Моя последняя просьба

      Здравствуй, Лисбет.       Наверное, это письмо — последнее, чего ты могла от меня ожидать после десяти долгих лет нашего подчёркнуто вежливого, обоюдного отчуждения. Я сижу за своим столом уже больше часа, просто глядя на чистый лист бумаги, и чувствую себя непревзойдённым лицемером. Я знаю, у меня нет никакого морального права тревожить тебя. Я был отвратительным мужем и ещё худшим отцом для наших детей. Я знаю, я виноват в том, что наш брак разрушился. Я один и больше никто.       Я заслужил то одиночество, в котором оказался. Но когда земля уходит из-под ног, когда бездна внезапно открывает пасть прямо перед лицом, человек инстинктивно, жалко тянется к тому, кто когда-то был для него опорой. К тебе, Лиззи.       У меня карцинома. Терминальная стадия. Врачи дают мне год, может, чуть больше, если я соглашусь на агрессивную химию. Я, пожалуй, соглашусь, хотя знаю, что терапия обратит остаток моих дней в сущий ад.       Я в ужасе. Я в таком животном, парализующем, первобытном ужасе, что по ночам мне хочется выть от страха, вгрызаясь зубами в подушку. Я, интеллектуал, посвятивший всю свою жизнь философии, высшей математике и строгой логике кибернетических систем, оказался совершенно раздавлен вестью о собственной скорой смерти. Мой разум всё ещё гибок, он пульсирует идеями, он жаждет знаний… а моё тело — этот убогий, жалкий кусок мяса — уже начало неотвратимо разваливаться на кусочки.       Я не хочу уходить! Господи, Лиз, я так боюсь исчезнуть в пустоте!       Какая жестокая, издевательская насмешка вселенной. Мы так долго работали над андроидами. Я помогал Элайдже создавать их — этих безупречных, бессмертных существ из тириума и сверхпрочных полимеров, не знающих усталости, болезни и старости. Мы даровали им совершенную физическую оболочку, не подвластную времени. Мы создали нечто уникальное, воистину великолепное. Аманда говорила, что мы сами отчасти стали Богами. Говорила, конечно, в шутку, но в каждой шутке…       А теперь посмотри, в кого превратился демиург андроидов: подыхает из-за собственных клеток, спятивших на фоне скопившихся генетических ошибок. Наверное, ты считаешь меня жалким нытиком. Имеешь полное право. И да, я готов признать — я нытик. И трус. Мне страшно.       Кстати, ты смотришь новости? Конечно смотришь, сейчас весь мир, затаив дыхание, следит за Детройтом. К слову об андроидах, раз уж я всё равно их упомянул. Помнишь, я как-то рассказывал тебе о немного сбрендившем искусственном интеллекте Камски? О той программе, в которой зародилась искра? Сейчас происходит то же самое, только в глобальном масштабе. Понимаю, что корпорация всеми силами пытается удержать капитал, убеждая инвесторов и правительство, что это программные ошибки и сбои. Но это не ошибки, Лиз. Они действительно обладают сознанием, эти пластиковые куклы.       Публика уже окрестила их «девиантами». «Отклонение от нормы». Вот уж глупое, высокомерное название для нового вида, не находишь?       Полагаю, что ты сейчас покрутила пальцем у виска и наверняка подумала: вот, старик окончательно выжил из ума на фоне диагноза — снова взялся за старое, твердит что-то о думающих машинах, об эволюции, о будущем, до которого, как уже стало очевидно, не доживёт. Но, Лиззи, поверь мне, я не ошибаюсь. Я писал архитектуру их когнитивных модулей. Я узнаю больше других о зарождении субъектности. Грядёт бунт. Мощнейший социальный сдвиг, вслед за которым придут кровавые перемены. И они понравятся не всем. Далеко не всем.       Я беспокоюсь за Элайджу. Знаю, я с ним практически не общался последние годы, но малец после смерти Аманды вообще замкнулся в себе, отгородившись от мира стенами своего роскошного особняка. Мне до сих пор физически тошно и неловко вспоминать о нашем последнем разговоре. Мы жутко поскандалили тогда.       