Часть 22

Восточные границы оказались другими, чем она ожидала. Не угрожающими — живыми. Горы там начинались резко, без предупреждения — равнина, равнина, и вдруг скала, отвесная, тёмная, уходящая вверх так, что приходилось запрокидывать голову. У подножия жили драконы — несколько семей, которые выбрали человеческий облик для разговора, но держались так, что было ясно: это их место, и они позволяют тебе здесь стоять, не наоборот. Блум говорила с ними долго. Валтор стоял чуть в стороне — не участвовал, не мешал. Просто был рядом. Иногда она ловила его взгляд — когда драконы говорили что-то особенно важное — и понимала, что он слышал это раньше. Знал. Привёл её именно сюда именно потому что это нужно было услышать. На обратном пути они почти не говорили. Ехали на лошадях — его предложение, она согласилась, потому что корабль был слишком быстрым для такого расстояния. Нужно было видеть землю. Нужно было понимать, что это за место. Домэрия с высоты лошадиной спины была другой, чем из окна замка. Ближе. Реальнее. Пахла травой и чем-то горьковатым — местные растения, которых она ещё не знала по именам. — Красиво, — сказала она. — Да, — согласился Валтор. — Вы были здесь раньше? До того как... — До того как стал шутом? — Уголок его рта чуть поднялся. — Да. — Когда? — Давно. — Вы всегда отвечаете так, — сказала Блум. — *Давно. Когда-то. Пока не время.* — Вы всегда задаёте вопросы, на которые ответ требует времени, — сказал он. — Тогда у нас проблема с совместимостью. Он посмотрел на неё — и засмеялся. Тихо, коротко — но по-настоящему. Она слышала это второй раз за всё время, что знала его, и каждый раз это было неожиданно — не потому что плохо, а потому что слишком хорошо. Слишком человечески. — Совместимость, — повторил он. — Интересное слово. — Не то, которое вы ожидали? — Не то, которое я ожидал от вас. — Какое ожидали? — Что-то более дипломатичное. — Я устала от дипломатии. — Знаю, — сказал он. Они ехали дальше. Солнце шло на запад, и тени от скал становились длиннее. Где-то над горами кружил белый ворон — высоко, почти незаметно. Она смотрела на него. — Он всегда следит за вами? — Да. — Это не одиноко — когда только птица? Валтор молчал секунду. — Иногда, — сказал он. Блум смотрела на дорогу впереди. — Валтор. Расскажите мне что-нибудь настоящее. — Что значит настоящее? — Что-нибудь, что вы не говорили никому. — Пауза. — Что-нибудь, что не требует *пока не время* в ответ. Долгое молчание. Лошади шли ровно. Трава шуршала под копытами. — Мне снится один сон, — сказал он наконец. — Одно и то же. Коридор без конца. Я иду по нему и знаю, что в конце что-то важное, но каждый раз просыпаюсь раньше, чем дохожу Блум слушала. — Давно снится? — Лет десять. — Что думаете, что в конце? — Раньше думал — выход, — сказал он. — Сейчас не уверен. — А что сейчас? Он не ответил сразу. — Что-то, что я боюсь найти, — сказал он. — Потому что если найду — придётся решать. А я устал от решений, которые что-то разрушают. Блум смотрела на него сбоку. — Каждое решение что-то разрушает. — Некоторые — больше, чем другие. — Да, — согласилась она. — Некоторые больше. Они замолчали. Замок появился на горизонте — белый, с башнями, которые ловили последний свет. Красиво. Она смотрела на него и думала, что месяц назад это место было чужим, а теперь — почти своим. Почти. --- Вечером она не пошла в библиотеку. Пошла в зеркальную галерею. Это место в замке она открыла случайно — в первую неделю, когда ещё изучала здание. Длинный коридор с зеркалами по обеим стенам — старые, в тяжёлых рамах, немного мутные у краёв. Откуда они здесь — она не знала. Может быть, остались от предыдущих хозяев транзитной станции. Может быть, привезли специально. Она любила это место за тишину. Здесь никто не ходил — персонал обходил стороной, как обходят места, которые кажутся немного не такими. Блум не чувствовала ничего странного — просто галерея. Просто много зеркал. Она вошла, зажгла несколько свечей — они стояли в нишах между зеркалами — и встала посреди коридора. Отражений было много. Она с разных сторон — чуть разная в каждом зеркале, в зависимости от угла и степени мутности стекла. Одно отражение было чётким. Другое — размытым. Третье давало чуть тёплый оттенок. Она смотрела на себя. Тёмно-бордовое платье из сегодняшнего утра. Корона снята — оставила в комнате. Волосы начали выбиваться из прически. Усталость под глазами — та самая, которую он видел и называл. — Вы здесь часто бываете. Она не вздрогнула. Не спрашивала себя, удивлена ли. — Иногда, — сказала она. Валтор вошёл в галерею — медленно, без спешки. Остановился в нескольких шагах. Посмотрел на зеркала — на множество её отражений в них. Потом на неё. — Что вы ищете здесь? — спросил