Часть 19

Через три дня после коронации Блум провела первое заседание совета Домэрии. Не парадное — рабочее. Без церемоний, без торжественных речей. Она велела принести простой стол в одну из малых гостиных, расставить стулья без иерархии — кто где сядет, тот там и сядет — и позвала представителей всех народов. Пришли не все, кого она ожидала. Пришли те, кто хотел. Это было лучше. Фея с северных территорий Домэрии — пожилая, с серебряными крыльями, сложенными так плотно, что их почти не было видно. Маг из восточного квартала — молодой, нервный, с чернильными пятнами на пальцах. Рыцарь без планеты — таких в Домэрии было много, людей без места, которые наконец получили землю. Двое пикси, которые сели на подоконник и свесили ноги, потому что стулья были велики. Дракон в человеческом облике — женщина лет сорока, молчаливая, с янтарными глазами. Блум смотрела на них. Они смотрели на неё. — Я не знаю ваших проблем, — сказала она без вступления. — Я знаю общую картину, цифры, отчёты. Это не одно и то же. — Пауза. — Поэтому говорите. Я слушаю. Первые несколько минут — тишина. Они не привыкли. Привыкли к тому, что правители говорят, а они слушают. Потом заговорил маг. Потом фея. Потом рыцарь — осторожно, проверяя, можно ли. Оказалось — можно. Блум слушала три часа. Делала пометки. Задавала вопросы — конкретные, по существу. Не обещала того, чего не знала. Говорила *я разберусь* там, где не знала ответа, и *это решаемо* там, где знала. Когда заседание закончилось и все разошлись, она сидела одна за пустым столом. Устала. По-настоящему устала — не той пустой усталостью от банкетов и протоколов. Усталостью от работы, которая что-то значит. Это было лучше. --- Эрендор уехал с Домэрии на следующей неделе. Официально — дела Эраклиона требовали его присутствия. Неофициально — расследование зашло в тупик, давить больше было не на что, и оставаться значило признать, что ответов нет. Блум проводила его у ворот замка. Они стояли друг напротив друга — два человека, которых связывала смерть между ними и больше ничего. — Расследование продолжается, — сказал Эрендор. — Я знаю. — Если появятся новые данные— — Я сообщу немедленно, — сказала Блум ровно. Он смотрел на неё — долго, с тем выражением, которое она не умела читать. Не горе — нет. Что-то холоднее. Что-то, в чём была злость, но очень глубоко, под несколькими слоями контроля. — Мой сын любил вас, — сказал он. — Знаю. — Он заслуживал большего. Блум смотрела на него. — Да, — сказала она. — Заслуживал. Что-то в его лице дрогнуло — едва. Он ожидал возражения. Или оправдания. Или вежливого уклонения. Не получил. — Прощайте, Ваше Величество, — сказал он. — Прощайте, Эрендор. Кортеж двинулся. Блум смотрела ему вслед — прямая спина, сложенные руки — пока последний корабль не скрылся за горизонтом. Потом обернулась. Двор был почти пустым. Охрана у ворот. Садовник у дальней стены. И Валтор — у колонны галереи. Стоял, смотрел на неё. Колпак на левый бок. Руки в карманах. Он не уехал с Эрендором. Она это заметила — и не спросила. Он остался — без объяснений, как будто так и должно было быть. Как будто Домэрия стала его местом так же, как стала её. Их взгляды встретились через двор. Она кивнула — коротко. Он кивнул в ответ. Ничего больше. Но что-то в этом маленьком обмене было — она не умела назвать что. Что-то вроде понимания. Что-то вроде *ты здесь, я здесь, и это не случайно.