Катерина и Люциан

Катерине едва стукнуло шестнадцать, и для их сожжённой солнцем южной деревушки она была настоящим проклятием. Цыганская кровь или просто шутка природы, но девка выросла невероятной: копна угольно-чёрных кудрей, которые невозможно укротить никакой шпилькой, смуглая кожа и глазища — огромные, тёмные, как вино в погребе. Парни за ней таскались толпами, а она только сверкала белозубой улыбкой, дерзила местным богатеям и ловко уворачивалась от слишком смелых рук. Но любили её не только за красоту. Катерина с малых лет помогала бабушке-травнице. В их краях, где от жары вечно вспыхивали лихорадки, девчонка была незаменима. Она знала, какой мох приложить к нарыву, какой сок капнуть в глаза от слепоты и как заговорить змеиный укус. Всё рухнуло в один миг. Бабушка — единственный человек, ради которого Катерина жила — слегла. Старуха просто тихо таяла от старости. Никакие южные травы и горный мёд не помогали. В груди Катерины поселился дикий, шкурный страх. Одинокую молодую девку без гроша за душой в XV веке ждала незавидная судьба: либо монастырь для бедных, либо панель в портовом городе. Катерина решилась на безумие. Бабушка всегда запрещала ей ходить к старому римскому виадуку на краю ущелья — поговаривали, там в пещерах селились чернокнижники и безумные отшельники. Плевав на запреты, Катерина глубокой ночью сбежала из дома. С факелом в руке, обдирая ногти о камни, она залезла в заброшенный грот. Среди костей животных и разбитых глиняных амфор она наткнулась на тайник. Там, завернутый в козью шкуру, лежал кусок старого пергамента. Текст был нацарапан корявой латынью. Это было заклятие «Кровавого обмена». Смысл простой: жизнь возвращается умирающему, но плата не была указана. Вернувшись, Катерина, задыхаясь от страха, зарезала чёрного петуха, смешала кровь с вином, влила в рот бредящей старухе и судорожно зачитала ломаные строчки на латыни. Магия сработала, но не мгновенно. Судорожные вздохи прекратились, превратившись в мерное посапывание, а кожа бабушки, хоть и оставалась пока бледной, но больше не покрывалась каплями холодного пота. Катерина облегчённо выдохнула, оседая на колени. Ноги гудели, тело тряслось, но даже так девушка улыбалась… и плакала, потому что всё то напряжение и страх, копившиеся с начала болезни, попросту пропали. Немного успокоившись и вытерев слёзы, Катерина забралась в кровать к бабушке и, как когда-то в детстве, прижалась к её боку, вслушиваясь в сопение и сама погружаясь в сон… А тем временем в нескольких виноградниках их деревни стремительно стали чернеть и опадать плоды с листьями. Чуть позже замертво упала одна из коров на ферме, а вслед за ней — остальной скот. Так продолжалось три дня… На площади стоял страшный ор. Все овцы и козы — единственное пропитание деревни — лежали мёртвыми. Животные раздулись от яда, изо рта шла чёрная пена. Но хуже всего были виноградники и оливковые рощи на склонах гор. За одну ночь они высохли и почернели, превратившись в мёртвые скрюченные ветки. Магия пещерного чернокнижника не пощадила ничего. Деревня осталась без урожая и скота на целый год вперёд. Соседи выли от ужаса: перед их глазами стояла голодная смерть. А на закате, когда пыль на дороге ещё не улеглась, в деревню неторопливо въехал всадник. На нём был тяжёлый чёрный плащ, а на груди поблескивал серебряный крест экзорциста.

***

Люциану было двадцать три года. В его голубых глазах люди видели сталь и холод, а на лице редко можно было заметить улыбку. Когда в семилетнем возрасте ребёнок видит, как одержимая бесами мать с безумной улыбкой режет горло отцу, виня во всём своё же чадо, тепло в душе мало кому удаётся сохранить. Так бы и случилось с Люцианом, не подбери его экзорцист. Оставшись сиротой из-за ведьминских козней, Люциан вырос за серыми стенами монастыря. Там из него выковали идеальное оружие: воина, для которого не существовало полутонов. Жалость? Сострадание? Эти слова он забывал, когда дело касалось ведьмовства. За свои двадцать три года он уже отправил на костёр не одну ведьму и не одного колдуна, и каждый раз, когда пламя взмывало к небу, ему казалось, что он платит дань памяти своим родителям, очищая этот мир от скверны. Люциан был чертовски хорош собой, хоть эта красота и пугала: резкие черты лица, смоляные волосы и глаза — пронзительно-голубые, прозрачные, как горный лёд. На его подтянутом теле под чёрным сукном экзорциста скрывался ни один след от столкновений с еретиками. Он повернул в эту глушь не совсем случайно — присутствовало некое предчувствие, словно что-то тянуло его сюда. И, как оказалось, не зря. Почерневшие и высушенные колосья, вздутые трупы коров, что местные жители сжигали на этих же полях. Всё говорило о работе ведьмы. — Г…господин! — подбежал к нему старик, падая на колени. — Слава Господу, он не оставил нас… Мужчину трясло, из глаз текли слёзы, а лицо то улыбалось, то строило отчаянные гримасы. Выслушав сбивчивую историю старика, экзорцист направил коня в сторону деревни.

