The Cat Who Smiled

Мой тгк (реакции, moodboard, переписки, драбблы и просто болталки)🤍🎀: https://t.me/fluffkitt / @fluffkitt _____ За два месяца после дела Кан Джунсо агентство перестало смотреть на Пак Джиа так, будто она временно заблудилась между стажировкой и настоящей работой. Не то чтобы все вдруг начали вставать при её появлении и торжественно вручать ей самые важные папки, нет, жизнь была не дорама с хорошим бюджетом. Но теперь, когда она проходила между столами с кофе в одной руке и пачкой распечаток в другой, коллеги уже не говорили ей “ты пока просто посмотри”. Ей давали материалы, спрашивали мнение, иногда даже спорили с ней по делу, а не по принципу “новенькая слишком громко верит в справедливость”. Её стол всё ещё оставался самым аккуратным местом в офисе: ручки лежали по цветам, папки стояли ровно, стикеры были подписаны так понятно, будто она писала инструкции не себе, а будущему поколению детективов. Только теперь рядом с аккуратностью появилось другое — реальные дела, фотографии с камер, распечатки транзакций, схемы связей, имена, адреса, странные детали на полях и один холодный кофе, который она, как обычно, забыла выпить вовремя. И ещё рядом с её столом слишком часто появлялся Ким Тэхён. Формально он не был сотрудником агентства. Формально он вообще был человеком, которого ещё пару месяцев назад стоило бы вывести из офиса, проверить карманы и попросить больше не продавать людям красивые подделки под видом “доступа в другую жизнь”. Но после дела Джунсо, Дохён почему-то не выгнал его сразу. Сначала это называлось “временная помощь по уличным контактам”. Потом — “неофициальный источник”. Потом — “испытательный срок”, хотя никакого договора, конечно, не существовало, потому что Тэхён, как он сам сказал, “слишком свободная птица для бумаги с печатью”. В итоге он просто начал появляться в агентстве так уверенно, будто его сюда давно приняли, но забыли показать, где лежат нормальные ложки. Он сам открывал шкафчик с кофе, спорил с принтером, который не хотел печатать, называл сканер “капризным кирпичом” и однажды так долго пытался объяснить Дохёну, что в офисе неправильная атмосфера для продуктивной лжи, что Дохён молча указал ему на дверь. Тэхён, конечно, не ушёл. Он только пересел на край стола Джиа. — Не садись туда, пожалуйста. Там документы, мой кофе, отчёт о финансовых махинациях и остатки моего терпения, которое с твоим появлением живёт на очень тонкой ниточке. Тэхён устроился удобнее, будто услышал не просьбу, а приглашение остаться подольше. Он сидел рядом с её папками, чуть наклонив голову, с той самой лисьей улыбкой, которая раньше выводила её из себя сразу, а теперь всё ещё выводила, но уже как-то подозрительно привычно. — Не переживай, детектив честные-глазки. Я сажусь только рядом с самыми важными материалами. У меня есть чувство ценности, просто оно не всегда совпадает с законом. — Ты сейчас сидишь рядом с отчётом о финансовых махинациях и моим холодным кофе, так что не обольщайся. — Всё равно звучит как твой способ сказать, что я стал частью рабочего процесса. Очень сухо, очень по-деловому, но я уловил нежность между строк. Джиа подняла на него взгляд поверх ноутбука и попыталась выглядеть строго. За последние два месяца она заметила одну неприятную вещь: чем сильнее она пыталась не реагировать на его флирт, тем довольнее он становился. А Тэхён флиртовал уже не так осторожно, как в первую ночь. Теперь он позволял себе стоять слишком близко, наклоняться к её плечу, когда смотрел на экран, забирать её стакан с кофе, пробовать и кривиться, будто она лично испортила ему утро плохим американо. Он мог поправить край её папки, задев пальцами её руку, и сделать вид, что ничего не произошло. Мог пройти мимо и тихо сказать что-то у самого уха, а потом искренне удивляться, почему она вдруг перестала печатать. — Если ты сейчас снова наклонишься к моему ноутбуку так, что я почувствую твоё дыхание на шее, я официально внесу в правила агентства пункт о минимальной дистанции между мной и раздражающими консультантами. — Я смотрю файл, а не провожу романтическую атаку. Хотя, если тебе приятнее думать, что это атака, я не буду разрушать твою личную драму. — Тэхён, ты сейчас стоишь так близко, что мой ноутбук уже считает нас одной учётной записью. — Отлично. Значит, техника первой признала нашу совместимость. Она выдохнула через нос, но не отодвинулась сразу. И он это заметил. Он вообще научился замечать всё, что касалось её: когда она злится по-настоящему, когда просто для порядка, когда хочет улыбнуться, но держится, когда устала и делает вид, что ещё может работать. Иногда это пугало, иногда согревало. Чаще всего — бесило, потому что Тэхён слишком хорошо пользовался тем, что видел. Чан Дохён появился у дверей своего кабинета как человек, который уже давно хотел это прокомментировать, но до последнего надеялся, что они сами вспомнят про рабочую обстановку. — Если ваша рабочая динамика приблизится ещё хотя бы на пару сантиметров, мне придётся открыть на неё отдельную папку и назначить ответственного за наблюдение. Джиа резко отодвинулась от Тэхёна, будто это он сам незаметно подтолкнул её к нарушению офисной дисциплины. Тэхён, наоборот, не двинулся с места и только лениво поднял руку. — Я готов сотрудничать со следствием, если папка будет называться красиво. Например, “дело о взаимном отрицании”. — Папка будет называться “как выгнать Ким Тэхёна из агентства и наконец начать работать”, — сухо ответил Дохён, но уголок его губ всё же дёрнулся. Джиа хотела сказать что-то колкое, но в этот момент на общий экран в переговорной вывели новый материал, и вся лёгкость, которая висела между ними последние минуты, стала быстро исчезать. На стол легла папка с пометкой срочно. Несколько влиятельных людей за последние недели стали жертвами странного шантажа. Сначала это выглядело как отдельные скандалы: владелец строительной компании вдруг публично признался в старом подлоге, хотя всю жизнь всё отрицал; популярная блогерша на прямом эфире слила переписку собственной подруги, а потом плакала и говорила, что её заставили; молодой политик перевёл крупную сумму в фонд, связанный с его конкурентом, после чего исчез почти на сутки; наследник богатой семьи подставил партнёра, чтобы скрыть какой-то старый секрет своего отца. На первый взгляд всё разное. Разные люди, разные районы, разные последствия. Но в конце каждого слива в сети появлялась одна и та же маленькая чёрная картинка. Белая кошачья улыбка и три буквы: CAT. Джиа почувствовала, как холод проходит по спине быстрее, чем мысль. Перед глазами сразу всплыла та самая карточка из дела Джунсо. Чёрная, маленькая, почти пустая, будто кто-то специально оставил не доказательство, а подпись. Она повернулась к Тэхёну не сразу. Сначала дала себе секунду, потому что уже знала: его лицо нужно смотреть внимательно именно в первые мгновения. Он всё же улыбался, но не так. Улыбка была на месте, а вот глаза — нет. Они стали темнее, тише, будто за секунду отодвинулись куда-то внутрь. Он снова попытался вернуть привычный вид человека, которого вообще ничем нельзя удивить, но Джиа уже слишком хорошо знала эту уловку. — Ты знал, что это не закончилось на Джунсо. Тэхён посмотрел на неё медленно, без прежней лёгкости. Пару секунд он молчал, и это молчание сказало больше, чем любая его шутка. — Я знал, что в Сеуле редко бывает только один слой грязи. Это разные вещи. — Нет, это не разные вещи. Ты видел ту карточку два месяца назад и понял намного больше, чем сказал мне. А теперь у нас люди, которых шантажируют, публичные сливы, чужие жизни летят в мусор, и снова этот знак. Так что либо ты сейчас говоришь прямо, либо твой испытательный срок заканчивается раньше, чем ты успеешь украсть из шкафчика ещё один пакет кофе. — Я не крал кофе. Я тестировал гостеприимство