Часть 40 Эпилог. Выпускной

Выпускной вечер в школе имени Шеррит (да, она добилась, чтобы школу назвали в её честь, потому что «директор имеет право на маленькие радости») обещал стать событием года. Или катастрофой. Или событием-катастрофой — что, в общем-то, было обычным состоянием этой школы. Подготовка началась за месяц. Студсовет в лице Альберу, Розалин, Лока, Витиры, Тунки, Бад Илиса и (номинально) Сайрема от «Руки» взялся за организацию. Сайрем, правда, появлялся на собраниях с видом человека, который уже сдался, но ещё не подписал документы о капитуляции. — Бюджет урезан, — объявила Розалин на первом же совещании, стуча по планшету. — На что-то не хватит. Либо шарики, либо фотограф, либо нормальная еда. — Шарики уберём, — немедленно отозвался Кейл, не поднимая головы от какой-то книжки. — Почему шарики? — возмутился Барроу. — Шарики — это атмосфера! — Атмосфера у нас будет от того, что Бикрос приготовит ужин, — возразил Кейл. — Еда лучше шариков. — Ты просто не понимаешь праздников! — Я понимаю, что голодные выпускники злее сытых. — Сытые выпускники толстые! — Зато довольные. Спор разрешила Шеррит, которая зашла на собрание, услышала слово «бюджет» и немедленно предложила: — Я добавлю из директорского фонда. На шарики. И на фотографа. И на что-нибудь ещё. Но взамен — Барроу, ты произнесёшь благодарственную речь в мой адрес. — Что?! — взвился Барроу. — Я? Вам? — Ты. Мне. Иначе шариков не будет. Барроу три дня писал речь. Получилось что-то среднее между одой и извинением.

***

День выпускного. Утро Утро началось с того, что Кейл проспал. Не потому, что волновался — он был уверен, что волнение ему не свойственно, — а потому, что накануне зачитался учебником по истории, который планировал дочитать до каникул. Чхве Хан, зашедший за ним в семь утра, обнаружил лидера спящим в обнимку с книгой. На стуле. В одежде. С открытым окном. — Кейл. — М-м. — Ты проспал. — Я не сплю. Я размышляю с закрытыми глазами. — Ты храпел. — Это было стратегическое дыхание. Чхве Хан снял его со стула, поставил перед зеркалом и вручил зубную щётку. Кейл посмотрел на щётку, на Хана, на своё отражение и философски заметил: — Выпускной. Последний день. Странно. — Тебе грустно? — Не знаю, — честно ответил Кейл. — Я ещё не решил. Чхве Хан не стал уточнять. Он просто подождал, пока Кейл приведёт себя в порядок, и они вместе вышли из дома. На улице их уже ждал Раон — в парадном костюмчике, с галстуком-бабочкой, которую завязал Эрухабен (и, судя по кривому узлу, завязал с третьей попытки). — Слабый человек! — закричал Раон, бросаясь к Кейлу. — Ты выпускаешься! Ты будешь самым красивым выпускником! После Хана! И после Альберу! В общем, ты будешь в первой пятёрке! — Спасибо, — сухо ответил Кейл. — Кажется.

***

День выпускного. День Подготовка зала шла в режиме боевых действий. Бикрос командовал кухней, и под его руководством столы ломились от закусок. Для Кейла, разумеется, была приготовлена отдельная порция — с самой большой котлетой, как всегда. Но в этот раз Бикрос, чуть поколебавшись, поставил отдельную тарелку и для Барроу. Маленькую. Но всё же. — Это что? — недоверчиво спросил Барроу, увидев тарелку. — Еда, — буркнул Бикрос, не глядя на него. — Ты меня кормишь? Добровольно? — Просто выпускной. Не привыкай. Барроу не привык. Но съел всё. Тем временем Мэри, назначенная главной по таймингу, ходила по залу с секундомером и изрекала: — До начала церемонии — два часа семнадцать минут. Вероятность опоздания Барроу — сорок процентов. Вероятность опоздания Кейла — два процента. Вероятность того, что Фредо попытается кинуть Барроу на прогиб во время вручения аттестатов — девяносто семь процентов. — Я услышал! — заорал Фредо из другого конца зала. — И я не буду! Это торжественный момент! — Девяносто восемь процентов, — поправила Мэри. Солено, стоявшая рядом с Фредо, молча дала ему профилактический подзатыльник. Фредо засиял. Клопе Секка, разумеется, вёл хронику. Его блокнот, чудом уцелевший после ста сорока трёх изыманий за год, был исписан до последней страницы. Он сидел в углу и строчил: «Выпускной. День, когда легенда завершает свой земной путь в школе и переходит на следующую ступень бытия. Кейл Хенитьюз — наш бог — сегодня особенно задумчив. Возможно, он планирует что-то грандиозное. Или просто не выспался. Я запишу оба варианта». — Клопе, — позвал Чхве Хан, проходя мимо. — Да? — Отдай блокнот. — Сегодня выпускной! Имей совесть! — Ладно, — неожиданно согласился Чхве Хан. — Сегодня можно. Клопе едва не расплакался от счастья.

