I

      Зеррит с глухим ударом швыряет башку бруксы поверх небольшой кучки — гнездо попалось немаленькое, и она откровенно довольна тем, насколько слаженно сработал их патруль: как хорошо смазанный часовой механизм. Затем отступает на шаг, скрещивает руки на груди и предоставляет Гвельду разбираться со старостой. Ее Волк широко ухмыляется ошарашенному мужчине — настолько дружелюбно и успокаивающе, насколько вообще может ведьмак.       — Это все, — объясняет он. — Теперь вашим людям можно снова без страха ходить в лес. Ну… волков-то, медведей и прочих подобных радостей, разумеется, лучше сторониться.       — С такими опасностями, милорд, мы умеем справляться, — отвечает староста, расплываясь в улыбке. — Благодарю, благодарю вас всех! Позволите ли вы оказать вам гостеприимство этой ночью? В трактире у Паулины подают превосходный пирог с крольчатиной, эль у нас — лучший в округе, а еще будет представление! Актеры уже готовятся! Прошу вас, скажите, что останетесь и поужинаете с нами, милорды… миледи!       В целом Зеррит терпеть не может почетные титулы, но — приходится признать — когда ее называют «миледи», когда признают в ней женщину, это… приятно.       — Мы будем рады и почтем за честь принять ваше гостеприимство, — невозмутимо отвечает Гвельд.       В конце концов, это тоже часть их обязанностей: быть на виду, быть открытыми, чтобы жители Волчьих Земель учились доверять ведьмакам, а не бояться их.       Староста сияет от радости и ведет их к трактиру, и меньше чем через десять минут Зеррит уже устроилась на широком крыльце в неожиданно удобном кресле, с кружкой действительно отличного эля — надо будет сказать об этом месте Яну, может, крепость закупит пару бочек, — а воздух вокруг пропитан дразнящими запахами крольчатины и запеченных овощей.       Гвельд, этот нелепый щенок, уселся у ее ног, прислонившись спиной к коленям, и с совершенно серьезным видом беседует с ребенком — тот еще младше даже их самых юных стажеров, — который в ответ радостно лепечет и с любопытством тыкает пальцем в заклепки на его доспехе.       Элдред внимательно слушает старосту, который что-то обстоятельно рассказывает про торговые пути, напряженность и союзы между деревнями в этом уголке Каэдвена.       А Гаэтан — что с него взять, Кот — вскарабкался по стене здания и устроился на крыше крыльца, ухмыляясь детям, собравшимся внизу и наперебой предлагающим ему различные трюки. Он уже сделал стойку на руках прямо на краю крыши и теперь медленно опускается в по-настоящему немыслимый прогиб.       С тех пор как Зеррит время от времени тренируется с Котами, она узнала много нового о гибкости.       Остальной народ понемногу стекается с улиц, из лавок, домов и с полей: кто-то занимает столы у трактира, кто-то расстилает пледы на деревенской лужайке. В воздухе витает почти праздничное настроение; Зеррит все еще не до конца привыкла к тому, что ведьмаков вот так просто включают в общее веселье, но горожане улыбаются им снова и снова, а одна особенно смелая девушка подходит с охапкой цветочных венков и полным надежды взглядом.       Гвельд, разумеется, с восторгом надевает один из них — синие цветы ярко выделяются на фоне его рыжих волос. Гаэтан тянется вниз с крыши за венком из вызывающе-розовых бутонов. Элдред склоняется к руке девушки так, словно перед ним знатная дама, — та вспыхивает румянцем и хихикает, пока он аккуратно водружает себе на голову желтый венец.       Зеррит вздыхает и принимает из рук девушки венок из нежных белых цветов, осторожно укладывая его на свою макушку.       — Вам очень идет, миледи, — говорит та, робко улыбаясь.       — Спасибо, — неловко отвечает Зеррит.       Гвельд откидывает голову ей на колено и сияющим взглядом смотрит вверх.       — И правда, красиво, — заявляет он. — Научишь и меня такие плести, девочка?       — С превеликим удовольствием, милорд, — кивает девушка, прежде чем убежать за еще одной охапкой цветов.       Зеррит одаривает Гвельда мрачным взглядом.       — Я не собираюсь носить это на постоянке.       — Может, я собираюсь, — парирует Гвельд, хлопая ресницами. — По-моему, я выгляжу сногсшибательно. Разве нет?       — Скорее нелепо, — фыркает Зеррит, но все же тянется и поправляет венок, чтобы тот не съехал с его волос. Ему и правда идет. Он достаточно мил для цветов.       — Ага, — отзывается Гвельд с до крайности самодовольным видом.       Девушка возвращается с цветами и усаживается рядом с ним прямо на землю, расправив юбки так, чтобы получилась импровизированная корзина. В ту же минуту из трактира появляется разносчик с пирогами из крольчатины, запеченными овощами и добротным темным хлебом, а за ним выходит хозяин, подливая всем эль. И тут Зеррит вдруг осознает, что ей… хорошо. По-настоящему. И даже — страшно сказать — она счастлива. Здесь, среди людей, которые рады ее видеть, рядом с любимым, сытной едой, отличным элем и тихим, глубоким удовлетворением от того, что сегодня они убили чудовищ, которые этого действительно заслужили.       Зеррит почти доедает свой пирог, а Гвельд тем временем дважды подряд с треском проваливает попытку сплести венок — зато на третьей дело наконец сдвигается с мертвой точки; девушка рядом хихикает и с воодушевлением пытается давать полезные советы.       Именно в этот момент на помост посреди деревенской лужайки выходит мужчина в одежде, которая могла бы затмить по пышности даже бардовскую, и широко раскидывает руки. С рукавов свисает бахрома длиной почти в фут. На крыше Гаэтан издает тихий звук — в Каэр Морхене он означал бы немедленный прыжок, — но все они слишком хорошо обучены, чтобы вытворять такое в мире людей.       — Друзья мои! И досточтимые ведьмаки! — восклицает мужчина, размахивая руками так, что бахрома пускается в пляс. — В эту дивную ночь, ради вашего удовольствия, Несравненный Марсель — то есть я сам, — и Странствующие трубадуры представят вам спектакль «Бродячий ведьмак и оборотень»!       Толпа взрывается аплодисментами. Зеррит переглядывается с Элдредом — откровенно ошарашенно.       Пьесы. Про ведьмаков.       Теперь и такое бывает?       Причем — уморительно неточные, вдобавок ко всему. Актер, изображающий знаменитого бродячего ведьмака, щеголяет сценическими доспехами, которые не остановили бы ни одного настоящего клинка, и с пафосом произносит монолог о том, какие ведьмаки благородные и героические — и как при этом он одинок, вдали от друзей и семьи, без единственной истинной любви.       — Семьи? — беззвучно артикулирует Зеррит, глядя на Элдреда. Тот выразительно пожимает плечами. Да, она считает ведьмаков по Школе своими братьями — но это ведь не совсем семья в том смысле, в каком ее понимают люди. В этом Зеррит почти уверена.       «Ведьмак» шагает по сцене на фоне нарисованных деревьев и, как только достигает другого края, на помост с преувеличенной драматичностью падает в обморок девушка в разорванном платье. «Ведьмак», разумеется, подхватывает ее и приходит в ужас при виде ран.       Качество бутафорской крови, надо признать, производит впечатление. Запаха крови от нее нет, но выглядит она почти как настоящая.       Девушка «приходит в себя» и, увидев «ведьмака», вместо того чтобы закричать или снова потерять сознание — самые распространенные реакции, с которыми Зеррит сталкивалась, когда человек неожиданно очухивался в ведьмачьих руках, — разражается радостным возгласом. «Ведьмак» принимается забинтовывать ее раны, промакивая их тряпицей и накладывая повязки, которые, если Зеррит хоть немного разбирается, свалятся через пару минут. Впрочем, раны ведь ненастоящие. Хотя даже так — ни одного ведьмака не выпустили бы на Путь, если бы его работа была хоть отдаленно так же ничтожна.       