Часть 8

Коронация была назначена на полдень. Блум проснулась в шесть. Не от шума — во дворце было тихо, даже слуги ещё не начали движение. Она просто открыла глаза в темноту потолка и поняла, что больше не заснёт. Полежала несколько минут, слушая тишину, потом встала. Подошла к окну. Домино на рассвете — это отдельное зрелище. Небо меняло цвет медленно, пластами — сначала тёмно-синее, потом фиолетовое у горизонта, потом первая полоса розового, такого бледного, что можно было принять за отражение. Город внизу ещё спал. Улицы пустые, фонари горят, флаги на башнях висят неподвижно — ветра не было. Блум стояла и смотрела, как приходит утро. Думала ли она о коронации? Да. Думала ли о том, что это значит — корона, трон, вся эта огромная ответственность, которую она несла и без официального титула, но которая теперь станет окончательной, без права на пересмотр? Думала. Но между этими мыслями — как вода между камнями — текло другое. Тихое и упрямое. То, что она три ночи подряд пыталась остановить и не могла. Она отвернулась от окна. Сегодня не день для этого. --- В семь пришли служанки — молчаливые, точные, знающие своё дело так, что их присутствие почти не ощущалось. Принесли завтрак, который Блум съела механически, не чувствуя вкуса. Потом начались приготовления. Коронационное платье было другим, чем то, которое она выбирала для банкетов. Его шили три месяца — она узнала это только сейчас, когда его принесли и развернули перед ней. Бело-золотое. Не просто белое с золотыми вставками — живое сочетание, где белый переходил в золотой так плавно, что граница терялась. Корсет расшит вручную — мелкие знаки Домино, языки пламени, спираль дракона по боку. Шлейф длинный, из ткани, которую специально обрабатывали магией огня — и она в движении мерцала, как настоящее пламя. Блум надела его молча. Встала перед зеркалом. Служанки работали вокруг неё — укладывали волосы, прикалывали шлейф, проверяли каждую деталь. Волосы убрали сложно, с золотыми нитями, оставив несколько прядей свободными по плечам. Потом принесли корону. Не ту лёгкую диадему, которую она носила на банкетах. Настоящую — тяжёлую, из старого золота, с рубином Домино в центре. Рубин был живым — не в магическом смысле, а в том смысле, что внутри него, если смотреть внимательно, двигалось что-то тёмно-красное. Как огонь в закрытом сосуде. Корону возложили. Блум почувствовала её вес — физический, реальный. Посмотрела в зеркало. Там стояла королева. Не кронпринцесса. Не девочка из Гардении, которая в шестнадцать лет узнала, что она фея и что мир больше, чем она думала. Не спасительница Магического Измерения с её трансформациями и победами. Королева. С прямой спиной, тяжёлой короной и лицом, в котором не читалось ничего лишнего. Блум смотрела на своё отражение долгую секунду. Потом отвернулась. --- В одиннадцать тридцать дворец был уже полон. Блум ждала в приёмной рядом с церемониальным залом — Марион держала её за руку и говорила что-то негромко, что-то тёплое, что должно было успокоить. Блум слушала голос матери, не слова. Орител стоял рядом — прямой, в официальном облачении, и в его взгляде было столько всего сразу, что она предпочла на него не смотреть, иначе могло что-то сдвинуться внутри, чего сейчас лучше не трогать. Дафна подошла последней — бесшумно, как всегда. Встала рядом, плечо к плечу. — Ты готова? — спросила она. — Да. — Врёшь. — Да, — согласилась Блум. — Но это не важно. Дафна взяла её за руку — с другой стороны от Марион. Сжала коротко. — Я буду видеть тебя из первого ряда, — сказала она. — Если что-то пойдёт не так — моргни дважды. — Дафна. — На всякий случай. Блум почти улыбнулась. Снаружи — за огромными дверями церемониального зала — звучала музыка. Хрустальные органиты, которые использовались только на Домино — их звук был ни на что не похож, высокий и глубокий одновременно, как будто кто-то нашёл способ соединить небо и землю в одном инструменте. Двери открылись. --- Зал был огромным. Блум знала это — бывала здесь, видела его пустым и полным. Но сейчас он был полон иначе. Тысячи людей — вдоль стен, на галереях, в рядах — и все они повернулись к ней одновременно, когда она вошла. Тишина была такой плотной, что слышно было собственные шаги. Она шла по центральному проходу — медленно, как требовал протокол. Шлейф тянулся за ней. Органиты играли что-то торжественное и старое — мелодию, которую на Домино использовали на коронациях столетиями. По обе стороны прохода — лица. Послы, аристократы, хранители планет, союзники, просто люди из Домино, которым дали места в галерее. Она видела их краем зрения и не видела одновременно — смотрела прямо, на алтарь в конце зала, где стоял Верховный жрец в белом. Шла. И всё-таки — не могла не искать. Она не планировала. Просто взгляд двинулся сам — вдоль правой галереи, по лицам, по фигурам. Чиновники Эраклиона. Советники. Придворные. Шут стоял у колонны правой галереи. Не в первом ряду — чуть в глубине, за плечами более высоких людей. Колпак сдвинут на левый бок. Руки сложены. Он не аплодировал — просто стоял и смотрел. На неё. Прямо. Без попытки