***

День выпускного. Церемония Зал заполнился. Учителя расселись в первом ряду с выражением лиц «мы это пережили, и теперь нам положена премия». Шеррит, в вечернем платье и с короной (Эрухабен пытался отговорить, но безуспешно), заняла место на сцене. — Дорогие выпускники! — начала она, и её голос разнёсся под сводами зала. — Я помню вас ещё теми, кто пришёл в эту школу. Кто-то пришёл тихо. Кто-то — громко. — Она выразительно посмотрела на Барроу. — Очень громко. Но это было прекрасно. Вы создали... эм... уникальную атмосферу. В зале засмеялись. «Уникальная атмосфера» была дипломатичным названием для двухсот тридцати семи задокументированных конфликтов. — Я вручаю аттестаты. И попрошу каждого подняться на сцену. Первым вызвали Альберу Кроссмана — как президента студсовета. Он поднялся с идеальной осанкой, принял аттестат, улыбнулся своей медовой улыбкой и произнёс короткую речь — настолько дипломатичную, что даже Барроу не нашёл к чему придраться. — А теперь, — Альберу чуть понизил голос, отходя от микрофона, но так, чтобы Кейл слышал, — никакой лести. Просто спасибо. За всё. Кейл, сидевший в зале, нахмурился. — Что он сказал? — Сказал спасибо, — прошептала Розалин. — За что? — За всё, Кейл. За всё. Кейл не понял. Но запомнил. Вызывали по очереди. Чхве Хан поднялся под аплодисменты — ему хлопали даже те, кого он случайно задел в коридоре за все годы учёбы. Розалин получила аттестат и в придачу — благодарность от администрации за «неоценимый вклад в бюджет студсовета и выведение Бернарда на чистую воду». Бернард в зале покраснел. Мэри поднялась под свой фирменный монотонный голос, зачитывающий со сцены: «Вероятность получения аттестата — сто процентов. Поздравляю себя». Пендрик, стесняясь, пробежал до сцены и обратно так быстро, что фотограф не успел сделать снимок. Эрухабен, вручая ему аттестат, тихо шепнул: «Я горжусь тобой, мальчик». Пендрик чуть не упал. Фредо, когда назвали его имя, рванул к сцене с криком: — Я ВСЕХ ПОБЕДИЛ! — Ты никого не победил, — заметила Солено со своего места. — Я ПОБЕДИЛ СЕБЯ! — Это другое дело. Барроу поднялся предпоследним. Перед Кейлом. Он шёл к сцене медленно, с достоинством. Принял аттестат. Повернулся к залу. И вдруг, глядя прямо на «Семью», сказал: — Я должен признать. Вы были... достойными противниками. — Пауза. — Но я всё равно считаю, что вы жулики. — Это комплимент! — крикнула Ханна. — Нет! — Для нас — да! И тут случилось неожиданное. Барроу посмотрел на Кейла и добавил — тихо, но микрофон уловил: — Спасибо. За то, что не дал этой школе стать скучной. В зале повисла тишина. Кейл, сидевший в первом ряду, медленно моргнул. — Это был сарказм? — спросил Кейл у Розалин. — Нет, — шёпотом ответила та. — Это было искренне. — Странно. Он же Барроу. — Даже Барроу иногда бывает человеком. — Я ВАС СЛЫШУ КРАСНОВОЛОСЫЕ ОТРОДЬЯ!! — САМ ТАКОЙ!! — вся семья как по команде прокричала это на весь зал показывая языки и факи. Наконец вызвали его. Кейл Хенитьюз поднялся на сцену под гром аплодисментов. «Семья» хлопала стоя. Раон свистел в свисток (который пронёс тайком). Додори махал руками, как ветряная мельница. Клопе рыдал в блокнот. Шеррит вручила Кейлу аттестат, наклонилась и тихо сказала: — Спасибо тебе, Кейл. За всё. — Я ничего не сделал, — автоматически ответил он. — Именно, — Шеррит улыбнулась. — Ты делал всё правильно. И даже не замечал этого. Кейл взял аттестат и повернулся к залу. Он собирался сказать что-то короткое и деловое. Но, глядя на лица — Чхве Хана, Розалин, Раона, Мэри, Бикроса в дверях кухни, Альберу с его вечной полуулыбкой, Пендрика с покрасневшими глазами, — он вдруг произнёс то, чего не планировал: — Я... наверное, буду скучать. Немного. По вам. Наверное. В зале на секунду стало тихо. А потом взорвалось. Крики, смех, свист Раона, рыдания Клопе. — ОН ПРИЗНАЛ ЧУВСТВА! — заорала Розалин. — Я НЕ ПРИЗНАЛ! — отозвался Кейл в микрофон. — Я СКАЗАЛ «НАВЕРНОЕ»! ЭТО РАЗНЫЕ ВЕЩИ! — Девяносто семь процентов — признание, — подала голос Мэри. — Зафиксировано. Кейл махнул рукой и сошёл со сцены. Внизу его уже ждал Чхве Хан с неизменным спокойным выражением лица. Но уголок его губ подрагивал. — Ты молодец, — сказал он. — Я сказал «наверное». Это ничего не значит. — Конечно, — согласился Хан. — Ничего. И положил руку Кейлу на плечо. Тот не сбросил.