агентства. — Тэхён. Он усмехнулся, но эта попытка спрятаться за привычный тон вышла слабее обычного. Джиа это видела, и именно поэтому ей стало больнее. Раньше он скрывал от неё вещи, потому что они были чужими людьми. Сейчас между ними уже было слишком много всего: ночные улицы, спасённый Джунсо, поцелуй в переулке, два месяца странной близости без названия, кофе, ссоры, его рука слишком рядом с её рукой. Теперь его молчание не было просто привычкой. Оно ощущалось как шаг назад. — Если ты хочешь работать со мной, перестань выбирать, какие куски правды мне можно доверить. Я не прошу рассказать мне все твои тайны из красивой тёмной биографии, но это дело. И если ты снова знаешь что-то важное и молчишь, то ты ставишь под риск не только себя. Он долго смотрел на неё, и впервые за утро между ними не было флирта. Только напряжение, которое уже не грело, а давило. Потом Тэхён опустил взгляд на чёрную картинку с кошачьей улыбкой и тихо выдохнул. — Cat — это не просто подпись. В серых кругах так называли человека, который умел находить слабости людей и делать из них поводок. Не грубо, без грязных угроз в тёмном переулке. Он не ломает дверь. Он оставляет её открытой и ждёт, когда человек сам войдёт, потому что ему стыдно, страшно или слишком хочется спасти свою красивую жизнь. Джиа медленно села на край стула. Дохён молчал, но слушал внимательно. Коллеги тоже притихли, и даже принтер, как назло, перестал издавать свои предсмертные звуки. — У него есть имя? — Мин Юнги. Имя прозвучало спокойно, но Джиа услышала, как у Тэхёна изменился голос. Не дрогнул, нет. Просто стал суше, осторожнее, будто каждое слово он доставал из места, куда обычно никого не пускал. — Мы пересекались раньше, данным давно. Тогда всё было не так красиво упаковано, как сейчас. Доступы, списки гостей, слухи, чужие секреты, фальшивые возможности для людей, которым хотелось казаться выше, чем они есть. Я крутился на улице, продавал мелочь, находил обходные двери, слушал разговоры. Юнги всегда смотрел выше. Ему были неинтересны браслеты и случайные богачи, которые хотят пройти в клуб. Он видел не двери, а людей, которые готовы отдать всё, лишь бы никто не узнал, что они прячут за ними. Джиа смотрела на него и понимала: это не просто рассказ про прошлое. Это то, о чём он не хотел говорить вообще никогда. Он не оправдывался, не делал из себя жертву, не просил понять. Просто впервые не прятал каждую фразу под красивой насмешкой. — Поговаривали, будто он закончил. Он исчез из старой сети, потом открыл арт-пространство и закрытый lounge. Теперь у него красивое место, дорогие напитки, выставки для людей, которым хочется чувствовать себя умными после второго бокала, приватные комнаты, музыка, связи. Все говорят, что он стал честным владельцем культурного пространства. Прямо чудо перевоспитания, можно ставить свечку перед налоговой. — А ты в это не веришь. Тэхён поднял на неё взгляд. Улыбка вернулась, но теперь она была острой, почти неприятной. — Люди вроде Юнги не заканчивают. Они просто меняют освещение. Джиа почему-то стало тихо внутри. Она поняла, что именно в Юнги его так злит. Не только преступления, не только шантаж. Тэхён смотрел на него как на чужое зеркало, в котором отражалась версия самого Тэхёна без границ, без смешных отговорок, без этого странного кодекса, который он так старательно прятал. Юнги тоже умел улыбаться, тоже умел читать людей, тоже знал, куда нажать, чтобы человек сам сделал нужный шаг. Только Тэхён, при всей своей лжи, всё ещё возвращался за теми, кого мог бросить. А Юнги, похоже, считал людей нитками, которых можно красиво намотать на пальцы. Джиа встала и подошла к нему ближе, не для флирта, но близость всё равно сработала, как всегда. Тэхён заметил её шаг, опустил взгляд на её лицо, и в этом взгляде промелькнуло что-то живое, усталое, почти уязвимое. Она говорила тише, чтобы это не звучало как допрос при всех. — Ты не он. Он усмехнулся, но уже без удовольствия. — Ты слишком быстро делаешь выводы, детектив честные-глазки. Обычно ты хотя бы три раза угрожаешь отчётом перед тем, как решить, что человек не совсем безнадёжен. — Я не сказала, что ты не безнадёжен. Я сказала, что ты не он. Это разные уровни сомнительного комплимента. — Осторожнее. Ещё немного, и я решу, что ты пытаешься меня поддержать. С твоей стороны это почти интимнее, чем тот поцелуй в переулке. — Если ты сейчас используешь наш разговор о шантажисте, чтобы снова вывести меня из равновесия, я лично попрошу Дохёна продлить твой испытательный срок до пенсии. — Значит, ты всё-таки планируешь, что я задержусь надолго? Она замолчала на секунду, и этого было достаточно. Тэхён сразу поймал паузу, мягко улыбнулся и наклонился чуть ближе, уже снова возвращая между ними тот жар, который они оба постоянно делали вид, что не замечают. — Вот видишь. Я задаю простой вопрос, а у тебя уже лицо человека, который нашёл улику против собственного сердца. — У моего сердца нет улик, потому что оно умнее, чем некоторые аферисты, которые слишком близко стоят в рабочее время. — Тогда передай ему, что некоторые аферисты уже давно на испытательном сроке не только в агентстве. Джиа почувствовала, как воздух между ними стал слишком плотным для офиса, отчётов и дела с шантажом. Она хотела ответить резко, но Дохён откашлялся так выразительно, что оба повернули головы. — Простите, что мешаю вашему почти официальному признанию, но у нас тут человек с кошачьей улыбкой рушит жизни влиятельных людей. Может, вернёмся к преступлениям, пока я не начал выставлять счёт за использование переговорной как места личной драмы? Тэхён медленно отступил, но не убрал взгляд с Джиа сразу. — Как скажете, начальник. Но для протокола: личная драма иногда помогает расследованию. Джиа взяла папку с материалами и прижала к себе, чтобы руки были заняты и не выдали лишнего. — Для протокола: если ты ещё раз назовёшь это признанием, я сделаю вид, что не слышала часть, где ты вообще умеешь быть полезным. Тэхён улыбнулся уже почти по-настоящему, но когда его взгляд снова упал на знак CAT, эта улыбка стала тише. Джиа увидела это и поняла: дело только началось, а Юнги уже стоит между ними, даже не появившись в комнате. И если пару месяцев назад Сеул проверял её на смелость, то теперь, кажется, он собирался проверить их обоих на доверие.

***

К Cat’s Cradle они приехали ближе к вечеру, когда Сеул уже начал переодеваться из делового города в тот самый дорогой, гладкий и опасно красивый вариант себя, где свет в окнах становится мягче, машины — темнее, а люди у входов в закрытые места улыбаются так, будто у них в карманах лежат чужие секреты. Джиа вышла из машины первой, поправила край пиджака и подняла взгляд на здание. Снаружи арт-лаунж Юнги не выглядел как логово человека, который мог держать полгорода за горло компроматом. Это было слишком красивое место для такой грязи: узкий фасад из тёмного камня, матовая вывеска без лишнего блеска, стеклянная дверь, за которой двигался мягкий свет, и небольшая металлическая табличка с названием Cat’s Cradle, будто это не закрытое пространство для богатых людей с плохой совестью, а уютный клуб для тех, кто любит искусство, редкий виски и разговоры о жизни. Именно это и раздражало Джиа сильнее всего. У плохих мест, по её мнению, должен был быть хотя бы один честный признак плохого места. А тут всё выглядело так, будто зло наняло очень хорошего дизайнера интерьеров. Тэхён стоял рядом с ней, сунув руки в карманы, и впервые за долгое время почти не улыбался. Обычно перед закрытыми дверями он становился особенно живым: шутил, поддевал её, угадывал, кто врёт, кто купил себе статус, а кто слишком сильно старается выглядеть спокойным. Сейчас же он смотрел на вход так, будто видел не лаунж, а старый долг, который внезапно пришёл за ним в дорогом свитере и с хорошим