он. — Ничего, — сказала она. — Просто смотрю. — На что? — На то, как выгляжу, когда никто не смотрит. Он посмотрел на зеркала. — Сейчас кто-то смотрит. — Да, — сказала Блум. — Заметила. Он подошёл ближе — встал рядом, не вплотную. Смотрел в то же зеркало, что и она. Их отражения рядом — она в бордовом, он в красно-чёрном. Его колпак в отражении сдвинут на левый бок, как всегда. — Валтор, — сказала она. — Да. — Что скрыто под колпаком — вы говорили, шрам. — Да. — Вы никому не показывали? Пауза. — Нет. Она смотрела на его отражение в зеркале. — Почему вы носите колпак шута, — спросила она. — По-настоящему почему. Не потому что должность. Потому что... — Потому что удобно прятаться там, где все смотрят, — сказал он. — Объясните. — Шут, — сказал Валтор, — это единственная роль при дворе, которую никто не воспринимает всерьёз. — Он смотрел в зеркало — на их отражения. — Шут может говорить правду, и это будет шуткой. Шут может наблюдать, и это будет его работой. Шут может быть рядом с кем угодно и не вызывать вопросов. — Рядом со мной, — сказала она. — Рядом с вами, — согласился он. Тишина. Свечи горели ровно. Зеркала отражали их обоих — много раз, под разными углами. — Значит, это был выбор, — сказала Блум. — Стать шутом. — Да. — Зачем? Он помолчал. — Мне нужно было быть рядом с определёнными людьми, — сказал он. — И я выбрал роль, которая это позволяла. — Рядом со Скаем. — Сначала. — А потом? Он смотрел на её отражение в зеркале — не на неё саму, на отражение. Как будто это было немного проще. — Потом, — сказал он медленно, — появились другие причины. Блум смотрела на его отражение. — Я — причина? Долгое молчание. Самое долгое за все их разговоры. — Да, — сказал он. Просто. Без украшений. Одно слово. Блум смотрела в зеркало — на их отражения рядом. На то, как это выглядело со стороны: два человека в полутёмной галерее, свечи, много отражений. Что-то в этой картине было — она не могла назвать, но чувствовала. Что-то правильное в неправильном смысле. Что-то, что не должно было быть, но было. — Валтор, — сказала она. — Да. — Снимите колпак. Пауза. Он смотрел на её отражение. — Блум— — Не смотрите в зеркало, — сказала она. — Посмотрите на меня. Он повернул голову. Смотрел на неё — прямо, без зеркала между ними. Серые глаза. Левая сторона лица в тени от полей колпака. — Пожалуйста, — сказала она. Долгое молчание. Потом — медленно, без слов — он поднял руку. Снял колпак. Держал его в руке, опущенной вниз. Левая сторона лица открылась. Шрам шёл от виска вниз — через скулу, почти до угла челюсти. Не уродливый — нет. Просто след. Старый, белёсый, давно зажившей. Такой, который бывает после чего-то очень резкого и очень точного. Блум смотрела. Не отводила взгляд. Потом подняла руку — медленно, давая время остановить её — и коснулась кончиками пальцев шрама. Едва. Почти невесомо. Он не отстранился. Стоял неподвижно — только в серых глазах что-то происходило, что-то, у чего не было простого названия. — От давнего решения, — сказала она тихо. — Да. — Оно того стоило? Пауза. — Спросите меня позже, — сказал он. — Почему позже? — Потому что сейчас, — сказал Валтор, — я не уверен в ответе. Блум убрала руку. Смотрела на него — на открытое лицо, на шрам, на серые глаза, в которых было слишком много всего. — Наденьте, — сказала она. — Зачем? — спросил он тихо. — Вы уже видели. — Потому что, — сказала Блум, — если вы будете стоять вот так ещё минуту, я сделаю что-нибудь, о чём потом, возможно, не пожалею. Но что изменит всё. Он смотрел на неё. В галерее была такая тишина, что слышно было пламя свечей. — И это плохо? — спросил он. — Не знаю, — сказала она честно. Валтор смотрел на неё долго — очень долго. Потом надел колпак. Сдвинул на левый бок. — Хорошо, — сказал он. — Пока не знаете. — Пока, — согласилась она. Он отступил на шаг. Потом ещё один. — Идите спать, Блум. — Иду. Но ни один из них не двигался. Зеркала отражали их — много раз, под разными углами. Два человека в полутёмной галерее. Свечи. Тишина. Потом он повернулся и пошёл к выходу. У двери остановился. Не оборачиваясь: — Блум. — Да. — То, что вы сделали сегодня — на смотринах. — Пауза. — Это было правильно. — Для меня. — Да, — сказал он. — Для вас. И вышел. Блум стояла в галерее одна. Смотрела на своё отражение в зеркале напротив. Потом — на место рядом с собой, где секунду назад было его отражение. Пустое теперь. Она коснулась пальцами своей щеки — там, где у него шёл шрам. Своей, не его. Просто так. Потом опустила руку. Задула свечи. Вышла из галереи. И шла по коридору к своей комнате, думая о том, что он сказал — *сейчас я не уверен в ответе.* Значит — потом будет уверен. Значит — потом будет ответ. Она умела ждать. Он знал это. Именно поэтому и сказал.