Пролог

Меня зовут Алексей Волков, хотя имя это ничего не значит спустя двадцать лет после Пришествия. Я — «Прометей» первого поколения, один из тех, кого создали, чтобы сражаться с мамоно на равных и не стать их добычей. Мне было тридцать два, когда порталы разверзлись по всей планете. Сейчас мне пятьдесят два, но благодаря имплантам я выгляжу едва ли на сорок, а стареть продолжаю втрое медленнее обычного человека. Проклятие или благословение — не знаю. Скорее, насмешка судьбы: я пережил свою войну, свой вид, свою цивилизацию, и теперь единственный свидетель того, кем мы были. Я помню, как всё начиналось. Пришествие. Так его назвали позже, когда шок схлынул и потребовалось слово для обозначения катастрофы. Двадцать второе июня две тысячи двадцать шестого года — дата, которую теперь запрещено упоминать в «Новом Порядке». В Карпатах открылся первый портал, но почти одновременно такие же разрывы в ткани реальности появились в Техасе, Квебеке, Рейнской области, под Шанхаем и где-то в сибирской тайге. Из них хлынули они. Сначала мы не понимали. Солдаты НАТО, столкнувшиеся с авангардом мамоно в польских лесах, передавали противоречивые донесения: «Противник — женщины, почти обнажённые, вооружены холодным оружием. Огнестрельное оружие эффективно, но они не отступают». Потом пошли панические сообщения о том, что раненые солдаты, которых уносили в тыл, внезапно переставали сопротивляться, начинали улыбаться и просили оставить их «этим прекрасным созданиям». Потом связь с передовыми частями пропала вовсе. Я тогда служил в спецназе ГРУ, был в Москве, когда портал открылся прямо над Красной площадью. Из ослепительно-розового марева вылетели гарпии, виверны и твари, которых я позже узнал как суккубов и дьяволов. Они не убивали. Они обнимали, целовали, касались своими клинками из странного серебристого металла, и люди падали, лишённые воли. Женщины начинали меняться на глазах — у них отрастали крылья, рога, хвосты, кожа меняла цвет. Мужчины просто теряли сознание, а придя в себя, становились... другими. Позже мы узнали термин «инкубизация». Моя рота держала оборону в районе Кремля шесть часов. Мы стреляли одиночными и очередями, бросали гранаты, даже вызывали огонь артиллерии на себя. Это работало — мамоно умирали так же, как люди, если попасть в жизненно важные органы. У них была кровь, плоть, кости, они кричали от боли. Но их было слишком много, а главное — с каждой минутой наши ряды редели не только от ранений, но и от «обращений». Я видел, как мой друг и командир, капитан Сергей Литвинов, после касания клинка суккуба бросил автомат, обнял её и ушёл в портал с умиротворённой улыбкой. Я окликнул его, он обернулся, и я увидел его глаза — они были счастливы. Абсолютно, безумно счастливы. И тогда я понял: это не война за территорию. Это война за саму человеческую природу. Через 4 недели организованное сопротивление армий прекратилось. Правительства либо капитулировали, либо были захвачены и обращены теми, кто ещё вчера был их гражданами. Мамоно не создавали концентрационные лагеря — они создавали «зелёные зоны», оазисы своего порядка, где человеческие законы заменялись одним-единственным правилом: любовь и единение есть высшая добродетель. И люди принимали это правило с пугающей лёгкостью. Почти все. Некоторые из нас — выжившие военные, учёные, просто те, кто видел в этом не освобождение, а порабощение, — ушли в подполье. Началась долгая партизанская война. Программа «Прометей» родилась в бункерах под Уралом через полгода после начала вторжения. Остатки российского Генштаба, объединившись с уцелевшими специалистами из Китая, США и Израиля, запустили проект создания солдата, невосприимчивого к демонической энергии. Ключевым открытием стало то, что ДЭ не является излучением — она действует только при прямом контакте, будь то ранение клинком, поцелуй, половой акт или специальный ритуал. Если блокировать пути проникновения мамоно-маны