вкусом. Джиа заметила это сразу. За эти два месяца она научилась читать его не идеально, конечно, потому что Тэхён был человеком, который мог соврать даже плечами, но достаточно хорошо, чтобы понять: ему не всё равно. Совсем не всё равно. — Ты выглядишь так, будто сейчас хочешь развернуться и сказать, что мы перепутали адрес. Если это твоя стратегия, то предупреждаю: она очень слабая, потому что вывеска прямо перед нами и называется так же подозрительно, как в материалах дела. — Моя стратегия сейчас — войти туда, сделать вид, что мне не хочется поджечь это место взглядом, и не дать тебе в первые пять минут спросить Юнги, сколько людей он морально разложил по полочкам за последние годы. — Ты говоришь так, будто я вообще не умею вести вежливые разговоры. — Джиа, твоя версия вежливого разговора звучит как допрос, который надел чистую рубашку и очень старается не испачкаться. — Зато моя версия вежливого разговора обычно не включает фальшивые имена, сомнительные знакомства и твою руку у меня на талии под предлогом легенды. Тэхён наконец повернулся к ней, и уголок его губ слегка дрогнул. Не совсем улыбка, скорее привычка спасаться от слишком серьёзных вещей через флирт. — Если ты скучаешь по моей руке на своей талии, детектив честные-глазки, могла бы сказать прямо. Я бы не стал осуждать, только немного гордился бы прогрессом. — Я не скучаю. Я привожу пример твоих методов, которые, между прочим, всё ещё раздражают меня на профессиональном и личном уровне. — Личный уровень звучит особенно приятно. Значит, я всё-таки поднялся выше отчётов, холодного кофе и угроз сдать меня Дохёну. Она хотела ответить быстро и жёстко, но не успела, потому что дверь открылась изнутри. Их встретил администратор в чёрной рубашке, слишком спокойный, слишком выученный, с тем выражением лица, которое обычно бывает у людей, которые привыкли решать, кому можно войти, а кому лучше остаться на улице со своей самооценкой. Тэхён назвал своё имя без привычной ленивой игры. Просто сказал, и этого хватило. Администратор слегка изменился в лице, будто имя Ким Тэхёна в этом месте было не просто именем, а паролем к неприятным воспоминаниям, после чего пропустил их внутрь. Внутри Cat’s Cradle оказался ещё хуже, чем Джиа представляла. Хуже именно потому, что был красивым. Высокие потолки, мягкие диваны цвета тёплого серого камня, картины на стенах, которые сначала казались абстрактными, а потом начинали нервировать своими тонкими линиями, похожими на нитки. В центре зала стояла странная инсталляция из прозрачных подвесных пластин, на которых отражались лица гостей, ломались и складывались в новые выражения. Где-то сбоку была небольшая сцена для живой музыки, бар светился янтарным светом, в приватные комнаты вели узкие коридоры, и люди вокруг действительно выглядели расслабленными. Только глаза у них были не расслабленные. Каждый кого-то оценивал, проверял, вспоминал, что о ком знает, и выбирал, какую улыбку надеть. — Я уже ненавижу это место, — тихо сказала Джиа, стараясь не выглядеть так, будто ей хочется сразу открыть папку и начать прикреплять доказательства к стене. — Хорошо. Значит, у тебя здоровые инстинкты. Главное — не показывай это так ярко, а то Юнги решит, что ты пришла не расследовать, а честно страдать в его интерьере. — Ты сегодня удивительно мало шутишь. Мне почти некомфортно, будто ты оставил половину личности в машине. — Не переживай. Вторая половина всё ещё рядом и всё ещё считает, что ты слишком красиво злишься для человека на работе. Она медленно повернула голову, и он, конечно, улыбнулся уже чуть заметнее. Но улыбка не успела задержаться. Из дальнего прохода вышел Юнги. Он совершенно не выглядел так, как должны выглядеть люди, которые управляют чужими страхами. На нём был свободный дорогой свитер мягкого серого оттенка, чёрные брюки, волосы лежали спокойно, без нарочитой укладки, лицо казалось сонным и почти домашним. Он шёл неторопливо, мягко, как человек, которому не нужно доказывать свою власть движениями. В нём правда было что-то кошачье: не мультяшное, не милое в лоб, а именно пластичное, тихое, ленивое на вид. Он мог бы сидеть в углу с чашкой чая и выглядеть самым безобидным человеком в комнате, если бы не глаза. Они были спокойными, но слишком ясными. Такими, будто он не смотрел на людей, а сразу раскладывал их на слабые места, привычки и возможную пользу. Юнги улыбнулся первым. — Ким Тэхён. Слышал, ты теперь почти честный. Это правда или новая легенда для красивой девушки? Голос у него был тихий, ровный, даже приятный. Но Джиа почувствовала, как Тэхён рядом напрягся всем телом. Не внешне, он не сделал резкого движения, не сжал кулаки, не шагнул вперёд. Просто воздух возле него изменился, и Джиа впервые увидела его злым не шумно, не через сарказм, а как-то холодно, глубоко. Так, будто Юнги одним обращением задел место, к которому никого нельзя было подпускать. — А ты теперь владелец культурного пространства. Сеул правда умеет шутить жестоко. Юнги тихо рассмеялся, и смех у него вышел почти ласковым, будто он услышал не оскорбление, а старую шутку друга. — Я правда скучал по тебе. Серьёзно. В этом городе стало слишком много людей, которые врут плохо, а потом обижаются, когда им не верят. Старый друг с хорошими привычками всегда освежает вечер. — Не называй меня старым другом, Юнги. У нас с тобой слишком грязная история для такого уютного слова. — Вот видишь, ты всё ещё умеешь портить красивые формулировки. Я думал, новая жизнь сделала тебя мягче. — Новая жизнь просто научила меня не пить чай с теми, кто кладёт туда чужие слабости вместо сахара. Джиа молча переводила взгляд с одного на другого и понимала, что видит Тэхёна таким впервые. Обычно он раздражал, флиртовал, улыбался, уходил от прямых углов, превращал любой серьёзный разговор в игру. Сейчас игры не было. Даже когда он шутил, шутки звучали как тонкая проволока между ними. Юнги же, наоборот, выглядел почти довольным. Он будто наслаждался тем, что может достать из Тэхёна не привычную лисью улыбку, а что-то злое и настоящее. Потом Юнги посмотрел на Джиа. Не нагло, не долго, но так точно, что ей захотелось выпрямиться сильнее. Он улыбнулся ей мягко, почти мило, и эта мягкость почему-то не успокаивала, а настораживала. — Пак Джиа. Детектив, из-за которой наш дорогой Тэхён начал появляться в местах с документами, кофе из автомата и людьми, которые верят в отчёты. Признаюсь, мне было любопытно, как выглядит человек, способный заставить его возвращаться. — Если вы надеялись увидеть что-то редкое, боюсь, разочарую. Я просто задаю вопросы и не люблю, когда на них красиво не отвечают. — Напротив, это очень редкое качество. Большинство людей задают вопросы только до тех пор, пока не понимают, что ответ может испортить им жизнь. Вы, кажется, из тех, кто всё равно открывает дверь. — А вы из тех, кто стоит за ней и делает вид, что просто любит интерьер? Юнги улыбнулся шире, и Джиа увидела, как Тэхён на секунду повернул к ней голову. В его взгляде было предупреждение. Не “замолчи”. Скорее “осторожнее, он именно этого и ждёт”. Но Джиа не отвела глаз от Юнги, потому что ей нужно было понять, как он работает. Не по рассказам. Не по слухам. Вживую. — Теперь я понимаю, почему она тебе нравится, — сказал Юнги, не глядя на Тэхёна, но обращаясь к нему. — У неё неудобная честность. Ты всегда выбирал людей, которые могли смотреть на тебя так, будто ещё не решили, спасать тебя или сдать с доказательствами. — Она не предмет для твоего анализа. — Конечно, прости. Просто старые привычки. Я вижу нити, даже когда меня не просят. У каждого человека есть точка, за которую его можно потянуть. Кто-то приносит её сам, кто-то прячет под гордостью, кто-то называет это любовью, кто-то — принципами. — Вы говорите так, будто люди для вас не люди, а набор рычагов, — сказала Джиа, и сама