Prologue

Moscow, Russia December 2009 Девушка с длинными светлыми волосами сидела на подоконнике своей квартиры в самом центре Москвы, без каких-либо эмоций на лице, наблюдая за тем, как медленно падает снег, онемевшими от холода длинными пальцами она открыла свою любимую пачку вишнёвых чапман, параллельно осматривая свой дом, в котором было мрачно и холодно, не ощущая ничего подобного, она взяла сигарету и закурила её, делая глубокую затяжку, она больше не курила для кайфа — она курила лишь для того, чтобы отвлечь себя и хоть немного прожить время без работы и кокаина, лежавший возле кровати он всё так же манил, но она больше не могла, пустота, которая заполняла её после, была невыносимой, ей хотелось вырвать волосы, вопить и кричать навзрыд, показывая все те эмоции, которые она скрывала столько лет, она просто устала — от рутины, работы, от привычки пить горький кофе, который на языке чувствовался отвратительно, и от своего надоевшего отца, который звонил уже в двенадцатый раз, не делая ни одной паузы между звонками. — Слушаю. Раздался хриплый голос из-за сигареты Евы, она всё также сидела, неосознанно играя кончиками волос, лениво потушив сигарету об край окна. — Ты совсем позабыла, где ты должна быть прямо сейчас, Рихтер. Её отец любил называть её по фамилии погибшей матери — той самой музы 90-х, её образ был тёмный, почти холодный; эту немку знали все любители моды и не только они. Анна Рихтер была обладательницей таких же блондинистых волос, как и Ева, но она частенько красила их в чёрный, даже если олигарх Морозов был совершенно против этого. Он обращался со своей женщиной как с богиней, исполняя все её желания и прихоти, но не замечал, как душит её своей одержимостью и контролем. Ева винила в смерти матери своего отца — это была одна из причин, почему она ненавидела его. — Я сильно вымотана, мне необходим отдых, отец, — не желая произносить эти четыре буквы, которые вонзались ей в сердце, сказала она. — У тебя скоро неделя моды в Нью-Йорке, что ты собираешься с этим делать? Суровый взгляд Морозова пронзил его же секретаршу Юлию — ничего особенного, очередную пассию её отца, длинноногую шатенку с третьим размером груди, которая, имея образование, терпела все прихоти своего босса. Он с презрением оглядел её быстрым взглядом, вспоминая, как частенько имел её на том же кресле, где сейчас сидел, распивая свой виски, и жестом приказал ей выйти прочь. — Ты волнуешься о моей карьере больше, чем я сама, — усмехнувшись, прошептала она. — Но не переживай, я готова. Она не хотела продолжать этот бессмысленный диалог и переместилась на кровать, желая поскорее завершить этот разговор. — Надеюсь на это. Перестань использовать наркотики, не повторяй судьбу своей матери, Ева. И он сбросил звонок. Жуткая боль пронзила всё её тело, он не смел осквернять имя матери словами, которые сорвались из его нечистых уст.                                               Hamburg,Germany February 2001 Маленькая Ева съёжилась от холода, уткнувшись носом в огромный шарф, подаренный бабушкой. Погода в Гамбурге была прохладной, но несмотря на это хотелось гулять по любимому ей городу. Решение отправить её сюда было импульсивным, несвойственным Анне — она никогда не делала ничего настолько спонтанно, но одиннадцатилетняя Ева ничего не подозревала. Здесь родилась её мать и жила до пятнадцати лет, и, возможно, именно поэтому этот город так странно притягивал их обеих. Ева была безумно привязана к Гамбургу, к его улицам, к Шпайхерштадту, к озеру Альстер, где они с бабушкой кормили уток и лебедей.