в организм, можно сохранить волю. Так появились первые прототипы — мы, «Прометеи». Меня модифицировали одним из первых. Хирурги вживили под кожу сеть микроскопических контуров, генерирующих постоянное электромагнитное поле, нейтрализующее частицы ДЭ. В мою кровь ввели нанокультуру — симбиотические машины, способные распознавать и разрушать чужеродную ману, попадающую в организм. Кости укрепили полимерами, мышцы усилили синтетическими волокнами. В затылок имплантировали нейрофильтры, блокирующие гипнотические частоты. Сердце заменили на дублированную помпу, способную работать без кислорода до тридцати минут. Я перестал быть человеком в строгом смысле слова, но сохранил главное — свободу воли. Нас было около пятисот — «Прометеев» первого поколения. Позже появились второе и третье, но они были уже слабее, технологии деградировали вместе с разрушающейся промышленной базой. Мы стали ударными отрядами сопротивления. Наша тактика была проста: скрытное проникновение, точечная ликвидация высших мамоно, уничтожение ритуальных мест ведьм, подрыв инфраструктуры врага. Мы убивали и уходили. С каждым годом нас становилось всё меньше. Я помню лица друзей, погибших в этих рейдах. Ольга, биолог, создавшая штамм вируса, способного временно подавлять ДЭ у мамоно — её выследила куноичи и перерезала горло керамическим ножом, потому что демоническое серебро на «Прометеев» не действовало. Маркус, американский морпех, подорвавший себя вместе с выводком молодых драконов в Андах. Хана, японский кибернетик, которая взломала систему управления портала в Осаке и обрушила его, похоронив под завалами тысячу врагов и себя вместе с ними. К пятнадцатому году войны нас осталось меньше пятидесяти. А к двадцатому... Я сижу в подвале разрушенного музея Прадо в Мадриде. Здесь, среди разбитых скульптур и чудом уцелевших полотен, я устроил один из своих тайников. Мамоно не интересуются человеческим искусством — они создают своё, прославляющее «любовь» и «единение». Но я, как и немногие выжившие «Прометеи», считал своим долгом сохранить память. В этом подвале спрятаны ящики с микрофильмами книг, цифровые копии музыки, обугленные фрагменты картин, которые я вынес из горящих городов. Здесь есть всё: от Венеры Милосской (то, что от неё осталось) до «Преступления и наказания», от записей Битлз до чертежей космических кораблей. Я собирал это двадцать лет, рискуя жизнью, потому что знал: если мы проиграем, мир мамоно перепишет историю, и человечество станет лишь мифом, удобным для их идеологии. Но теперь я понимаю: всё это бессмысленно. Сопротивление мертво. Последний оплот людей — подземный город Новый Китеж в Антарктиде — пал три месяца назад. Я слушал переговоры по радиоканалу, когда операторы кричали: «Они внутри! Они... они прекрасны... мы больше не хотим...» — и наступила тишина. Теперь по всей планете царит Новый Порядок. Мамоно реорганизовали человеческие институты: полиция укомплектована мамоно и их мужьями-инкубами, правительства возглавляют Лилим, школы учат «истории великого единения», где люди добровольно и радостно присоединились к Царству Мамоно. Города отстроены, но в них нет места для нас. Даже кладбища ликвидированы — вместо них «сады вечной любви», где тела умерших «возвращаются природе». Следы войны пытаются стереть. Через поколение никто не вспомнит, что когда-то существовала цивилизация, способная летать к звёздам, писать симфонии и задаваться вопросом о смысле бытия без привязки к размножению. Я смотрю на свои руки. Они покрыты шрамами от ожогов, порезов, следами имплантов. На левом предплечье — глубокий рубец от когтя дракона, на правом — след от пули калибра 7.62, выпущенной из автомата Калашникова. Да, мамоно давно перешли на летальное оружие против нас. Демоническое серебро не работает на «Прометеях» — наши модификации делают нас невосприимчивыми к ДЭ, и мы просто не чувствуем «укусов любви». Первое время они пытались использовать