услышала, как голос стал жестче. Юнги чуть наклонил голову, как кот, которому показали занятную игрушку. — Люди сами приносят мне свои слабости. Я только красиво их раскладываю. В комнате словно стало прохладнее. Не потому что он сказал это громко. Наоборот, слишком спокойно. Так обычно говорят о простых вещах: о погоде, о картинах, о выборе напитка. Джиа почувствовала неприятный холод под рёбрами. Перед ней стоял человек, который не выглядел чудовищем, и именно поэтому становилось хуже. Он не кричал. Не давил. Не нуждался в этом. Он просто объяснял свою жестокость как эстетику. Юнги предложил им выпить. Тэхён отказался за них обоих раньше, чем Джиа успела открыть рот. Это тоже не укрылось от Юнги. — Ты всё ещё отвечаешь за людей быстрее, чем они сами успевают решить. Забавно, раньше ты говорил, что привязанность делает людей слабее. — А ты раньше говорил, что закончил с грязными делами. Получается, мы оба сказали много глупостей. Они ушли оттуда без прямого признания Юнги, без доказательств, без возможности сразу предъявить ему что-то конкретное. И всё же Джиа вышла из Cat’s Cradle с ощущением, будто по её мыслям прошлись чистыми пальцами и оставили на них чужой запах. Он ни разу не повысил голос, ни разу не сказал угрозу прямо, но после разговора с ним хотелось проверить телефон, сумку, память и собственные решения. Тэхён молчал почти до машины. Джиа тоже молчала, пока не поняла, что это молчание становится опаснее разговора. — Ты был другим рядом с ним. — Поздравляю, ты познакомилась с человеком, который умеет доставать из людей худшую версию быстрее, чем бармен там делает коктейли. — Нет. Он не достал из тебя худшую версию. Он достал злость. Это не одно и то же. Тэхён посмотрел на неё, и на секунду в его лице мелькнуло что-то почти благодарное. Но он быстро спрятал это за привычной усмешкой, как будто испугался, что она успеет заметить слишком много. — Осторожно, детектив честные-глазки. Ты сейчас защищаешь мою душу, а мы с ней не согласовывали такой уровень близости. — Я защищаю здравый смысл. С твоей душой я бы пока не связывалась, там, подозреваю, очень плохая навигация. — Если захочешь, могу провести экскурсию. Для тебя, возможно, даже без фальшивых пропусков. Она фыркнула, но улыбка всё равно сорвалась. И именно в этот момент к ним подошёл молодой мужчина из лаунжа — высокий, дорого одетый, с лицом человека, который привык, что ему отвечают быстро. Он представился помощником одного из гостей и сказал, что видел Джиа в агентских материалах, а потом слишком долго задержал взгляд на её шее, на лице, на губах. Тэхён ничего не сказал сразу, просто оказался рядом. Ближе, чем секунду назад. Его ладонь легла Джиа на спину так спокойно, будто он имел на это полное право, и мужчина сразу заметил этот жест. — Если вы хотите что-то сообщить по делу, говорите. Если просто решили потренировать зрительный контакт, выбрали плохой вечер. Голос Тэхёна был мягким, но улыбка на этот раз совсем не добрая. Мужчина быстро сбавил уверенность, пробормотал, что позже свяжется через агентство, и ушёл. Джиа подождала, пока он скроется за дверью, а потом медленно повернулась к Тэхёну. — И что же это было? Ревность? — Я контролировал безопасность свидетеля. — Свидетель смотрел не на дело, а на мою шею. — Вот именно. Очень подозрительное поведение. — А твоя рука у меня на спине — это тоже часть контроля? Он не убрал руку сразу. Наоборот, большим пальцем едва заметно коснулся ткани её пиджака, и от этого простого движения у неё предательски перехватило дыхание. — Если скажу, что да, ты поверишь? — Нет. — Тогда зачем спрашиваешь? Джиа посмотрела на него, на его почти спокойное лицо, на глаза, в которых ревность пряталась хуже, чем ему казалось, и вдруг поняла: Юнги был прав в одном. Слабости люди правда иногда приносили сами. Только в отличие от Юнги, Тэхён держал её не как рычаг и не как поводок. Он просто стоял рядом так, будто не умел сказать вслух, что ему страшно её потерять, поэтому выбирал самый привычный способ — шутить, флиртовать и делать вид, что всё под контролем. — Мы должны понять, как он заставляет людей подставлять друг друга, — сказала она уже тише, возвращаясь к делу, потому что от их близости мысли начинали сбиваться. — И почему ты так быстро понял его схему. Тэхён убрал руку, но в сторону не отошёл. — Потому что она простая. Один человек боится за свой секрет. Чтобы спасти себя, сдаёт другого. Второй получает угрозу и сдаёт третьего. Юнги не толкает домино, он просто ставит людей так, чтобы они сами падали в нужную сторону. Джиа посмотрела на него внимательнее. Он понял это слишком быстро, будто схема была не чужой конструкцией, а языком, который он всё ещё помнил. Тревога шевельнулась внутри почти незаметно, но Тэхён заметил её взгляд. И сразу стал холоднее. — Не смотри на меня так. — Как? — Как будто только что вспомнила, что я тоже умею врать. Она не ответила сразу. И это молчание оказалось неудачным ответом. Тэхён усмехнулся, но в этот раз улыбка ударила не по ней, а будто по нему самому. — Понял. Юнги начал работать быстрее, чем я думал. — Я не сказала, что ты такой же. — Нет. Ты просто подумала, что я знаю его методы слишком хорошо. Иногда твои честные глаза очень громкие, Джиа. Ей стало стыдно, но вместе со стыдом осталась тревога. Она не хотела думать о нём так, правда не хотела. Но Юнги оказался слишком похож на тёмную версию того, чем Тэхён мог бы стать, если бы однажды решил, что возвращаться за людьми больше невыгодно. И от этой мысли ей стало страшнее, чем от самого Cat’s Cradle. Тэхён отвернулся к дороге, и между ними впервые за долгое время появилась дистанция, которую никто не назвал шуткой.

***

После Cat’s Cradle Джиа будто начала слышать в Сеуле лишние звуки. Раньше ночной город был для неё шумным, живым, иногда опасным, но всё же понятным: машины, шаги, разговоры, двери, которые открывались не для всех, и люди, которые врали по разным причинам. Теперь к этому добавилось что-то другое — ощущение тонкой нити, которую кто-то невидимый протянул через несколько чужих жизней и терпеливо дёргал, проверяя, кто первым сорвётся. Материалы дела разрастались на её столе, как пятно от кофе на важном документе: один шантажированный бизнесмен подставил партнёра, тот передал компромат на блогершу, блогерша вышла в прямой эфир с чужими переписками, а дальше цепочка уходила в такие фамилии и счета, что даже Дохён несколько раз молча снимал очки и тёр переносицу. Тэхён сидел рядом, перебирал распечатки, слишком быстро понимал, где человек испугался, где соврал, где попытался спасти себя за чужой счёт, и чем быстрее он всё это считывал, тем сильнее у Джиа внутри росло неприятное чувство, за которое ей было стыдно. Она не хотела сравнивать его с Юнги. Не хотела вообще допускать эту мысль. Но Юнги сделал самое гадкое: он не сказал ей ничего прямо, он просто оставил в голове сомнение, которое теперь шевелилось каждый раз, когда Тэхён легко угадывал чужую слабость. Тэхён это замечал. Он замечал, когда она задерживала взгляд на его лице чуть дольше, чем обычно, когда не спорила сразу после его шутки, когда принимала кофе из его рук, но словно на секунду думала, зачем он его принёс. И от этого между ними появлялась новая тишина, очень тонкая, почти незаметная для других, но для них обоих болезненная. Они всё ещё флиртовали. Он всё ещё мог наклониться к ней и сказать, что её серьёзное лицо сейчас нарушает несколько законов против мужского спокойствия. Она всё ещё могла ответить, что его спокойствие давно нужно сдать на экспертизу. Но теперь после каждой такой перепалки оставался маленький привкус недосказанности, будто они оба ходили вокруг вопроса, который никто не решался задать: а что будет, если однажды его умение врать окажется сильнее желания вернуться? Вечером, когда агентство почти