Часть 1

Двадцать пять лет. Блум повторила это про себя, глядя в зеркало, пока служанка затягивала последние шнуровки на спине праздничного платья. Двадцать пять. Число, которое должно было что-то значить. Которое должно было ощущаться иначе, чем двадцать четыре, или двадцать три, или шестнадцать — когда она впервые узнала, что она фея, что она особенная, что весь мир держится на её плечах. Сейчас оно не ощущалось никак. — Готово, Ваше Высочество, — тихо сказала служанка и отступила. Блум посмотрела на своё отражение. Красное платье — цвет огня, цвет Домино, цвет её силы, как говорила Марион, выбирая наряд. Рыжие волосы уложены сложно, с золотыми нитями. Лицо — спокойное, ровное, почти безупречное. Почти. Под глазами залегла тень, которую не скрывала никакая магия. За дверью слышались голоса — много голосов, смех, музыка. Весь дворец Домино собрался, чтобы отметить день рождения кронпринцессы. Послы с дюжины планет. Родители. Дафна. Винкс — те из них, кто смог приехать. Скай с Эраклиона прислал цветы и короткую записку: *увидимся на коронации.* Цветы были красивые. Записка — вежливая. Блум отвернулась от зеркала. Она пересекла спальню и встала у окна. Домино ночью — это что-то, что трудно описать словами. Небо здесь другого цвета, чем на Земле, и даже звёзды кажутся крупнее, теплее, старше. Внизу горели тысячи огней — в садах, вдоль дорожек, на башнях. Праздник. Её праздник. Она должна была радоваться. Блум закрыла глаза. Где-то за этими стенами, в залах, уже вовсю шли разговоры о её будущем. О коронации — она знала, что это скоро, Орител говорила намёками уже несколько месяцев. О Домино без короля, о союзах, о том, что кронпринцессе двадцать пять и пора бы уже. Все эти разговоры она слышала краем уха и каждый раз находила способ уйти, переключить тему, сослаться на срочные дела. Срочных дел всегда хватало. Каждый год что-нибудь да случалось. Новый враг — обязательно могущественный, обязательно угрожающий всему Магическому Измерению. Новая трансформация — потому что предыдущих сил почему-то всегда оказывалось недостаточно. Новые союзники, новые потери, новые испытания. В шестнадцать это казалось приключением. В восемнадцать — долгом. В двадцать один она поняла, что боится. В двадцать три она перестала бояться — просто потому что на страх не осталось сил. Сейчас ей было двадцать пять. И она стояла у окна своего собственного праздника и не могла заставить себя выйти. *Стелла сейчас была бы в центре зала,* — подумала Блум без злобы, просто как факт. *Смеялась бы, сверкала, тянула всех танцевать.* Стелла и Брендон поженились два года назад — красивая свадьба на Солярии, весь дворец в хрустале и свете. Теперь они правили вместе, и Стелла расцвела в роли королевы так естественно, словно всегда знала, что так будет. Наверное, знала. Стелла всегда знала, чего хочет. Флора писала редко — она была занята на Линфее, стала хранительницей планеты, и это было правильно, это было именно то, для чего она была рождена. Муза — хранительница Мелодии. Лейла и Набу обручены, правят Андросом. Текна и Тимми открыли какую-то грандиозную технологическую компанию и пропали в работе с головой. Винкс. Когда-то это слово означало что-то такое, от чего перехватывало дыхание. Шесть девушек против всего мира — и мир каждый раз проигрывал. Сейчас это слово означало: шесть женщин, у каждой своя жизнь, свои обязанности, редкие встречи на праздниках. Блум не винила их. Она сама была частью этого рассеивания. Просто иногда — в такие вот ночи, у таких вот окон — она думала: и всё? Столько лет, столько сражений, столько трансформаций. И теперь — наряды, протоколы, коронации, союзы, которые она не выбирала. Она провела ладонью по холодному стеклу. За дверью снова взорвался смех — кто-то рассказывал что-то веселое. Марион, наверное. Её мать умела создавать праздник из воздуха. Блум подумала о Пиросе. Мысль пришла внезапно, как всегда приходило всё важное — без предупреждения, просто появлялась и стояла, не уходила. Пирос — место, где она получила Энчантикс. Живая планета, огненная, старая. Там была Майя — хранительница, которая говорила мало и понимала много. Три года прошло с тех пор. Блум не знала, почему именно сейчас думала о Пиросе. Может быть, потому что там не было протокола. Не было ожиданий. Не было двадцати пяти лет, которые нужно было праздновать с правильным выражением лица. Она приняла решение раньше, чем успела его обдумать. Пирос. Завтра. Никаких объяснений. Блум оттолкнулась от подоконника, поправила золотые нити в волосах и вышла на свой собственный праздник — с ровным лицом, прямой спиной и пустотой внутри, с которой она уже давно научилась жить. --- Праздник оказался именно таким, каким она его ожидала. Много людей, много света, много разговоров о вещах, которые её напрямую не касались, но касались её косвенно — через должность, через имя, через огонь в крови. Послы вежливо расспрашивали о коронации. Советники дипломатично намекали на союзы. Несколько молодых аристократов смотрели на неё чуть дольше, чем требовал этикет. Она улыбалась. Отвечала. Переходила от группы к группе. Дафна нашла её у столика с напитками — тихая, в светло-голубом платье, волосы распущены по плечам. Дафна теперь могла ходить в человеческом облике — нимфой она оставалась, но форму держала уверенно. Только в глазах иногда мелькало что-то нечеловеческое — глубина, старая и бесконечная. — Ты устала, — сказала Дафна. Не спросила. — Всё хорошо. — Блум. — Всё хорошо, Дафна. — Она взяла бокал, сделала маленький глоток. — Просто много людей. Дафна смотрела на неё несколько секунд, и Блум знала этот взгляд — взгляд старшей сестры, которая видит насквозь и молчит только потому, что понимает: сейчас не время. — Ладно, — сказала Дафна наконец. — Но завтра мы поговорим. — Завтра меня не будет, — ответила Блум, и Дафна подняла брови. — Я лечу на Пирос. Пауза. — На Пирос. — На выходные. Вернусь в понедельник. — Блум, коронация— — В понедельник, — повторила Блум спокойно, поставила бокал и улыбнулась сестре той улыбкой, которую за годы отточила до совершенства — тёплой, ровной, закрытой. — Праздник, сестра. Улыбайся. Дафна смотрела ей вслед. --- Ночью, когда гости разошлись, когда во дворце осталась только тишина и запах догорающих свечей, Блум сидела на подоконнике своей спальни, обхватив колени руками. Двадцать пять. Где-то там, за звёздами, Пирос горел своим вечным огнём. Она закрыла глаза и попыталась вспомнить это тепло — живое, настоящее, не требующее ничего взамен. Получилось плохо. Она открыла глаза. Завтра, сказала она себе. Завтра будет яснее. Она не знала, что ошибается — и что яснее станет совсем не так, как она ожидала.