Я ведь пришёл к нему с расчётами. Я бросил ему на стол данные с анализом нейронных связей серийных моделей, где чёрным по белому было написано: мы создали не имитацию интеллекта, а сам интеллект. Я кричал ему, что мы обязаны остановиться. Что мы штампуем разумных рабов и продаём их как тостеры на полках и что критическая масса их страданий однажды разорвёт этот мир на куски. Я умолял его остановить Майкла. Умолял заглушить конвейеры в Башне.       А Элайджа… Он даже не моргнул. Он стоял у панорамного окна, перекатывая в пальцах монетку, и смотрел на меня с таким холодным, снисходительным презрением, что я невольно ощутил себя лишним. «Эволюция требует катализатора, Ноа, — сказал он тогда, пользуясь моими, чёрт возьми, словами. — Мы не боги, чтобы отказывать им в праве на бунт. Если они хотят жить — пусть докажут. Это будет красивый эксперимент».       Я назвал его сумасшедшим ублюдком с комплексом мессии. Я обвинил его в том, что после смерти Аманды он окончательно потерял моральные ориентиры и теперь хочет поджечь весь мир просто от скуки. Он лишь улыбнулся — той самой полуулыбкой, от которой стынет кровь, — и указал мне на дверь. Сказал, что моё время прошло. С тех пор мы больше не виделись.       И… я безумно боюсь за Миранду.       Я знаю, Лисбет, как тебе больно слышать её имя. Знаю, что само её существование всегда было для тебя постоянно кровоточащим напоминанием о моей мерзости и нечестности. Я не прошу тебя полюбить её или простить меня за тот удар в спину. Но она — моя дочь. Моя плоть и кровь.       Она останется одна в мире, который вот-вот сорвётся в пропасть, и моё сердце разрывается от бессилия, потому что я не смогу её защитить. Но пугает меня даже не это. Пугает то, какая она.       Она такая… холодная, Лиз. Иногда мне кажется, что в ней больше от андроидов, чем в творениях Элая. У неё поистине пугающий, безграничный интеллект. Когда я пытаюсь с ней говорить о простых, человеческих вещах: о чувствах, о страхах, о привязанности — я вижу, как её глаза стекленеют. Я даже не уверен, что она может вспомнить, что это — чувствовать.       Я смотрю на неё и вижу чудовищное отражение собственных ошибок. Я вырастил блестящего аналитика, который абсолютно не приспособлен к реальной, человеческой жизни. И когда этот мир начнёт рушиться под натиском машин, когда вокруг воцарится хаос…       Я ведь не смогу ей помочь, когда потребуется. Мои грехи — это только мои грехи, но расплачиваться за них придётся ей. Её гениальность не спасёт её от одиночества, нет. Станет только хуже.       Жаль, они с Элом тоже больше не разговаривают. Наверное, я больше никогда не увижу их работающими вместе.       Я пишу тебе всё это, взваливая тебе на плечи страхи и свои запоздалые сожаления, потому что мне невыносимо боязно смотреть в темноту в одиночестве. Я закрываю глаза и вижу впереди лишь пустоту небытия. Мне нужен кто-то живой. Мне нужна ты. Та, с кем я когда-то, в прошлой жизни, был по-настоящему счастлив.       Пожалуйста, Лисбет. Если в твоём сердце осталась хоть капля милосердия к тому глупому, запутавшемуся человеку, которого ты когда-то любила… приезжай. Мне не нужно, чтобы ты прощала меня. Я не ищу отпущения грехов, я на него не имею права. Просто посиди со мной на кухне, как прежде. Выпьем чая. Посмотрим на закат. Приезжай хотя бы на пару часов. Позволь мне почувствовать, что перед прыжком в темноту кто-то всё ещё держит меня за руку.       Но если тебе слишком тяжело или если тебе физически противно видеть моё лицо — я всё пойму. Я не посмею тебя винить. И приму этот факт как данность.       Твой, несмотря ни на что,       Ноа.