опустело, на телефон Джиа пришло сообщение с неизвестного номера. Она сидела за своим столом, пыталась связать три имени в одну понятную схему и уже собиралась попросить Тэхёна посмотреть на одну странную транзакцию, но его рядом не было. Он ушёл почти час назад, сказал, что проверит старый контакт и вернётся быстро, но не объяснил подробнее. Ещё пару месяцев назад она бы закатила глаза и решила, что он просто исчез в своей обычной манере. Сейчас отсутствие объяснений почему-то резануло сильнее. Сообщение было коротким. “Если хочешь знать, кому он на самом деле помогает, приезжай к старому переулку за рынком Сонхва. Одна. Через двадцать минут. И не говори ему.” Джиа перечитала текст несколько раз. Первым желанием было сразу позвонить Тэхёну и спросить, что за бред. Вторым — показать Дохёну. Третьим — удалить сообщение и не играть по чужим правилам, потому что она прекрасно понимала, как работают ловушки. Но именно последняя строчка ударила в то место, которое Юнги уже успел надломить. “Не говори ему”. Если бы это было что-то пустое, зачем предупреждать? Если бы Тэхён действительно был чист, почему он уже час не отвечал на короткое сообщение “ты где?” и почему с утра, когда речь заходила о старых людях Юнги, его лицо становилось таким закрытым? Она ненавидела себя за то, что поехала. Ненавидела уже в такси, пока смотрела в окно на мокрые улицы, на людей у переходов, на витрины, где свет был слишком тёплым для её состояния. Она убеждала себя, что это не недоверие6 ùто проверка6 детективная работа. Нельзя строить дело на чувствах, даже если эти чувства давно начали мешать ей спать спокойно. Но чем ближе машина подъезжала к району Сонхва, тем хуже становилось в груди. Потому что если там ничего не окажется, она будет виновата перед Тэхёном за своё сомнение. А если окажется… Она не договорила эту мысль даже внутри себя. Переулок был узким, со старой кирпичной стеной и слабым жёлтым фонарём, который делал всё вокруг похожим на запись с плохой камеры наблюдения. Джиа вышла из такси раньше, чем нужно, дошла пешком и остановилась за углом, услышав голоса. Один голос был чужой, низкий, нервный. Второй она узнала сразу. Тэхён стоял у стены, в тёмной куртке, с руками в карманах, и перед ним был мужчина, которого Джиа видела на фотографии из материалов Cat’s Cradle — один из помощников Юнги, тот самый, что слишком внимательно смотрел на неё возле лаунжа. У мужчины в руке был маленький конверт. У Тэхёна — флешка. Джиа почувствовала, как всё внутри стало очень тихим. — Юнги сказал, что ты затянешь, — бросил мужчина, оглядываясь. — Он вообще любит делать вид, что люди меняются, но на тебя, кажется, не очень рассчитывал. — Юнги любит делать вид, что у него есть чувство юмора. Это не значит, что нужно верить каждой его трагедии в дорогом свитере. — Данные там? Тэхён протянул флешку. Джиа вцепилась пальцами в край стены так сильно, что ногти больно упёрлись в кирпич. Она не слышала всего, только куски, но их хватало, чтобы каждая секунда становилась хуже. — Там всё, что нужно, чтобы он отстал на время. И передай ему, что если он полезет к ней напрямую, я перестану быть вежливым. — Он уже понял, что она для тебя не просто девочка с блокнотом. — Она ничего не узнает. Главное, чтобы Джиа не полезла дальше. Фраза упала очень просто. Без грома, без музыки, без красивого драматичного жеста. Просто слова в тёмном переулке. Но Джиа вдруг почувствовала их так, будто её ударили не по лицу, а куда-то глубже, в то место, которое она сама открыла, когда начала верить ему. “Она ничего не узнает”. Значит, Юнги был прав? Значит, вся эта почти-нежность, кофе, флирт у её стола, его рука на спине, его возвращение в переулке — всё это могло быть только удобной формой лжи? Или не всё, что ещё хуже. Может быть, он правда хотел её защитить, правда возвращался, правда смотрел на неё иначе, но всё равно в конце выбрал старую дорогу, потому что так проще. Потому что он умел. Потому что она сама видела, как быстро он понимает чужие слабости. Джиа ушла, не дослушав. Она почти не помнила, как вернулась к агентству. В голове было слишком шумно, хотя вокруг было обычное позднее время: редкие машины, закрывающиеся кафе, телефон, который вибрировал в кармане. Тэхён звонил один раз, второй, третий. Она не взяла не потому что не хотела услышать объяснение, а потому что боялась, что он объяснит слишком хорошо. Он умел объяснять, умел улыбаться так, что даже ложь начинала выглядеть как забота. Когда он появился у агентства через час, она уже сидела в переговорной одна. Свет был включён только над столом, перед ней лежали материалы дела, но она не читала. Тэхён вошёл быстро, без своей обычной ленивой походки, и остановился, увидев её лицо. Он сразу понял: что-то случилось. — Джиа, ты не брала трубку. Я был у одного контакта, и там всё сложнее, чем мы думали. Юнги уже двигается к следующему человеку, но я нашёл способ выиграть нам немного времени. — Через флешку? Он замолчал, не надолго, но для неё этого хватило. Тэхён медленно закрыл дверь за собой, и в его лице больше не было ни флирта, ни лёгкости. — Где ты была? — Забавно. Я тоже хотела спросить тебя об этом, но, кажется, уже получила достаточно ответа издалека. — Ты видела встречу. — Я видела, как ты передал человеку Юнги флешку. Я слышала, как ты сказал, что я ничего не узнаю. И знаешь, что самое неприятное? Я даже не сразу удивилась. Мне стало больно не потому, что ты мог соврать. Мне стало больно потому, что часть меня сразу подумала: конечно. Он умеет, он всегда умел. Тэхён будто сдержал дыхание. В обычной ситуации он бы сказал что-то едкое, спрятался бы за улыбку, вывернул бы разговор так, чтобы она разозлилась и перестала видеть, что он задет. Но сейчас он стоял перед ней слишком тихо. И именно это стало ещё больнее. — Это была фальшивая флешка. Я передал им пустую копию с мусором, чтобы они решили, что получили то, что хотели. Мне нужно было время, чтобы отправить Дохёну адрес следующего узла и понять, насколько близко Юнги подошёл к тебе. Фраза была не про предательство. Я хотел, чтобы ты не полезла туда одна, пока я не разберусь, как тебя вытащить из его поля зрения. — А сказать мне ты не мог? — Если бы я сказал, ты бы пошла со мной. — Да. Потому что мы, кажется, работаем вместе, Тэхён. Или это тоже только удобная легенда, пока я не мешаю тебе решать всё самому? — Я пытался защитить тебя. — А я просила тебя решать за меня, от какой правды меня нужно защитить? Он провёл рукой по лицу, и Джиа впервые увидела, что он не знает, куда деть злость. Не на неё. На себя, на Юнги, на ситуацию, на то, что она сейчас смотрит именно так — не ненавидит, а сомневается. Для Тэхёна это, кажется, было хуже. — Значит, Юнги уже почти выиграл. Он сказал это тихо. Не как обвинение. Как факт, который ему самому больно признавать. Джиа сжала губы, потому что в груди всё дрогнуло, но она не позволила себе смягчиться сразу. Она была слишком уставшей, слишком испуганной, слишком обиженной. — Может быть, он просто показал мне то, на что я боялась смотреть. Тэхён посмотрел на неё так, будто она всё-таки ударила. Без руки, без крика, просто словами, которые попали туда, где у него точно не было защиты. Он кивнул один раз, коротко, почти незаметно. — Тогда будь осторожна с тем, что он покажет следующим. Он ушёл не хлопнув дверью. И это было почему-то хуже. После него в переговорной осталась такая тишина, что Джиа услышала, как где-то в коридоре щёлкнул автомат с водой. Она просидела ещё десять минут, потом поднялась и, вместо того чтобы позвать Дохёна или поехать домой, открыла новое сообщение, пришедшее с того же неизвестного номера. “Хочешь настоящие доказательства? Приватный зал Cat’s Cradle. Вход через служебную дверь. Сейчас. Одна.” На этот раз она почти не колебалась. И именно поэтому ловушка сработала.