***

Стоп — и время застыло, осталась лишь она, которая дрожащими руками пыталась дотянуться до ещё одной дозы, до ещё одной щепотки облегчения и надежды, после которой её наверняка ждёт нервный срыв, воспоминания наваливались на неё самым жестоким образом, возвращая то самое событие из детства, еле остановив трясущиеся руки, Ева наконец взяла порошок и свою кредитную карточку, которая лежала вся в белой пыльце на полу, и сделала то, о чём уже мысленно жалела, раз, два,три — чувство эйфории мигом нахлынуло на неё, она, жадно вдыхая воздух, легла на прохладную незаправленную постель, атмосфера в доме становилась более пустой и тихой, спустя час она всё ещё пялилась в одну точку на стене, ничего не думая и не чувствуя. Девушка наконец выбралась из плена своей спальни, но на этот раз остановилась в гардеробной, перебирая вещи и оценивая каждый наряд. В итоге она выбрала самое базовое: чёрные скинни-джинсы, водолазку того же цвета, сверху — шубу и сапоги на каблуках. Ева всегда была на каблуках, даже без макияжа, как сегодня.Еле выбравшись из квартиры, она помчалась по Москве на своём Mercedes-Benz G-Class чёрного цвета — немного брутальном для фарфоровой куклы, как она сама. Но она его любила.Открыв окно, она закурила, жадно делая затяжку почти до фильтра, а затем выбросила окурок прямо на ходу.                                    *** Ева вошла в фотостудию Vogue Russia, и свет начал бить сверху холодными, выверенными полосами, отражаясь от белых стен и металлических конструкций, делая всё вокруг слишком чистым. Ассистенты двигались быстро, но без суеты, будто их движения были отрепетированы заранее. Кто-то поправлял одежду на вешалках, кто-то проверял свет, кто-то даже не смотрел на неё — и в этом было странное чувство: будто она уже часть процесса, а не человек, который только что вошёл.Она прошла дальше медленно, не снимая шубу, будто проверяя, сколько внимания ей нужно сегодня. Её взгляд скользнул по зеркалам, по стойкам с одеждой, по людям, которые оценивали её не глазами, а опытом. Здесь не смотрели — здесь считывали.Где-то в стороне прозвучало короткое «готовим сет», и пространство будто собралось в одну точку. Вся студия стала ожиданием. И Ева вдруг почувствовала знакомое: не волнение, не страх — а пустую собранность, как перед тем, как тебя снова превращают в образ, в фарфоровую куклу, чья жизнь будто была написана ещё до рождения. Её усадили в кресло, аккуратно сняв шубу, и вручили её любимый — ненавистный — кофе, который она медленно пила, пока ей приводили в порядок волосы. Она смотрела на себя в зеркало: собранная, “отточенная”, голубые глаза мерцали в холодном свете, а тёмные круги под глазами делали её ещё более хрупкой, почти прозрачной. — Ты опять похудела, — с язвительной интонацией прошептала ассистентка, продолжая работать с её лицом. Ева никак не отреагировала. Эти слова её не задевали — почти все здесь знали о её пищевых проблемах и всё равно позволяли себе подобные замечания, будто это была часть индустрии, а не человека.Макияж занял больше времени, чем прическа. Её голубые глаза подчеркнули тени цвета угля, а на внутреннее веко нанесли светлый тон — чтобы не ломать образ “славянской куклы”. Когда всё было готово, она почувствовала привычное состояние — странное удовольствие от процесса, когда на неё направлены камеры, когда она может существовать через позу, взгляд, контроль. Это было единственное место, где эмоции от неё не требовали — их от неё использовали. — Ты восхитительна. Ты рождена для того, чтобы быть моделью, — сказал фотограф. Она не ответила. Такие слова она слышала слишком часто, чтобы в них оставалось что-то живое. Съёмка закончилась. Ева вышла из зала и направилась в сторону гримёрных, чтобы смыть с себя всё лишнее — ощущение образа, света, взгляда. Ей казалось, что всё это уже начинает душить. Она почти вошла в комнату, когда её резко перехватили за руку и втолкнули внутрь. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. И в следующую секунду её притянули к себе, впившись в губы жадным, требовательным поцелуем. Главный менеджер Vogue — Вильям. — Что ты тут делаешь? — отстранившись, тяжело дыша, спросила Ева. — Соскучился, — он снова впился в её губы, требовательно, не давая ей пространства. Ева с силой оттолкнула его. — Что-то случилось? Что с тобой? — он смотрел на неё так, будто не понимал происходящего. Он много раз замечал её пустой взгляд в свою сторону. В её глазах никогда не было интереса, но раньше она его не отталкивала — теперь начала. — Мне нужно заехать в агентство. К концу недели мы едем в Нью-Йорк, потом новогодние каникулы, я останусь там. И послезавтра у нас ещё шоу Prada. Слишком загруженные дни, — сухо сказала она. Вильям никак на это не отреагировал. Лишь коротко обнял её и отпустил. Ева наконец вышла из этого душного помещения, словно избавляясь от фантомного запаха чего-то отвратительного. На парковке она нашла свою машину, села внутрь и по привычке потянулась за сигаретами. Закурив, она на секунду замерла, думая о Вильяме. Хоть он был старше неё на двенадцать лет, он умел давать ей то, что ей было нужно — в самые опасные моменты. Он подливал масло в огонь: страстные поцелуи, жёсткий секс в заднем сиденье лимузина ,в гримёрном столе заваленной дорогой косметикой,он брал ее нежно ,его шёпот восхищения, будто она была чем-то недосягаемым. Он смотрел на неё так, словно она — богиня, а он — лишь тот, кто оказался рядом. Но даже это стало рутиной. Он превратился в стабильность, которую она ненавидела больше всего. Ева не любила свою работу, но продолжала возвращаться к ней снова и снова. Алкоголь стал ежедневным фоном — клубы, где её никто не узнавал. Наркотики — зависимость, от которой она не могла отказаться: каждый отказ заканчивался срывом, истерикой, ощущением, что она просто не может дышать. Она снова и снова обещала себе всё закончить. С Вильямом тоже. Но он уже давно не был для неё чем-то новым — только частью привычного круга, скучной реальностью, из которой она не могла выбраться.