серебро, но, поняв его бесполезность, взялись за старые человеческие арсеналы. Я терял товарищей от выстрелов в голову, от штыковых ранений в печень, от гранат, брошенных руками тех, кто ещё вчера был женщиной из соседнего подъезда. Ирония в том, что мамоно, проповедующие любовь, стали весьма эффективными убийцами, когда потребовалось защищать свой новый мир от таких, как я. Их патрули всегда пара — мамоно и её муж-инкуб. Они смеются, держатся за руки, целуются на ходу. Я видел их тысячи раз. И каждый раз меня передёргивает не от отвращения, а от осознания того, насколько глубока трансформация. Эти инкубы когда-то были людьми — инженерами, учителями, военными, отцами семейств. Теперь они смотрят на мир глазами преданных псов и искренне верят, что счастливы. И самое страшное: они действительно счастливы. Я не могу отрицать очевидного — мамоно не лгут, предлагая «рай на земле». Их рай реален. Просто он не для нас. Не для тех, кто помнит вкус свободы выбора за пределами биологического императива. За двадцать лет я убил тысяча триста сорок семь мамоно и пятьсот двенадцать инкубов. Последнего инкуба я застрелил вчера на руинах барселонского порта. Он патрулировал зону со своей женой-ламией. Я уложил обоих из снайперской винтовки с дистанции восемьсот метров. Ламия умерла мгновенно — пуля вошла точно в основание черепа. Её муж упал рядом, захлёбываясь кровью, и в его глазах я увидел не боль, а недоумение. Словно он не мог понять, почему кто-то хочет причинить вред его госпоже. Почему кто-то предпочитает смерть их версии рая. Я выстрелил ещё раз, чтобы прекратить его страдания. Это было милосердием. Но теперь я смотрю на свой автомат и понимаю: даже если я убью ещё тысячу, ничего не изменится. Мамоно восстановят популяцию. Новые порталы продолжают открываться — стабильные, контролируемые. Мир неумолимо трансформируется, и обратного пути нет. Мы проиграли. И вот тут наступает самый тёмный момент моего долгого пути. Две недели назад я получил сигнал от Фомы — одного из последних «Прометеев» первого поколения. Он расшифровал старый военный код, спрятанный в шумах реликтового излучения. Код вёл к координатам в горах Кавказа. Фома погиб, добираясь туда, но успел передать сообщение: «Последний пункт активен. Ядерный арсенал ждёт активации. Ищи, заканчивай». Я знал об этом проекте. «Ковчег» — так он назывался. Когда в начале войны стало ясно, что конвенциональные силы не способны остановить вторжение, а мамоно стремительно конвертируют население, уцелевшие лидеры ядерных держав — России, США, Китая, Великобритании, Франции, Пакистана, Индии, Израиля и Северной Кореи — собрались на экстренный закрытый саммит. По защищённым каналам они договорились о беспрецедентном решении: если человечество падёт, оно не достанется врагу. Весь оставшийся ядерный потенциал будет централизованно запущен по ключевым целям на планете, а также через порталы в мир мамоно. Идея была проста: если мы не можем победить, мы заберём их с собой. Проект реализовали в глубочайшей тайне. Никаких цифровых протоколов, только автономные системы на рассредоточенных пунктах управления, способные работать без внешнего питания десятилетиями. Все разработчики, военные и гражданские, причастные к проекту, были ликвидированы после завершения работ — это был единственный способ гарантировать, что информация не попадёт к мамоно через обращённых. Остались только девять «Прометеев» первого поколения, каждому из которых в подсознание вживили часть кода доступа. Я — последний из них. Мотивы стран-участниц различались. США хотели сохранить лицо великой державы, не допустить, чтобы их арсеналы стали инструментом нового мирового порядка. Россия стремилась к возмездию за уничтожение своей идентичности. Китай видел в этом акт сохранения чести. Израиль — гарантию того, что еврейский народ не будет стёрт из памяти. Франция и Британия цеплялись за имперское величие. Индия и Пакистан