***

Юнги ждал её не в тёмном подвале и не среди людей с оружием. Он сидел в мягком кресле в приватном зале Cat’s Cradle, перед ним стоял маленький столик, чашка чая, тонкая папка и лампа, дающая тёплый свет. Всё выглядело так спокойно, что Джиа на секунду стало страшнее, чем если бы на неё сразу направили пистолет. Дверь за её спиной закрылась мягко, почти бесшумно. — Пак Джиа, — сказал Юнги с лёгкой улыбкой. — Вы всё-таки пришли одна. Я почти расстроился бы, если бы вы оказались менее предсказуемой. — Где доказательства? — Вот это мне в вас и нравится. Вы уже понимаете, что попали туда, куда вас привели специально, но всё равно начинаете с дела. Очень чистая привычка. Тэхён, наверное, из-за неё и держится рядом дольше, чем планировал. — Не произносите его имя так, будто вы имеете на него право. Юнги мягко улыбнулся, поднял чашку, сделал маленький глоток и только потом ответил. Он не торопился вообще и этим давил сильнее, чем грубостью. — Забавно. Ещё час назад вы были почти готовы поверить, что он вас предал, а теперь защищаете его имя от моего голоса. Люди удивительные, их доверие можно надломить одной фразой, но привязанность всё равно торчит из трещины, как упрямый сорняк. — Вы специально подстроили встречу в переулке. — Конечно. Но разве я заставлял вас уходить, не дослушав? Разве я заставлял вас вспоминать, кем он был? Нет, Джиа. Я только положил перед вами аккуратную версию боли. Вы сами решили, что она похожа на правду. Она хотела ответить резко, но внутри стало холодно от того, насколько спокойно он это говорил. Юнги не оправдывался, не играл в невиновного, не пытался выглядеть лучше. Он вообще не считал себя виноватым в том смысле, в котором нормальные люди понимают вину. — Тэхён и я похожи, — продолжил он, глядя на неё поверх чашки. — Он просто красивее врёт себе. Делает вид, что у него есть границы, что он не трогает слабых, что возвращается, потому что выбрал добро. Но правда проще, он возвращается туда, где ему больнее уйти. Это не мораль, это привязанность. Очень неудобная форма зависимости. — Вы говорите о людях так, будто никогда не любили никого по-настоящему. — А вы говорите о любви так, будто она делает людей лучше. Обычно она просто делает их управляемыми. Джиа сделала шаг назад, но за спиной уже стоял человек. Она не успела повернуться. Чужие руки резко схватили её за плечи. Она дёрнулась, попыталась ударить локтем, вывернуться, но их было двое, и всё произошло слишком быстро. Юнги даже не встал. Только поставил чашку на блюдце. — Не нужно так смотреть. Я не собираюсь ломать вас, Джиа. Ломать людей грубо — скучно. Вы мне нужны целой, и желательно всё ещё верящей, что Тэхён придёт. Ей заломили руки назад, и впервые страх стал не мыслью, а телом: боль в запястьях, резкий вдох, тяжесть чужой хватки, стук сердца в висках. Но хуже всего было не это. Хуже всего была мысль, которую Юнги, кажется, специально оставил ей напоследок. Если Тэхён придёт — значит, Юнги был прав. Она его слабость. Если не придёт — значит, права была она, когда усомнилась. Джиа не знала, сколько времени прошло после того, как её связали. В приватном зале Cat’s Cradle время вело себя неправильно: минуты не шли, а тянулись, будто кто-то размазал их по стенам вместе с мягким светом, дорогими тенями и этим ужасно спокойным запахом чая. Её запястья были стянуты за спиной, не до крови, но достаточно крепко, чтобы каждое лишнее движение напоминало: сейчас она не контролирует ситуацию. Это бесило сильнее страха. Страх тоже был, конечно, он сидел где-то под рёбрами, холодный и тяжёлый, но Джиа всё равно старалась держать спину ровно, подбородок выше, взгляд прямее. Только слёзы всё портили, они текли сами, тихо, без истерики, просто потому что тело уже не выдерживало давления, боли в руках, злости на себя и той мысли, которую Юнги так аккуратно засунул ей в голову: если Тэхён придёт — он его сломает; если не придёт — она сломается сама. Юнги стоял рядом не как человек, который взял заложницу. Вот это было самым мерзким, он не ходил туда-сюда, не кричал, не нервничал, не выглядел грязно или резко. Он выглядел почти красиво: мягкий свитер, спокойные руки, сонное лицо, тёмные глаза, в которых не было ни паники, ни злости. Пистолет в его ладони казался чужой вещью, будто кто-то случайно положил оружие в интерьер дорогого арт-лаунжа, и только когда холодный металл коснулся виска Джиа, весь этот красивый зал наконец показал своё настоящее лицо. Джиа вздрогнула, но не отвернулась. Она смотрела на дверь упрямо, слишком упрямо, потому что если он войдёт, она должна успеть посмотреть на него первой. Успеть сказать глазами, что ей страшно, но она держится. Успеть улыбнуться, пусть даже криво, пусть даже со слезами, чтобы он не сделал глупость только из-за того, что увидит её сломанной. — Ты очень стараешься выглядеть храброй, — сказал Юнги почти ласково, словно они обсуждали не пистолет, а картину на стене. — Это мило. Неэффективно, конечно, но мило. Тэхён всегда выбирал людей, которые слишком красиво сопротивляются очевидному. — Вы так много говорите о его выборах, будто он когда-то принадлежал вам, — ответила Джиа, и голос у неё дрогнул, но не развалился. — Может, именно это вас и бесит? Что он ушёл не потому, что испугался, а потому что однажды понял, насколько вы пустой внутри. Юнги улыбнулся, но не обиделся. Даже будто обрадовался, как человек, которому наконец дали интересную реплику. — Пустой человек не умеет управлять полным залом чужих страхов, Джиа. Пустые люди шумят, просят внимания, бросаются громкими словами. А я просто слушаю. Люди сами рассказывают, чего боятся. Деньги, репутация, семья, любовь, прошлое. Всё так просто, что иногда даже скучно. — Тогда почему вы не скучаете где-нибудь подальше от нас? — Потому что Тэхён заставил меня вспомнить старую привычку. Мне всегда нравилось смотреть, как лисы думают, что стали домашними. Дверь открылась тихо, но Джиа услышала это так ясно, будто в комнате что-то разбилось. Тэхён вошёл один. Без Дохёна, без полиции, без поддержки. В чёрной куртке, с бледным лицом и глазами, которые сразу нашли её. Не Юнги, не пистолет, не охранников по бокам. Её. И в этот момент Джиа увидела то, чего не видела никогда: страх на его лице. Настоящий, голый, без красивой улыбки, без лисьей маски, без фразы, которая могла бы всё прикрыть. Он остановился, и у него на секунду напряглась челюсть так сильно, будто он физически удерживал себя от резкого движения. Джиа попыталась улыбнуться, но получилось плохо. Губы дрогнули, слёзы снова скатились по щекам, но она всё равно смотрела на него, будто могла удержать его одним взглядом. — Не смотри так, — тихо сказал Тэхён, и это прозвучало почти не ей, а самому себе. — Пожалуйста, не смотри на меня так, будто я сейчас сделаю что-то умное. Я в таких ситуациях обычно очень плохо дружу с разумом. Юнги чуть прижал пистолет к виску Джиа, не грубо, но достаточно, чтобы Тэхён резко замолчал. Его глаза потемнели, дыхание стало глубже, и Джиа увидела, как он собирает себя по кускам. Медленно, больно, не потому что не боится, а потому что ему нельзя показать, насколько боится. — Ким Тэхён, — Юнги произнёс его имя с тёплой улыбкой, будто встречал старого друга за ужином. — Ты всё-таки пришёл. Даже без приглашения на чай. Признаюсь, я почти скучал по той версии тебя, которая не делала вид, что чужая безопасность важнее собственной свободы. — Если ты хотел увидеть меня, мог просто написать. Не обязательно было устраивать спектакль с оружием, связанными руками и своим любимым лицом “я выше всего этого, но всё равно главный псих в комнате”. — Ты всегда был хорош в этом, Тэхён. В словах, в дверях, в чужих слабостях, в быстрых решениях. Просто рядом с ней решил, что можно стать лучше. Очень трогательно, но очень глупо. И, как видишь, очень удобно для меня. — Отпусти её, Юнги. У нас с тобой старые проблемы, вот со мной их и решай. — Нет, старый друг. С тобой я уже разговаривал много раз. Ты всегда уходил, улыбался, выкручивался, оставлял за собой хвост из недосказанности. А сейчас у тебя наконец есть причина не уходить. Джиа почувствовала, как Тэхён смотрит на её связанные руки, на следы от верёвки, на мокрые щеки, и будто становится тише внутри. Не слабее, опаснее. Только эта опасность была не как у Юнги. У Юнги она была холодной, красивой, рассчитанной. У Тэхёна — живой, испуганной, почти отчаянной. — Что тебе нужно? Юнги улыбнулся шире, как будто именно этот вопрос и был целью всего вечера. — Доступ. Старые обходные каналы. Несколько имён, которые ты когда-то так аккуратно спрятал от системы. Мне нужно вскрыть одну сеть данных, переписать пару связей, убрать следы и построить новую цепочку. Ты умеешь это лучше большинства. Не притворяйся, что забыл, как работает