***

Вечер. Банкет Начался банкет. Бикрос превзошёл себя — столы ломились. Кейл, разумеется, получил самую большую порцию. Барроу — немного меньше, но он уже не спорил. Почти. Адин, как обычно, таскал еду. Один поднос — Барроу. Второй — Валентино. Третий — себе. Но когда он поставил поднос перед Валентино, тот вдруг взял его за запястье. — Адин, — сказал Валентино. — Д-да? — Ты достаточно таскал мне еду. Четыре года. Может, хватит? — Но я ещё не искупил... — Искупил. Год назад. Я просто хотел посмотреть, сколько ты продержишься. Адин замер. Поднос дрогнул в его руках. — То есть... я прощён? — Прощён. Но без повидла булочки всё равно не носи. Адин медленно опустил поднос. На его лице отразилось сложное чувство — облегчение, растерянность и лёгкое сожаление (он привык к ритуалу). Валентино встал и — впервые за четыре года — пожал ему руку. — Друзья? — спросил он. — Друзья, — выдохнул Адин. Фредо, проходивший мимо с полным ртом, увидел это и чуть не подавился. — Солено! Солено, они помирились! Это исторический момент! — Вижу, — спокойно ответила Солено. — Надо это отметить! — Ты уже всё отметил. Вытри рот. И дала ему салфетку. Фредо просиял. Салфетка от Солено — почти как признание.

***

Вечер. Танцы Заиграла музыка. Альберу, как президент студсовета, открывал танцы. Он подошёл к Розалин и галантно поклонился. — Позволишь? — Позволю, — Розалин улыбнулась. — Только без политики. — Я сегодня не на работе. Я просто Альберу. — Тогда ладно. Они закружились в вальсе. Розалин смеялась — солнечно, как всегда. Альберу улыбался, но впервые за долгое время улыбка была не медовой, а настоящей. Чхве Хан, стоявший у стены, смотрел на танцующих. Кейл стоял рядом. Они не танцевали. Им было хорошо просто так. — Странно, — сказал Кейл. — Что? — Я думал, будет грустно. А пока... — он задумался. — Нормально. Даже почти хорошо. Чхве Хан ничего не ответил. Он просто стоял рядом. Раон тем временем тащил на танцпол Додори. Додори упирался, но Раон был неумолим. — Ты должен танцевать! Это выпускной! Слабый человек сказал «наверное» — это почти «я вас люблю»! Надо праздновать! — Я не умею, — пищал Додори. — Я тоже! Но я же танцую! И они закружились — два ребёнка, один в бабочке, второй с развязанным галстуком, — в центре зала, сбивая ритм, но создавая атмосферу. Эрухабен, глядя на это, вздохнул и поставил чашку с чаем. — Дети, — пробормотал он. — Всё ещё дети. — Дедушка Голди! — закричал Раон. — Иди к нам! — Не называй меня... — ИДИ! Эрухабен, к собственному удивлению, пошёл. И даже неуклюже покружился, пока Мэри монотонно отсчитывала такт: «Раз-два-три. Раз-два-три. Отклонение от ритма — двадцать процентов. Приемлемо».