* Она вернулась в замок. --- Правление началось. Не плавно — правление никогда не начинается плавно. Первые две недели были хаосом, который она методично разбирала на части. Земельные споры между рыцарями и феями — старые, из тех, что копятся годами. Система магического образования, которой не существовало — детей-магов некуда было отдавать учиться. Драконы, которые хотели автономии в восточных горах и не хотели подчиняться общим законам. Каждый день — новое. Она работала много. Ложилась поздно, вставала рано. Советники не успевали за ней — она успевала за документами, которые те подготовить не могли. — Вы не спите, — сказал Валтор однажды вечером. Они были в библиотеке — она с бумагами, он с книгой, которую, кажется, уже прочитал, но держал в руках как предлог. Это стало привычкой — не договорённой, просто так получилось. Библиотека вечером. Иногда говорили. Иногда молчали. — Сплю, — сказала Блум, не поднимая головы от бумаг. — Три часа — это не сон. Она подняла голову. — Вы следите за тем, сколько я сплю? — Я замечаю, — сказал он. — Это разные вещи. — Тонкая разница. — Для вас — может быть. Блум смотрела на него. Он смотрел на неё — спокойно, без извинений. Серые глаза в свете лампы были другими, чем при дневном свете. Темнее. Глубже. — У меня много работы, — сказала она. — Знаю. — Домэрия не может ждать, пока я высплюсь. — Домэрия, — сказал Валтор, — упадёт значительно быстрее, если её королева сломается на третьей неделе правления. Блум помолчала. — Я не сломаюсь. — Нет, — согласился он. — Не сломаетесь. Вы сделаны из другого. — Пауза. — Но даже другой материал нуждается в отдыхе. Она смотрела на него. — Вы когда-нибудь говорите что-то просто так? — спросила она. — Без второго слоя? — Нет, — сказал он. — Я так и думала. — Это плохо? — Это утомительно, — сказала Блум. Но в её голосе не было раздражения. — И одновременно — нет. Потому что все остальные говорят первый слой, и я должна сама искать второй. Вы даёте оба сразу. Это... — она помолчала, — экономит время. Валтор смотрел на неё. И улыбнулся. Не ухмылка — улыбка. Маленькая, почти незаметная, но настоящая. Первая настоящая улыбка, которую она у него видела. Она почувствовала что-то — резкое и тёплое одновременно, как огонь. — Идите спать, Блум, — сказал он. — Ещё полчаса. — Блум. — Полчаса, Валтор. Он смотрел на неё секунду. Потом открыл книгу. — Хорошо. Полчаса. Я слежу. Она снова опустила голову к бумагам. И почти улыбнулась — почти, одним углом рта, пока он не видел. Почти. --- Коронационный портрет писали на третьей неделе. Традиция Домэрии ещё не сложилась — они создавали её сами, на ходу. Портрет предложил художник из числа местных магов — молодой, с испуганными глазами человека, которому дали слишком важное задание. Блум согласилась. Сеансы проходили в главном зале — она сидела у высокого окна, в коронационном платье, с тёмной короной Домэрии. Художник работал молча, что она ценила. На второй сеанс Валтор зашёл. Не попросил разрешения — просто вошёл, встал у дальней стены, скрестил руки. Художник покосился на него с нервным видом. — Продолжайте, — сказала Блум художнику. Она сидела у окна и смотрела туда, куда велел смотреть художник — на средний план, чуть выше горизонта. Не двигалась. Но краем зрения видела Валтора. Он смотрел на неё — внимательно, как смотрит человек, который изучает. Не портрет. Её. — Что вы делаете? — спросила она, не меняя позы, не поворачивая головы. — Смотрю. — Вижу. Зачем? — Хочу понять, — сказал он, — как вы выглядите, когда не держите лицо. — Я всегда держу лицо. — Нет, — сказал он. — Сейчас — нет. Сейчас вы просто сидите. Это другое. Художник делал вид, что не слышит. Кисть двигалась быстрее. Блум смотрела в средний план. — И как я выгляжу? — спросила она. Пауза. — Устало, — сказал Валтор. — И живо. Одновременно. Она не ответила. Художник кашлянул — деликатно, прося тишины. Они замолчали. Но что-то между ними осталось — натянутое, как та струна, которая появилась ещё на первом банкете и с тех пор не ослабевала. Только