грязный город. Тэхён усмехнулся, но даже Джиа услышала, насколько эта усмешка пустая. — А я-то думал, ты позвал меня ради ностальгии. Даже немного обидно, что я тебе нужен не как личность, а как старый инструмент. — Инструменты иногда становятся дорогими, если долго лежат без дела. Видишь, Джиа? Вот он настоящий. Когда нужно выбрать, он снова выберет ложь. Не потому что плохой. Потому что так легче. Джиа смотрела на Тэхёна сквозь слёзы и видела, как эта фраза ударила по нему. Он не отвёл взгляда, но на секунду будто стал старше, усталее. Так, словно Юнги говорил словами, которые Тэхён сам когда-то боялся услышать. — Если я сделаю то, что ты хочешь, она уйдёт отсюда целой. — Она уйдёт отсюда целой, если ты не решишь внезапно стать героем. Герои утомляют. Они всегда ломают мебель, портят планы и думают, что громкость заменяет ум. — Я никогда не был героем. Спроси у неё, она ведёт список моих сомнительных качеств почти профессионально. Джиа поняла, что он играет. Не сразу, но поняла, по глазам, по тому, как он на секунду посмотрел не на неё, а на стол с ноутбуком, потом на камеру в углу, потом снова на Юнги. Он тянул время или пытался. Но от этого не становилось легче, потому что пистолет всё ещё был у её виска, а его руки, когда он подошёл к ноутбуку, дрожали едва заметно. Он боялся, и всё равно делал вид, что почти контролирует ситуацию. Юнги отступил от Джиа на шаг, но оружие не убрал. Двое его людей стояли у двери. Тэхён сел за ноутбук, положил пальцы на клавиатуру и начал что-то вводить. Джиа смотрела на его профиль и чувствовала, как внутри снова поднимается та же боль: а если он правда сейчас сдаётся? Если делает вид ради неё, но в итоге всё равно возвращается туда, откуда так долго пытался выбраться? Юнги будто почувствовал это. — Сложно верить человеку, когда ты уже видела, как легко он передаёт флешку в тёмном переулке, правда? Сомнение — самая честная реакция. Любовь всегда кричит, что нужно верить, а разум тихо спрашивает: “А почему именно ему?” Тэхён замер на долю секунды. Джиа подняла голову. Слёзы всё ещё текли, но голос вдруг стал твёрже, не громче, просто твёрже. — Он не ты. Юнги посмотрел на неё с почти нежной жалостью. — Все говорят так до первого удобного случая. — Нет. Ты не понимаешь. Он мог уйти и не один раз. Он правда мог оставить меня, дело, агентство, вообще всё. Это было бы в его стиле, в его старых привычках, в его красивых отговорках. Но он всегда возвращается. Тэхён медленно повернул голову к ней. И вот тут что-то в нём сломалось уже не от боли, а от её доверия. Джиа увидела это очень ясно: его глаза стали блестящими, губы чуть дрогнули, и впервые за весь вечер он не нашёл ни одной фразы, чтобы спрятаться. Просто смотрел на неё так, будто она сказала не слова, а вытащила его за руку из той версии себя, которую Юнги так старательно показывал. — Какая трогательная вера, — тихо сказал Юнги. — Почти жаль её портить. — Поздно, — ответил Тэхён так спокойно, что Джиа не сразу поняла смысл. В следующую секунду свет в приватном зале моргнул. На экране ноутбука вместо файлов появилась строка загрузки, потом несколько окон, потом сигнал подключения. Юнги резко посмотрел на экран, и впервые за всё время его лицо потеряло эту мягкую ленивую красоту. Не полностью, но достаточно. Он понял. — Что ты сделал? Тэхён поднялся медленно, держа руки на виду. — То, чему ты сам меня научил. Дал человеку увидеть то, что он хотел видеть, пока настоящая игра шла в другом месте. Дверь в зал распахнулась почти сразу. Дохён вошёл первым, за ним — люди агентства и полиция. Всё произошло не как в кино, без красивой драки и эффектного крика. Быстро, резко, профессионально. Людей Юнги взяли у двери, один попытался дёрнуться, но его тут же прижали к стене. Пистолет у виска Джиа исчез только через несколько страшных секунд, когда Юнги понял, что если двинется, проиграет уже не красиво, а глупо. Он медленно поднял руку с оружием и позволил забрать его. Даже сейчас он улыбался, но улыбка была тоньше. — Лис всё-таки выбрал поводок. Тэхён сделал шаг к Джиа, но остановился, пока полицейский окончательно не оттеснил Юнги. Ответил он тихо, но так, что услышали все рядом. — Нет. Просто впервые выбрал того, кто не держит его за горло. Юнги посмотрел на него долго, потом перевёл взгляд на Джиа. В его лице снова появилась почти милая усталость, будто он проиграл партию, но всё равно оценил хороший ход. — Береги его. Он хорошим быть не умеет долго. Джиа сглотнула, всё ещё чувствуя след холодного металла у виска, и заставила себя посмотреть прямо на него. — Тогда научится. Он раздражающе способный. Юнги тихо рассмеялся, когда его уводили. Никакой истерики, никаких угроз напоследок. Только этот мягкий, опасный смех человека, который даже проигрыш хотел оставить красивым. Но Джиа уже не смотрела на него. Она смотрела на Тэхёна, который наконец сорвался с места и подошёл к ней так быстро, будто всё это время держал себя на цепи. Он опустился перед ней на колени и начал развязывать верёвки, но пальцы у него дрожали. Джиа увидела это и снова расплакалась, хотя уже не хотела. Тэхён поднял на неё глаза, и в них было столько страха, что у неё внутри всё сжалось. — Я здесь, — прошептала она, пытаясь улыбнуться сквозь слёзы. — Тэхён, я здесь. Всё нормально. — Не говори “нормально”, когда у тебя руки связаны и ты плачешь. Я сейчас очень плохо переношу героические формулировки, детектив честные-глазки. Голос у него сорвался на последнем слове. И от этого Джиа поняла: его маска окончательно упала. Юнги проиграл не в тот момент, когда вошла полиция. Он проиграл тогда, когда Тэхён услышал, что она всё равно выбрала ему верить. Тэхён развязывал её руки так осторожно, будто верёвка была не на запястьях, а прямо вокруг его горла. Он пытался делать всё быстро, но пальцы слушались плохо, срывались с узла, цеплялись за жёсткий край ткани, дрожали так заметно, что Джиа, даже сквозь слёзы, успела это увидеть. И именно эта дрожь добила её сильнее, чем пистолет у виска, чем голос Юнги, чем весь этот ужасный зал с мягким светом и дорогими картинами. Потому что Тэхён всегда делал вид, что он неуязвимый. Что его можно злить, шантажировать, тянуть в расследования, обвинять, ловить на лжи, а он всё равно улыбнётся, скажет какую-нибудь наглую фразу и выйдет из любой ситуации так, будто заранее знал финал. А сейчас он не улыбался. Вообще. Даже уголки губ не пытались подняться. Он смотрел на её руки, на красные следы от верёвки, на мокрые дорожки слёз на щеках, и в его лице было столько страха, что Джиа вдруг поняла: всё это время он боялся не того, что Юнги победит. Он боялся, что не успеет. Когда верёвка наконец упала на пол, Джиа не сразу смогла пошевелить пальцами. Кисти болели, кожу саднило, плечи ныли от неудобного положения, и всё тело будто только сейчас вспомнило, что можно дрожать. Тэхён осторожно взял её ладони в свои, большим пальцем провёл по запястью, где остался красный след, и его лицо стало ещё темнее. Он поднял взгляд на неё, потом вдруг взял её лицо в ладони, очень бережно, почти боясь прикоснуться сильнее, чем нужно. Его пальцы были тёплыми, но напряжёнными. Он осматривал её так быстро и так внимательно, будто пытался за несколько секунд проверить всё, что могло быть не так: щёки, висок, губы, плечи, глаза. Джиа хотела сказать, что она в порядке, но голос не вышел сразу. Вместо этого она просто снова заплакала, уже не тихо, не сдержанно, а так, как плачут после того, как слишком долго держались на одном упрямстве. — Больно? Скажи мне честно, пожалуйста. Он тебя ударил? Голова кружится? Руки сильно болят? Джиа, посмотри на меня, не делай вид, что всё нормально, потому что я сейчас правда не выдержу твою героическую версию отчёта. — Я… я в порядке, — выдохнула она, хотя сама понимала, как глупо это звучит, когда слёзы всё ещё катятся по лицу, а руки дрожат даже в его ладонях. — Он не ударил меня. Просто… просто я очень испугалась, Тэхён. Я пыталась держаться, правда пыталась, но когда ты вошёл, я поняла, что если с тобой что-то случится из-за меня, я этого не переживу. Его лицо дрогнуло. Совсем чуть-чуть, но она заметила. Он потянул её к себе, и Джиа сама вцепилась в него так крепко, будто боялась, что если отпустит, его снова заберут куда-то в старую жизнь, к Юнги, к этим схемам, к чужим грязным дверям, где он слишком хорошо умел выживать. Тэхён обнял её обеими руками, прижал к груди, уткнулся лицом в её волосы и на несколько секунд просто замер. Не говорил, не шутил, только держал так сильно, что ей стало легче дышать. Вокруг всё ещё ходили люди, Дохён отдавал короткие распоряжения, полицейские выводили охрану Юнги, кто-то собирал ноутбук и документы, но для Джиа всё это стало далёким шумом. Настоящим был только Тэхён: его руки