***

Ночь. Фейерверк Ближе к полуночи Шеррит объявила фейерверк. Все вышли на школьный двор — тот самый, где год за годом происходили битвы, догонялки с проклятиями, прогибы Фредо и топтания клумб Милы. Сейчас двор был украшен гирляндами. Клумбы, кстати, были целы — Мила лично стояла на страже. Первый залп взлетел в небо и рассыпался золотыми искрами. Второй — красными. Третий — синими. — Красный — это наш цвет! — крикнул Барроу. — Синий — наш! — отозвалась Ханна. — А золотой — это студсовет! — засмеялась Розалин. Фейерверк продолжался. Искры падали в темноту, а выпускники стояли, задрав головы, и молчали. Даже Барроу молчал. Даже Клопе не строчил в блокнот. Даже Мэри не считала вероятность. — Знаешь, — тихо сказал Кейл, обращаясь неизвестно к кому, — я, кажется, понял. — Что именно? — спросил Чхве Хан. — Почему они все... вокруг. И почему это не раздражает. Чхве Хан повернулся к нему. — И почему? — Потому что... — Кейл запнулся. Подбирал слова, как уравнения. — Потому что это правильно. Когда они есть. Наверное. — Ты сказал «наверное», — напомнил Чхве Хан. — Это привычка, — отрезал Кейл. — Я тренируюсь. Последний залп фейерверка расцвёл в небе огромным цветком. Все захлопали. Раон запрыгал. Додори закричал «ура». Шеррит, стоявшая чуть поодаль, взяла Эрухабена под руку. — Хороший выпуск, — сказала она. — Хороший, — согласился Эрухабен. — И школа уцелела. — Ты ворчишь так, будто это плохо. — Я не ворчу. Я констатирую. Шеррит улыбнулась и не стала спорить. Она знала: Эрухабен уже скучает по своим «детям».

***

Прощание Фейерверк отгремел. Выпускники начали расходиться. «Семья» собралась у ворот школы — в последний раз в полном составе. — Ну что, — сказал Альберу, поправляя воротник, — это конец? — Это начало, — поправила Розалин. — Просто другое. — Звучит как цитата, — заметил Кейл. — Это и есть цитата. Моя. Я только что придумала. Ханна и Джек стояли вместе. Она — мрачная, но счастливая. Он — добрый, как всегда. — Мы будем встречаться? — спросил Джек. — Каждую пятницу, — твёрдо ответила Ханна. — Я прослежу. Лично. Пасетон, Витира и Арчи стояли рядом. Арчи, как обычно, молчал, но его молчание было красноречивее слов. Пасетон сжимал аттестат, Витира сжимала кулак — просто на всякий случай. Лок, Тунка, Бад Илис — все были здесь. Тунка прогудел: — Если кто-то из вас ослабнет без школы — зовите. Физкультура теперь в любом спортзале доступна. — Мы учтём, — кивнул Бад и отхлебнул из термоса. В последний раз. В школьных стенах. Бикрос вышел из дверей кухни с пакетом. Он молча вручил его Кейлу. — Что это? — Булочки. На дорогу. Без повидла. — Спасибо, — Кейл взял пакет. Потом, чуть поколебавшись, добавил: — Ты всегда был... хорошим поваром. И не только. Бикрос моргнул. Отвернулся. Буркнул что-то неразборчивое. Но все видели — уголок его губ дрогнул. Пендрик, прощаясь, каждому пожал руку и каждому сказал: «Если что — сразу в больницу. То есть ко мне. То есть... ну, вы поняли». Ему кивали и обещали. Мэри обвела всех монотонным взглядом и изрекла: — Вероятность того, что мы встретимся снова — сто процентов. Рассчётное время — переменная. Но я знаю точно. — Откуда? — спросил Кейл. — Потому что я так решила, — ответила Мэри. И все поняли — это серьёзнее любого прогноза. Клопе Секка, красноглазый от рыданий, но счастливый, вручил Кейлу экземпляр хроник. Переплетённый. С иллюстрациями. С предисловием. — Это легенда, — прошептал он. — Ты — легенда. И я никому не отдам это. Но тебе — экземпляр. — Спасибо, — Кейл взял книгу. Открыл. На первой странице было написано: «Слабый человек, который ничего не понял, но стал всем». — Это опечатка? — спросил он. — Нет, — улыбнулся Клопе. — Это факт. Фредо, конечно, не мог уйти без финального аккорда. Он набрал воздуха и рванул к Барроу, который прощался со своей командой. — ПРОГИБ ИМЕНИ ВЫПУСКА, СВОБОДЫ И ПОСЛЕДНЕГО ШАНСА! — Да чтоб тебя! — Барроу рванул, перепрыгнул через скамейку, но на этот раз споткнулся о шнурок, и Фредо наконец-то поймал его за шкирку. — Я СДЕЛАЛ ЭТО! — заорал Фредо в ночное небо. — ЧЕТЫРЕ ГОДА! ПЯТЬДЕСЯТ ТРИ ПОПЫТКИ! ПЯТЬДЕСЯТ ТРИ ПОДЗАТЫЛЬНИКА ОТ СОЛЕНО! И Я СДЕЛАЛ ЭТО! Солено подошла, посмотрела на Фредо, на поверженного Барроу, на ликующую «Семью» и замахнулась. Но вместо подзатыльника она вдруг потрепала Фредо по волосам. — Молодец, — сказала она. — Заслужил. Фредо зарыдал от счастья. Барроу лежал на траве и смотрел в небо с выражением лица человека, который прошёл все круги ада и вышел просветлённым.