это скрыть. Блум встретила его взгляд — секунду, не больше, — и отвела глаза. Смотрела на алтарь. Шла. --- Верховный жрец был стар — очень стар, как бывают стары только те, кто живёт долго не потому что не может умереть, а потому что слишком много знает, чтобы торопиться. Белые одеяния, белая борода, глаза тёмные и спокойные. Он ждал её у алтаря. Блум поднялась по трём ступеням — медленно, шлейф за ней. Встала перед ним. Марион и Орител заняли свои места в первом ряду. Дафна — рядом с ними. Стелла, Лейла, Муза, Флора, Текна — во втором. Она видела их боковым зрением — их лица, их выражения. Жрец начал. Его голос был таким, что расходился по залу без усилия — ровный, глубокий, каждое слово отдельным весом. — Мы собрались здесь, в этом зале, в этот день, чтобы засвидетельствовать то, что уже написано в судьбе Домино. Кровь этой земли течёт в жилах той, что стоит перед нами. Огонь этой земли горит в её сердце. И сегодня — огонь обретёт имя. Тишина была абсолютной. — Блум из рода Домино, — продолжил жрец, — дочь Оритела и Марион, сестра Дафны, хранительница огня дракона — ты принимаешь это бремя? — Принимаю, — сказала Блум. Голос вышел ровным. Сильным. Таким, каким должен быть. — Ты принимаешь ответственность за жизни тех, кто живёт под этой короной? — Принимаю. — Ты принимаешь этот огонь — не как оружие, не как украшение, а как служение? Блум помолчала секунду — не потому что сомневалась. А потому что это слово — *служение* — требовало секунды. — Принимаю. Жрец взял корону — ту же, которую возложили ей утром служанки — и поднял обеими руками. — Тогда именем Домино, именем огня, именем всех, кто правил до тебя и будет править после — я возлагаю на тебя это бремя. Носи его достойно. Корона опустилась. Блум почувствовала её вес — снова, как утром. Но сейчас это было иначе. Не просто тяжесть металла. Что-то в воздухе изменилось — едва, почти неощутимо, как бывает когда дверь закрывается за тобой и ты понимаешь, что уже по другую сторону. — Преклоните колени, — произнёс жрец, обращаясь к залу. Тысячи людей опустились одновременно. И в этой тишине — в этом огромном, торжественном, необратимом моменте — Блум снова посмотрела на галерею справа. Он не преклонил колени. Стоял — прямо, неподвижно, у своей колонны. Смотрел на неё. Колпак на левый бок. Руки сложены. И на лице — ничего, что можно было бы назвать ухмылкой. Что-то другое. Что-то, что Блум за три дня ещё не видела. Что-то похожее на боль. Она отвела взгляд раньше, чем успела понять, правильно ли прочитала. --- Снаружи — над дворцом Домино — взорвалось небо. Магические драконы из огня дракона — огромные, прозрачные, живые — взмыли над башнями и раскрыли крылья. Их было семь — по числу предыдущих королей. Они не летели никуда. Просто парили, медленно, над городом, роняя вниз искры, которые не обжигали, а просто светились и гасли. Толпа на улицах — а там были тысячи, Блум знала это, весь Домино вышел — взорвалась. Крики. Музыка. Колокола — магические, хрустальные — начали бить с башен по всему городу. Блум стояла на ступенях дворца и смотрела на это всё. Она должна была чувствовать что-то большое. Торжественное. То, что чувствуют в такие моменты — гордость, или ответственность, или что-то похожее на счастье. Она чувствовала вес короны. И — тихо, на самом краю сознания — взгляд серых глаз, в котором на секунду мелькнуло что-то похожее на боль. --- Праздник длился до вечера. Блум улыбалась, говорила, принимала поздравления. Марион держалась рядом — не навязчиво, просто рядом. Орител разговаривал с послами. Дафна наблюдала за всем с той спокойной внимательностью, которая у неё была всегда. Стелла подошла к ней в какой-то момент, обняла крепко и сказала прямо в ухо: — Ты выглядишь как королева. — Я и есть королева. — Именно. — Стелла отступила, посмотрела на неё. — Ты в порядке? — Да. — Блум. — Стелла. Стелла вздохнула — тем вздохом, который означал *я знаю, что ты врёшь, и я временно принимаю это* — и отошла. Блум проводила её взглядом. Потом, не думая, посмотрела в сторону, где несколько часов назад стоял у колонны человек в красно-чёрном костюме. Там никого не было. Она опустила взгляд. На каменном полу галереи — маленький предмет, который кто-то мог уронить. Или оставить. Блум подошла, наклонилась. Бубенец. Маленький, серебряный. Один из тех, что были на колпаке шута. Она взяла его в руку. Он был тёплым. Блум сжала его в ладони, выпрямилась. Посмотрела на зал — на всё это огромное, торжественное, правильное пространство. Потом убрала бубенец в карман платья. Молча. Не думая зачем. --- Вечером, уже одна в своих покоях — теперь королевских, больших, с окнами на три стороны — она вынула бубенец и положила на ночной столик. Маленький. Серебряный. Тёплый непонятно отчего. Потом Орител и Марион вошли с поздравлениями, и Дафна за ними, и Стелла, и остальные — и комната наполнилась голосами, смехом, теплом живых людей, которые её любили. Блум улыбалась. Принимала объятия. Говорила правильные слова. А бубенец лежал на столике — маленький, незаметный — и она чувствовала его там, краем сознания, всё время.