на её спине, его сбившееся дыхание, его сердце, которое билось быстро-быстро под её щекой. — Ты пропал, — сказала она в его куртку, почти сердито, но голос всё равно ломался. — Я думала, ты правда… Я видела тебя в переулке, слышала эти слова, потом ты ушёл из переговорной, потом я оказалась здесь, и всё стало таким мерзким, что я уже не понимала, чему верить. Я ненавижу это чувство. Ненавижу, когда меня заставляют сомневаться в человеке, которому я уже почти доверила самое важное. Тэхён крепче прижал её к себе, но потом всё-таки отстранился ровно настолько, чтобы снова видеть её лицо. Он большим пальцем стёр слезу с её щеки, но она тут же заплакала сильнее, потому что этот жест был слишком мягким для человека, который ещё недавно называл себя плохой идеей в красивой упаковке. — Я знаю. Я должен был сказать тебе раньше. Должен был объяснить, что флешка фальшивая, что я тяну время, что я уже отправил Дохёну адрес и попросил приехать без шума. Но если бы я сказал, если бы ты пошла со мной или хотя бы посмотрела на меня не так, как Юнги ожидал, он бы понял. Он всегда считывает чужие реакции быстрее, чем люди успевают их спрятать. Я не ушёл от тебя, Джиа. Я искал способ вернуться так, чтобы вытащить тебя живой. — Я ненавижу, что ты всегда делаешь всё так, будто у меня сердце должно выдержать твои гениальные планы. Ты исчезаешь, недоговариваешь, строишь схемы у себя в голове, а потом появляешься с лицом человека, который всё контролировал, хотя я в этот момент уже успеваю мысленно похоронить тебя, себя и свою способность нормально спать. Он выдохнул, почти болезненно, и впервые за весь вечер в его глазах мелькнула слабая, разбитая улыбка. Не насмешливая. Не защитная. Очень усталая. — Я тоже ненавижу. Особенно когда понимаю, что моё сердце вообще-то уже давно не моё, а ты обращаешься с ним так, будто оно всё ещё числится вещественным доказательством в твоём аккуратном деле. Джиа замерла. Не потому что не поняла. Как раз потому что поняла слишком хорошо. Его руки всё ещё держали её лицо, её пальцы всё ещё цеплялись за ткань его куртки, и между ними вдруг стало тихо, хотя вокруг было шумно. Она смотрела на него и видела сразу всё: человека, который когда-то выбрал ложь, потому что так было проще; человека, который вернулся за ней в переулке; человека, который стоял напротив пистолета и боялся так сильно, что даже его обычная улыбка не выдержала. И почему-то именно сейчас, среди развязанной верёвки, чужих голосов и разбитой красивой игры Юнги, ей стало ясно, что больше делать вид невозможно. — Ты опять выбрала меня, — тихо сказал Тэхён, и в этой фразе не было привычной самоуверенности. Только удивление. Почти детское, страшно бережное. Будто он всё ещё не верил, что его можно выбирать не за пользу, не за хитрость, не за красивые выходы из плохих ситуаций, а просто потому, что он — это он. Джиа всхлипнула, но улыбнулась сквозь слёзы. Получилось криво, зато честно. — Привыкай. Он не ответил сразу. Просто смотрел на неё несколько секунд, как будто запоминал это слово отдельно от всего остального. Потом наклонился и поцеловал её. Не так, как в первом переулке. Тогда поцелуй был на адреналине, на злости, на страхе, на невозможности молчать. Этот был другим. Медленным, тёплым, почти осторожным в первые мгновения, будто Тэхён боялся, что она всё ещё может быть слишком хрупкой после всего. Его губы коснулись её губ мягко, но Джиа сама потянулась ближе, обвила его шею руками, прижалась к нему всем телом, и он сразу ответил глубже. Он целовал её так, будто не пытался что-то доказать, а наконец позволял себе быть там, где давно хотел остаться. Его ладони снова легли ей на щёки, потом одна ушла на затылок, вторая осторожно обняла за талию, притягивая ближе. Джиа чувствовала вкус соли от собственных слёз, его тёплое дыхание, то, как он сдерживает силу, чтобы не напугать её, и от этого внутри становилось ещё больнее и нежнее одновременно. Она запустила пальцы в его волосы, слегка потянула, и он тихо выдохнул ей в губы, почти улыбаясь. Вот теперь в этом уже был он. Её невозможный, язвительный, невыносимый Тэхён, который даже в самый мягкий момент всё равно умудрялся быть живым, настоящим, чуть опасным и слишком нужным. Когда они отстранились, Джиа не отпустила его сразу. Она прижалась лбом к его лбу и прошептала, чувствуя, как сердце всё ещё бьётся неровно, но уже не от страха. — Я люблю тебя, даже если ты самый невозможный человек в Сеуле, и даже если мне иногда хочется надеть на тебя GPS-браслет, чтобы ты перестал исчезать во имя своих гениальных планов. Тэхён закрыл глаза, и его пальцы на её талии сжались крепче. — Я люблю тебя, даже если ты всё ещё думаешь, что блокнот спасает лучше, чем я. Хотя, справедливости ради, у блокнота меньше проблем с прошлым и он не флиртует с тобой в рабочее время. — Блокнот хотя бы не заставляет меня плакать в приватных залах психованного арт-лаунжа. — Зато я целуюсь лучше. Надеюсь, это учитывается в итоговой оценке испытательного срока. Она тихо рассмеялась и снова ударила его ладонью по груди, совсем слабо, потому что сил почти не осталось. Он поймал её руку, поднёс к губам и коротко поцеловал костяшки, прямо поверх красных следов от верёвки. Джиа снова почувствовала, как в глазах щиплет, но теперь это было не от страха. Это было от того, что его нежность никак не помещалась в привычный образ человека, который когда-то продавал людям фальшивые двери. Дохён, проходя мимо, остановился на безопасном расстоянии и устало посмотрел на них. — Я рад, что вы оба живы и наконец решили часть личных вопросов, но напоминаю, что у нас ещё протоколы, показания и задержанный манипулятор с кошачьими наклонностями. Тэхён не отпустил руку Джиа, только повернул голову и почти вернул себе привычную улыбку. — Начальник, с уважением, после того как меня эмоционально разобрали и собрали обратно, мне нужна лапша. Протоколы без лапши могут плохо повлиять на качество моей почти честной личности. — Пять минут назад ты признался в любви сотруднице моего агентства, а теперь просишь лапшу как юридическое право? — Я быстро адаптируюсь к новым статусам. Позже, когда показания были даны, руки Джиа обработаны, а Юнги окончательно увезён, они действительно оказались в маленькой забегаловке с лапшой. Ночь уже почти закончилась, но внутри было тепло: пар поднимался от мисок, за стойкой тихо работал телевизор, за окном блестел мокрый асфальт, и всё казалось настолько простым, что Джиа несколько раз ловила себя на мысли, что именно этой простоты ей сейчас больше всего и не хватало. Тэхён сидел напротив, но его нога под столом касалась её ноги, пальцы иногда находили её руку на краю стола, и каждый раз он делал это так естественно, будто теперь им уже не нужно притворяться случайностью. — Сразу предупреждаю, после признания ты не получаешь право появляться в агентстве без пропуска. Любовь любовью, но Дохён-сонбэ не переживёт, если ты снова начнёшь спорить с принтером в девять утра. — Как твой парень, я рассчитывал хотя бы на скидку за незаконное проникновение. Не полную безнаказанность, я скромный, но хотя бы маленькую романтическую льготу. Джиа подавилась лапшой так резко, что Тэхён довольно улыбнулся и протянул ей салфетку. — Ты специально сказал это, когда я ела. — Я просто хотел уточнить, что ты официально признала слово “парень”. Судя по реакции, признала, испугалась и попыталась утопить эмоции в бульоне. — Я ничего не признавала. Я просто не успела вовремя возразить, потому что нормальные люди не подбрасывают статус отношений между лапшой и кимчи. — Поздно. Отсутствие возражения в течение трёх секунд засчитано как согласие. Это новый закон Сеула, я сам только что придумал. Она посмотрела на него строго, но уже улыбалась. Не могла не улыбаться. Он выглядел уставшим, с тенью под глазами, с растрёпанными волосами, но живым. Рядом. Её. — Ты понимаешь, что теперь я всё равно буду тебя сдавать, если увижу фальшивые пропуски? — Понимаю. Но теперь ты будешь делать это с любовью. — Я буду делать это с большим удовольствием. — Вот видишь. У нас здоровые отношения. Джиа покачала головой, но не стала спорить. Вместо этого она взяла его руку под столом, переплела их пальцы и почувствовала, как Тэхён на секунду замолчал. Просто от этого. От обычного жеста, в котором не было погони, лжи, шантажа или опасности. Он посмотрел на неё чуть тише, почти нежно, а потом большим пальцем провёл по её ладони. Сеул за окном всё ещё был городом, который умел менять лица, красиво врать, закрывать двери и прятать чужие тайны за мягким светом. Но теперь Джиа знала: не каждый, кто умеет врать, выбирает ложь. А Тэхён, глядя на её честные глаза поверх миски с лапшой, кажется, наконец понял, что иногда причина вернуться — это не слабость. Иногда это дом.