После этого девушка объясняет, что заблудилась в лесу — зачем вообще бродить по лесу в настолько непрактичном платье, Зеррит представить себе не может, — и что на нее напало ужасное создание, от которого она едва-едва сумела спастись.       Гаэтан наклоняется с крыши — венок каким-то чудом все еще держится у него на голове — и ловит взгляд Зеррит, строя откровенно недоверчивое выражение лица. Девушка — в таких туфлях — удирающая от оборотня посреди леса? Разве что она заодно и чародейка.       Сам «ведьмак», впрочем, не видит в этом ровно ничего странного и торжественно клянется прикончить чудовище прежде, чем оно успеет причинить девушке еще какой-либо вред. По сигналу из-за сцены раздается вой.       Гвельд вжимает кулак в рот, пытаясь заглушить смешки. Вой, честно говоря, катастрофически ужасен — даже с учетом того, что издает его человек. Зеррит слышала, как воют ведьмаки-Волки, — у них это выходит куда убедительнее, чем у того, кто сейчас изображает оборотня.       «Ведьмак» вскакивает и обнажает меч, пока девушка вновь «падает в обморок» — на этот раз, очевидно, от ужаса. Зеррит окидывает клинок оценивающим взглядом и качает головой. Блестит, да. Но из чего бы он ни был сделан, сталью там и не пахнет. Ни серебряного покрытия, ни нормальной кромки — такой и масло не разрежет, не то что плоть. Хотя, возможно, для сцены безопаснее, если мечи тупы, как деревяшки.       Через мгновение она окончательно убеждается, что это решение — чертовски разумное: на сцену выскакивает «оборотень» и бросается на «ведьмака». Костюм, судя по всему, сделан из пары волчьих шкур с огромными когтями и зубами, пришитыми к нему, и Зеррит невольно проникается уважением к акробатике актера, умудряющегося двигаться в этом громоздком безобразии.       Они носятся по сцене, размахивая оружием и лапами, время от времени делая паузы: чтобы «ведьмак» провозгласил что-нибудь вроде «Гнусное чудовище, я уничтожу тебя, дабы невинные могли жить в мире!», а «оборотень» — завыл. Плохо, но зато оглушительно.       Зеррит за всю свою жизнь ни разу не произносила пафосных речей посреди боя. Это — самый верный способ двинуть кони. Даже Волки и Грифоны не настолько безмозглы.       В конце концов — разумеется, после нескольких «почти смертельных моментов» — Зеррит больше всего впечатляют те выкрутасы, на которые идут актеры, чтобы создать иллюзию, будто бестолковые когти «оборотня» или столь же тупой меч «ведьмака» способны причинить хоть какой-то вред — разве что в роли дубинок, — «оборотень» вдруг обращает внимание на девушку, которая очнулась от обморока и жмется к расписному заднику, прижав ладонь ко рту.       «Оборотень» разворачивается к ней — спиной к «ведьмаку» — и готовится к прыжку. «Ведьмак» бросается вперед, выполняя на удивление эффектный нырок с перекатом, чтобы встать между чудовищем и жертвой. «Оборотень» прыгает — и «насаживается» на тупой клинок, сбивая «ведьмака» с ног. Он еще немного шатается, воет в показной агонии, а затем валится наземь с последним жалобным всхлипом и замирает.       Девушка опускается рядом с «ведьмаком», будто бы рыдая над его судьбой. Зеррит едва сдерживает фырканье. В те времена, когда она выходила на Путь в одиночку, если ведьмак погибал, спасая кого-то, — счастливый спасенный чаще всего благодарил богов за то, что не придется платить, и без лишних раздумий отправлялся своей дорогой.       «Ведьмак» приходит в себя от женских рыданий; та тут же вскрикивает от радости и бросается ему в объятия. Он поднимается на ноги, прижимает ее к себе, эффектно наклоняет назад и целует — по-настоящему, отмечает Зеррит. Тут уж без притворства.       Судя по всему, «ведьмак» целуется чертовски хорошо, потому что после этого девушка умоляет взять ее с собой, чтобы быть его спутницей всегда и везде. По совершенно необъяснимой причине он соглашается.       