***

Люциан спешился около деревенского колодца. Его конь тяжело дышал, а сам воин повёл уставшими плечами, сосредотачиваясь и осматривая стонущую толпу крестьян. Его взгляд скользил по лицам, выискивая признаки дьявольского вмешательства. И тут он наткнулся на неё. Катерина всё ещё стояла у деревянного сруба, намертво вцепившись в верёвку ведра. Её сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела на чужака и понимала: перед ней смерть. От него пахло дорогой, кожей, ладаном и… гарью. Люциан подошёл ближе. Его ледяные голубые глаза остановились на её испуганном, но отчаянно красивом лице. Копна её чёрных кудрей растрепалась, на смуглой щеке виднелась полоса сажи (от того самого ночного костра на болоте), а пальцы дрожали. Он не увидел в ней ведьму — магия «Кровавого обмена» была древней и не оставляла явных следов вроде запаха серы. Он увидел просто безумно красивую, напуганную девчонку, чей вид приковывал к себе. — Налей воды, отроковица, — негромко сказал Люциан. Его голос был низким и ровным, без единой капли злобы. — Мой конь устал, да и мне не помешает смыть дорожную пыль. Катерина сглотнула липкую слюну. Ей нужно было сыграть свою лучшую роль — весёлой, глуповатой деревенской дурочки, чтобы этот страшный человек ничего не заподозрил. Она заставила себя улыбнуться, хоть улыбка и вышла немного вымученной, и резко крутанула ворот колодца. — Конечно, господин рыцарь! Или как вас там… — Катерина нарочно округлила глаза, изображая простоту. — У нас тут, правда, беда со скотиной, но вода в колодце чистая, святые угодники её уберегли. Она протянула ему деревянный ковш. Люциан принял его, их пальцы на секунду соприкоснулись — и обоих словно ударило едва заметным разрядом статического электричества. Люциан на секунду замер, вглядываясь в её тёмные, огромные глаза, а Катерина почувствовала, как по спине пробежал мороз.

