без причины, — они либо были скучными, либо слишком травмированными, чтобы говорить правду. Годжо не казался ни тем, ни другим. Он казался человеком, который выбрал маску и носил её так долго, что сам забыл, где заканчивается шоу и начинается он. Вместо этого она выбирает безопасный путь, путь наименьшего сопротивления, ответ могла бы и сама найти, но раз открыла рот — надо выкручиваться: — Почему Сукуна назвал тебя шестиглазым? Слова повисли в воздухе, и Алекс почувствовала, как они касаются стекла, как оседают на приборной панели, как меняют давление в салоне. Годжо молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы она успела пожалеть о сказанном, и ни секундой больше. Она видела, как его пальцы слегка сжали руль — не в напряжении, а скорее в раздумье, как будто он перебирал в голове варианты ответа и решал, какой из них стоит того, чтобы быть произнесённым. Была ли в этом жесте уязвимость — вряд ли, Годжо показывает только то, что хочет, чтобы сломать защиту, потребуется гораздо больше ресурсов. У Алекс они были. — Это не комплимент, — наконец сказал он, и в его голосе была смесь усталости от сегодняшнего вечера, а может и от жизни, и удивления, вызванного вопросом. — И не прозвище. Это… характеристика. От Сукуны, да. Шестиглазый — это тот, кто видит всё. Каждую деталь. Каждое движение. Каждую слабость. Он как-то сказал это на интервью, без объяснений, очень давно, фанаты это подхватили, пришлось импровизировать. Старлинг знала, каково это, когда на лоб тебе лепят ярлыки все кому не лень, без разбора, с размаха, прибивают их строительным степлером, пока ты живёшь свою обычную жизнь. Когда твоя работа становится твоей сущностью, а ты сам перестаёшь существовать отдельно от неё. Да, возможно часть этих ярлыков повесила она сама, намеренно, но часть из них липли к ней всю жизнь без права выбора. — А, — протянула Алекс, складывая два плюс два, — ты поэтому периодически надеваешь вторую пару очков, якобы забывая о первой? Смешок Годжо подтверждает её теорию. — И как глубоко ты копнула? — спросил он с присущим ему любопытство, смешанным с чем-то похожим на осторожность, как когда видишь идеально гладкое поле и задумываешься, а не болото ли это. Уголки губ Алекс сами собой приподнимаются, недостаточно для улыбки, ведь обычно они опущены вниз, — не от радости, а от того, что поймала его на том, чего он не ждал. Это было как игра, но без правил, как шахматы, где фигуры двигались по своей воле, а она только старалась не отставать. Наступила тишина. Где-то за окном промелькнула тень ночной птицы, которая пролетела так низко, что её крылья почти коснулись стекла — чёрный силуэт на фоне серебряного диска луны, такой же призрачный, как этот разговор. Алекс смотрела на свет фар, выхватывающий из темноты очертания деревьев, прокручивая уже имеющуюся информацию в голове. Её бы даже для короткого обзора в никому неизвестном журнале не хватило, что уж говорить про полноценную статью. — Недостаточно, мне нужно больше данных. — Алекс решает говорить прямо, раз за этот вечер ей, похоже, ни разу не солгали, хотя с таким человеком как Годжо никогда нельзя быть уверенным на все сто, а как учёной ей в принципе никогда нельзя быть уверенной. — Если ты врёшь беспричинно, то значит и за мной наблюдаешь. Ну как, интересно? Чего Старлинг хотела добиться этим вопросом — сама не знала, скорее хотела посмотреть, какой ответ получит, не по смыслу, а по содержанию: прямота, как признание ценности её откровенности, частичной, или же будет присутствовать уклончивость, как признак того, что вести с Годжо дела любого характера себе дороже. — Я изучаю тебя. Не чтобы найти твои слабости. Просто ты тоже собираешь информацию, но по-своему. Мне интересно всё, даже то, что заставляет тебя смотреть на Сукуну пристальное, чем на остальных, и не потому что ты боишься. Алекс замерла, думая, что тот белый кролик теперь она, что теперь уже ей собираются залезть под шкуру без разрешения. Она не была готова к такому — к тому, что он увидит то, что она пыталась скрыть. Даже от самой себя. Ветер, врывающийся в приоткрытое окно, касался её лица, принося запах сухой травы и земли, и она вдруг подумала о том, как легко было бы раствориться в этой ночи, забыть о том, кто она и зачем здесь. Отбрасывая формулировки — ответ удовлетворительный, с ним можно работать. — Это не твоё дело. — Но Старлинг всё равно кусает Годжо, как незадачливого студента. — Почему я смотрю на него. И вообще, не обязательно большую часть жизни притворяться идиотом. Любой человек с IQ больше семидесяти поймёт, что это всё просто фарс. — Ну ты же повелась! — громко, эпотажно, но без обвинения, просто издёвка. И Годжо, как ни прискорбно, был прав. Старлинг и правда повелась, в тот момент в голове ничего не щёлкнуло и лишь после до неё дошло, что человек в такой профессии просто не может быть не осведомлен. — Это момент слабости, — Алекс подыгрывает, потому что не хочет больше серьёзных диалогов с человеком, который мало того что внимательно слушает, так ещё и умеет задавать неудобные вопросы. — Ты подловил меня на моём самом страшном грехе — гордыне. — Вот видишь, мы похожи! — О да, — она повышает тон чуть больше, чем хотела, — как обезьяна и колибри, оба теплокровные, столько общего. Слова сорвались с губ почти без контроля, смех выходит из горла — негромкий, почти неслышный, но настоящий. Она повернула голову и посмотрела на него — в свете приборной панели лицо Годжо казалось старше, серьёзнее. За оставшееся время дороги ни один из них не проронил ни слова, но Алекс так и не смогла сомкнуть глаз, всё слушала дыхание Кью, ветер, бьющий в уши, смотрела на дорогу, несущую вперёд, не думая ни о чём, или думая, но слишком много, как и всегда.