становилась туже. --- Вечером того же дня Блум вышла на крышу. Замок на Домэрии был невысоким — три этажа, и крыша была почти плоской, с низким парапетом. Отсюда была видна вся западная часть планеты — сады, озеро, за ним холмы, где начинались территории драконов. Она принесла бокал воды и никаких бумаг. Просто стояла. Звёзды Домэрии — молодые, яркие, не задавленные городским светом. Она поднимала голову и думала, что в детстве на Земле звёзды были другими. Дальше. Холоднее. Здесь они казались ближе — как будто достаточно протянуть руку. — Красиво. Она не удивилась его голосу. Почти перестала удивляться — он появлялся именно тогда, когда она не ожидала, и всё равно ожидала. Валтор встал рядом у парапета. Смотрел на звёзды. — Вы следили? — спросила она. — Нет. Я тоже вышел. — Случайно? — Нет, — сказал он. Блум посмотрела на него сбоку. — Значит, следили. — Значит, хотел поговорить. — О чём? Он помолчал. — О том, — сказал он, — что вы делаете здесь кое-что правильно. То, что другие не делали. — Что именно? — Слушаете, — сказал Валтор. — По-настоящему. Не для вида, не чтобы потом сделать как решили заранее. Действительно слушаете и меняете решение, когда слышите что-то важное. Блум смотрела на звёзды. — Это не комплимент, — сказал он. — Это наблюдение. — Я знаю, — сказала она. — Вы не умеете делать комплименты. — Умею, — сказал он. — Просто не вижу смысла. Она повернула голову. — Почему? Он смотрел на неё — в звёздном свете его лицо было другим, чем обычно. Мягче, что ли. Или просто — другим освещением, другие тени. — Потому что вы не нуждаетесь в том, чтобы вам говорили, что вы хороши, — сказал он. — Вы знаете сами. Когда знаете — а когда нет, никакие слова не помогут. Блум смотрела на него. — Вы очень странный шут, — сказала она. — Да. — Вы вообще когда-нибудь шутили? — Один раз, — сказал он серьёзно. — И? — Не понравилось. Она засмеялась. Не громко — тихо, коротко — но по-настоящему. Первый раз за очень долгое время смеялась так, как смеются просто от того, что что-то смешно, а не потому что это уместно. Валтор смотрел на неё. В его взгляде было что-то — она поймала это, прежде чем он успел убрать — что-то тёплое и острое одновременно. Что-то, что он не показывал обычно. — Что? — спросила она. — Ничего, — сказал он. — Валтор. — Просто, — сказал он медленно, — вы давно не смеялись. — Откуда вы знаете? — Я слежу, — сказал он. — Помните? Она смотрела на него. Звёзды над ними были яркими и близкими. — Расскажите мне про шрам, — сказала она. Он не ответил сразу. — Сейчас? — Сейчас. Долгое молчание. Он смотрел на озеро — туда, где вода отражала небо. — Когда-то давно, — сказал он наконец, — я принял решение, которое казалось единственно возможным. — Пауза. — Это не было правильным решением. Но другого я не видел. — И шрам — от этого? — Шрам — напоминание, — сказал он. — Чтобы не забывал, что *кажется единственным* и *является единственным* — разные вещи. Блум смотрела на левую сторону его лица — на то, что скрывал колпак. — Можно? — спросила она. Тишина. Долгая. Он посмотрел на неё — внимательно, с той серьёзностью, которая у него была под всем остальным. — Нет, — сказал он. — Почему? — Пока — нет. — Снова *пока.* — Снова, — согласился он. Блум смотрела на него. — Хорошо, — сказала она. — Хорошо? — Я умею ждать, Валтор. — Она отвернулась к звёздам. — Это одно из немногого, чему меня хорошо научили. Он молчал рядом. Потом тихо — так тихо, что она едва услышала: — Знаю. Они стояли на крыше Домэрии и смотрели на звёзды. Долго. Не говорили. И в этом молчании было что-то — не пустое, не неловкое. Тёплое. Как огонь, который не нужно раздувать — он уже горит, сам по себе, давно. Просто никто ещё не назвал его огнём.