Они уходят со сцены, держась за руки.       Зеррит вполне уверена, что это конец, но после короткой суеты — «оборотня» уносят за кулисы двое в темном, а задник с нарисованными деревьями каким-то образом сворачивают, открывая другой, с изображением каменных стен, — актеры снова выходят на сцену. Девушка теперь без повязок и бутафорской крови, но все так же нервно цепляется за руку «ведьмака».       С противоположной стороны появляется еще один мужчина в очередном комплекте совершенно неубедительных доспехов и в поистине чудовищном белом парике. Он скрещивает руки на груди и мрачно хмурится. «Ведьмак» выводит девушку вперед, и они оба опускаются на колени перед этим персонажем.       — Милорд! Могучий завоеватель! — с надрывом возглашает «ведьмак». — Это моя дама, моя любовь, ради которой я истреблял чудовищ и преодолел бесчисленные опасности! Молю тебя, позволь ей остаться здесь, в безопасности нашей твердыни!       Ебаный насрал, это что, Белый Волк?       Зеррит прикусывает костяшки своих пальцев, чтобы не заржать вслух. Ебать, она расскажет об этом братьям, едва вернется в Каэр Морхен. Это бесценно.       И — что особенно прекрасно — дальше становится только лучше.       «Белый Волк» хмурится еще суровее и пускается в речь о том, что Каэр Морхен — святилище, средоточие его власти и священное место его клана.       — Клана? — шепчет Гвельд, не отнимая кулака от губ.       И что только те, кто доказал свою верность — продолжает «Белый Волк», — имеют право ступить на его священные камни!       — Священные? — беззвучно бормочет Элдред.       Зеррит едва заметно пожимает плечами: она понятия не имеет, откуда они это взяли. К тому же — сама мысль о том, что Белый Волк толкает такие речи… немыслимо абсурдна. Он не произносит речей. Даже ту — самую первую, в начале всей этой безумной затеи, когда он просил пойти за ним, чтобы истребить монстров в человеческом обличье, — правильнее было бы назвать коротким, точно сформулированным и до предела сухим доводом, а не выступлением.       А затем, во всем своем великолепии, на сцену семенящей походкой выходит сам Несравненный Марсель. Он подхватывает «Белого Волка» под руку, хлопает ресницами, устремляя на него томный взгляд, и начинает умильно жеманничать.       — О, мой дражайший, мой несравненный возлюбленный! — лепечет тот. — Ты слишком мудр, слишком благороден, слишком великодушен, чтобы встать на пути такой истинной любви, какую явили нам эти двое!       Это, значит, Лютик, отрешенно думает Зеррит, глядя на сцену в немом оцепенении. И, по всей видимости, актеры искренне полагают, что Лютику удалось обвести Белого Волка вокруг пальца, будучи… чем-то средним между пародией на суккуба и одним из тех раздражающих благородных идиотов, которые считают, что можно лгать без зазрения совести, но при этом восторженно хлопать глазками — и ведьмак растает.       Впрочем, те же самые актеры уверены, что падать в обморок у ведьмачьих ног и заливаться слезами — отличный способ добиться любви ведьмака. Так что… очевидно, никто из них понятия не имеет, что ведьмаков вообще привлекает.       Эскель, если уж на то пошло, сформулировал это лучше всех: красота, смелость и талант — вот ведьмачья кошачья мята. Белый Волк и не взглянул бы второй раз на птенчика, если бы тот не оказался столь же искусным и храбрым, сколь и хорошеньким.       — Для тебя, моя прелесть, все, что угодно, — раздается со сцены от «Белого Волка».       — Прелесть?! — тонко взвизгивает Гвельд и валится набок, безуспешно пытаясь задушить смех.       Зеррит и сама едва держится. У птенчика много различных качеств, но хрупкость — уж точно не входит в их число.       — Встаньте же, — продолжает «Белый Волк». — Ты и твоя возлюбленная, и будьте желанными гостями в моей твердыне до скончания дней!       «Ведьмак» с девушкой поднимаются и снова целуются — судя по всему, на этот раз точно в последний, потому что затем они, все еще держась за руки, присоединяются к «Белому Волку» и Несравненному Марселю. На сцену бодрой рысью возвращается и «оборотень», и вся компания кланяется.       Горожане неистово аплодируют. Элдред вежливо постукивает ладонями друг о друга. Гвельд умудряется распрямиться настолько, чтобы тоже похлопать. Зеррит допивает эль одним глотком и откидывается в кресле, качая головой с недоуменным смешком. Ладно, это было… очень так себе, и не имело ровно никакого отношения к чему бы то ни было, хоть отдаленно напоминающему реальность, но…       Она никогда раньше не видела пьесу, где ведьмак — герой.       — Ну как вам? — с воодушевлением интересуется девушка с цветочным венком, обращаясь к Гвельду. — Разве они не были потрясающими?       — Ничего подобного в жизни не видел, — отвечает Гвельд, демонстрируя поистине выдающееся умение говорить чистую правду, одновременно пропитанную наглым враньем. — Я определенно расскажу об этом Белому Волку и его консорту.       — Вы их знаете?! — ахает девушка.       Гвельд постукивает по медальону на своей шее.       — Я ведьмак Школы Волка. Вообще-то мы с Белым Волком ровесники и вместе проходили обучение. А Лютика я считаю другом — и очень хорошим.       — О! — Девушка вскакивает на ноги и тянет Гвельда за руку. — Вы просто обязаны познакомиться с актерами! Они точно захотят с вами встретиться!       Гвельд позволяет ей утащить себя, бросив через плечо на Зеррит умоляющий взгляд — спаси. Зеррит фыркает и ухмыляется, демонстративно разваливаясь в кресле с максимально возможным безразличием. Сам в это вляпался — сам и выпутывайся.       Гвельд показывает ей язык и подмигивает, прежде чем послушно шагнуть рядом с девушкой, которая ведет его к небольшой толпе горожан; те обступили актеров со всех сторон и наперебой осыпают их похвалами.       Гаэтан спрыгивает с крыши и подходит ближе, облокачиваясь на спинку кресла Зеррит. Цветочный венок все еще сидит у него на голове — лихо и набекрень.       — Это было уморительно плохо, — бормочет он так тихо, что человеческому уху не уловить.       Зеррит кивает.       — Да. — И после паузы добавляет: — Но ты когда-нибудь думал, что увидишь ведьмака в роли героя, котик?       — Хм. — Гаэтан слегка хмурится и тюкает ее по плечу за прозвище. — Если поразмыслить… нет. — Он издает задумчивый звук. — И чудовище убил, и девчонку получил. Пожалуй, это что-то новенькое. Во всех пьесах с ведьмаками, что я видал раньше, — ведьмак в итоге умирал.       — Ага, — отзывается Зеррит. — Героем бы сделали рыцаря. Или какого-нибудь лордика. Ну, или еще кого.       — Ну да, — соглашается Гаэтан. — Ха.       — Хотя я все равно скажу Гвельду, чтоб он попросил птенчика уговорить кого-нибудь из своих друзей написать истории получше, — добавляет Зеррит. — Потому что это было просто мучительно.       Гаэтан усмехается.       А потом на сцену вскакивает кто-то с колесной лирой, музыка подхватывает воздух, и девчонка с цветами, вплетенными в волосы, подходит к Гаэтану с вопросом, не потанцует ли он с ней. Зеррит без лишних церемоний подталкивает его — мол, давай, вперед. Еще одна смелая девица утаскивает Элдреда. Гвельд уже кружит по лужайке с девушкой в цветочном венке, подхватывая ее на руки и раскручивая так, что она заливается хохотом.       Зеррит устраивается поудобнее с вновь наполненной кружкой эля и наблюдает за весельем. Целая деревня людей, которые считают ведьмаков героями. И относятся к ним соответственно.       Она все еще к этому не привыкла — но… это, пожалуй, приятно.       И если повезет, бард сумеет уговорить кого-нибудь написать пьесы получше.