***

Самое последнее «прощай» У ворот остались только Кейл и Чхве Хан. Остальные уже разошлись по домам, унося с собой аттестаты, воспоминания и булочки без повидла. — Ты идёшь? — спросил Чхве Хан. — Сейчас, — Кейл смотрел на школу. Тёмные окна. Закрытые двери. Тот самый подоконник, где он просидел четыре года. Тот самый автомат, который (по слухам) до сих пор работал с перебоями. Та самая клумба, которую больше не топтали. — Знаешь, — медленно произнёс Кейл, — я думал, что школа — это просто здание. Место, где нужно продержаться до звонка. А оказалось... — Оказалось — что? — Оказалось, что здесь... — он снова запнулся. — Здесь всё было по-настоящему. Чхве Хан молчал. Кейл повернулся к нему. — Спасибо, — сказал он. — За то, что был рядом. И за то, что ломал не меня, а только вещи. — Это было несложно, — ответил Хан с едва заметной улыбкой. — Ты тоже был рядом. Они постояли ещё минуту. Потом Кейл поправил рюкзак (в котором лежали хроники Клопе, булочки Бикроса и аттестат) и шагнул за ворота. — Идём, — сказал он. — Завтра начнётся что-то новое. — Ты готов? — Наверное. Чхве Хан тихо рассмеялся. Кейл бросил на него взгляд, но не стал уточнять. Он уже почти научился принимать такие вещи.

***

В кабинете директора Шеррит сидела в кресле и смотрела в окно на удаляющиеся фигуры двух фигур. Эрухабен стоял рядом. — Они уходят, — сказала она. — Они вырастают, — поправил Эрухабен. — Это разные вещи. — Ты будешь скучать. — Я ничего не говорил. — Тебе не нужно. Эрухабен помолчал, потом подошёл к столу и взял папку с годовым отчётом. Открыл на последней странице, где ещё утром не было записей, и вписал от руки: «Выпускной. Выпускники ушли. Школа опустела. Но легенда не закончена. Она просто перешла на следующий уровень. Продолжение следует». — Вот так, — сказал он. — Теперь можно закрывать год. Шеррит улыбнулась, сняла корону и положила на стол. — Знаешь, что самое смешное? — спросила она. — Что? — Я уже жду сентября. Новые ученики. Новые конфликты. Может, кто-то снова сломает автомат. — Это неизбежно, — кивнул Эрухабен. — Но таких, как эти, — он кивнул на окно, — больше не будет. — Не будет, — согласилась Шеррит. — Но это и к лучшему. Иначе школа бы просто взорвалась. Они помолчали. Потом Эрухабен налил чай. Себе и ей. И они выпили за выпускников. За «Семью». За «Руку». За четыре года безумия, смеха, недопонимания и — да, любви. Даже если Кейл Хенитьюз так и не научился произносить это слово. Конец эпилога.