на время забыли взаимную ненависть перед лицом угрозы, превращающей людей в скот. А Северная Корея просто хотела, чтобы её бомба наконец сработала, пусть даже в конце всего. Я помню, как мне имплантировали код. Помню лицо пожилого генерала, который сказал: «Ты станешь рукой возмездия, Волков. Не разочаруй». Тогда я верил, что этот день никогда не наступит. Что мы отвоюем планету, и ядерные ракеты останутся гнить в шахтах. Теперь я понимаю, что это единственное, что мы ещё можем сделать. Почему именно сейчас? Потому что несколько дней назад я наткнулся на учебник истории для детей в Новом Порядке. Там было написано, что человеческая цивилизация погибла из-за собственной агрессии и неспособности любить, а мамоно явились как спасители, принесшие гармонию. И люди якобы сами открыли порталы, чтобы позвать их. Ни слова о сопротивлении, ни слова о войне, ни слова о том, что мы сражались и умирали, предпочитая смерть их «любви». Они стирают нас. Стирают даже нашу трагедию, делая из неё фарс. И тогда я понял: если не остановить это сейчас, через сто лет никто не будет знать правду. Мир наполнится счастливыми рабами, которые даже не поймут, что потеряли. Мои товарищи, те немногие «Прометеи», кто ещё жив, тоже пришли к этому выводу. Собрались в последнем убежище и долго спорили. Кто-то предлагал уйти в порталы и там взорвать всё, чтобы уничтожить их мир. Кто-то — активировать все оставшиеся ракеты здесь, превратив Землю в непригодную для жизни пустыню. Решение было консенсусом: сначала запускаем через порталы столько боезарядов, сколько сможем, а затем подрываем планету. Полное, абсолютное уничтожение. Выжженная земля не в тактическом, а в финальном смысле. Чтобы от обоих миров не осталось ничего, что можно было бы любить. Я не испытываю радости от этого решения. Мне жаль миллиарды инкубов и мамоно, которые погибнут. Мне жаль тех немногих, кто, возможно, ещё сохранил искру человечности. Но я знаю одно: лучше мёртвая Земля, чем Земля, где наша история стала позорным мифом, а свобода воли — архаичным предрассудком. Сейчас я двигаюсь к Кавказу. Последний контрольный пункт находится где-то под Главным Кавказским хребтом. Там, в гранитной толще, покоится автономный командный центр с прямым выходом на шахты и оставшиеся командные пункты, которые ещё не были обнаружены мамоно. Я найду его. У меня есть три ключа, спрятанных в моих имплантах, и код, выжженный в подкорке нейронов. Когда я активирую систему, сработают одновременно все оставшиеся боеголовки. Мы не знаем, какой эффект это возымеет в родном мире мамоно, но мы хотя бы попытаемся. Этот пролог — моя исповедь. Я записываю её на электронный накопитель, который останется здесь, в подвале Прадо, вместе с собранными артефактами. Возможно, никто никогда не прочитает эти строки. Возможно, они тоже исчезнут в ядерном огне. Но если хотя бы один представитель иной цивилизации, иного разума, не заражённого мамоно, найдёт это — пусть знает: мы были. Мы любили не по принуждению, а по выбору. Мы создавали прекрасное не ради продолжения рода, а ради самой красоты. Мы совершали ошибки, воевали друг с другом, но в конце, столкнувшись с угрозой утраты самой сути человечности, мы предпочли уничтожить себя, чем покориться. Это наш последний акт свободы. Я поднимаюсь, проверяю снаряжение. Автомат с глушителем, двенадцать магазинов, запас взрывчатки. В рюкзаке — копия «Божественной комедии» Данте, которую я несу с собой с первого года войны. Не знаю зачем. Наверное, как напоминание о том, что ад бывает разным. Мир снаружи тих. Солнце садится над Мадридом, и в его лучах новые башни Царства Мамоно отливают розовым золотом. Где-то там, в этих башнях, счастливые пары готовятся к ночи, полной любви. Я иду мимо них тенью, никем не замеченный. Моя война заканчивается. Начинается финальная миссия. Прощай, человечество. Ты было великим и ужасным, прекрасным и жестоким. Но ты было. И этого у тебя не отнять.