***

Люциан пил воду медленно, не отрывая взгляда от Катерины. Вблизи она казалась ещё ярче: эти буйные чёрные кудри, пахнущие горным чабрецом, пухлые губы, на которых застыла дерзкая полуулыбка, и отчаянный, дикий блеск в глубине тёмных глаз. В груди экзорциста что-то глухо и незнакомо стукнуло, заставляя всё остальное замереть. На мгновение ему захотелось протянуть руку и коснуться её смуглой щеки, стереть это пятнышко сажи и почувствовать тепло. «Очнись!» — мысленно дал он себе такую пощёчину, что в ушах зазвенело. Люциан резко опустил ковш, едва не расплескав воду. Внутри поднялась глухая злость на самого себя. Куда он смотрит? О чём думает? Его жизнь принадлежит Богу, в ней нет места для девичьих улыбок и тепла. Он дал обет. — Спасибо за воду, отроковица, — сухо произнёс Люциан, напрягая лицо так, чтобы вернуть привычную маску ледяного безразличия. — Отведи меня к старосте, у меня есть к нему разговор. Катерина вздрогнула от резкой перемены в его голосе. Только что этот парень смотрел на неё так, что у неё перехватило дыхание, а теперь от него веяло могильным холодом. Но деваться было некуда. — Идёмте, господин экзорцист, — Катерина подхватила ведро, стараясь, чтобы её голос не дрожал. — Староста как раз у себя, оплакивает своих сдохших свиней. Она пошла вперёд по пыльной улице, намеренно покачивая бёдрами чуть смелее, чем следовало приличной девушке, — просто чтобы позлить этого заносчивого святошу. Люциан шёл следом, ведя коня под уздцы. Он упрямо смотрел перед собой, в затылок её каштаново-чёрной копны волос, и до боли сжимал кулаки. Он возненавидел эту деревню с первой минуты. И то, как его тянуло к этой девушке — ненавидел ещё сильнее. Они подошли к дому старосты, где уже собралась напуганная, злая толпа крестьян. Завидев человека в чёрном плаще с серебряным крестом, люди притихли и расступились. Староста, толстый мужик с покрасневшими от слёз глазами, выбежал на крыльцо и рухнул перед Люцианом на колени. — Спаси нас, отче! — запричитал староста. — Дьявол пришёл в наши края! За одну ночь всё пропало! Скотина дохнет, лоза чернеет! Найди ведьму, отче, прошу, сожги её, Христа ради прошу! Люциан обвёл толпу суровым взглядом и громко произнёс: — Тварь, которая совершила это, ходит среди вас. Смерть скота и порча земли — это следствие чёрного ритуала. И пока она жива, проклятие не уйдёт. Я останусь в деревне до тех пор, пока костёр на площади не очистит эту землю. Староста, где я могу остановиться? Мне нужно тихое место для молитв. Староста судорожно заозирался по сторонам, и его взгляд упал на Катерину, которая замерла на краю толпы. — Так вот же! — староста ткнул пальцем в сторону Катерины. — У нас на краю леса жилище травницы. Старая Берта и внучка её, Катерина. У них всегда тихо, посторонние не ходят, а старуха как раз сегодня на ноги поднялась после тяжёлой болезни — чистая благодать! Поживи у них, господин экзорцист. У Катерины внутри всё оборвалось. Поселить охотника на ведьм в доме, где под половицами ещё не высохла кровь ритуального петуха, а за столом сидит бабушка, оживлённая запретной магией, — это был смертный приговор. Люциан медленно повернул голову к Катерине. На его губах появилась едва заметная усмешка. — Твой дом, значит? Что ж, веди, хозяйка. Посмотрим, насколько чиста твоя обитель. — Почище некоторых! — звонко крикнула девушка, неодобрительно покосившись на его дорожный, заляпанный грязью и кровью плащ. — У нас в доме полы дочиста вымыты, и дьяволу там ловить нечего. А вот от некоторых за версту копотью и конским потом несёт! Толпа крестьян испуганно ахнула и притихла. Староста от ужаса едва под землю не провалился, судорожно крестясь и шипя на Катерину: «Замолкни, дурная, на костёр захотела?!» Люциан от такой наглости опешил. На секунду в его ледяных глазах мелькнуло искреннее изумление. Обычные девки при виде его ордена падали на колени, выли от страха или судорожно шептали молитвы, стремясь поскорее убраться с глаз экзорцистов. А эта пигалица мало того, что не испугалась, так ещё и шпыняет его за грязную одежду! Внутри у него снова разлилось то самое незнакомое, но тёплое чувство, которое он так отчаянно пытался заглушить. Её смелость восхищала и злила одновременно. — Язык у тебя, девица, длиннее, чем положено скромной христианке, — Люциан сделал шаг к ней, нависая всей своей высокой фигурой и пытаясь вернуть лицу каменное выражение. — Смотри, как бы этот самый язык не довёл тебя до беды. Но если в твоём доме чисто — тебе же лучше. Веди. Катерина круто повернулась на каблуках, заставив свои чёрные кудри взметнуться, и зашагала в сторону леса. Люциан следовал за ней, ведя коня. На этот раз он шёл чуть поодаль, изо всех сил стараясь не смотреть на её гибкую фигуру и гордо поднятую голову. «Она просто глупая, невоспитанная деревенщина», — упрямо твердил он себе, хотя сердце колотилось как сумасшедшее. Когда они подошли к избушке, на крыльцо вышла бабушка Берта. Выглядела старуха и впрямь подозрительно хорошо для той, что ещё вчера стояла одной ногой в могиле: щёки румяные, глаза ясные, в руках — миска с тестом. Увидев Люциана и его серебряный крест, Берта на секунду замерла, и в её мудрых глазах промелькнула тень понимания. Старая травница сразу смекнула, какую цену заплатила её внучка за её спасение, и кто именно приехал эту цену взыскать. Но виду старушка не подала. — Добро пожаловать, господин экзорцист, — тихо, но твёрдо сказала Берта, кланяясь гостю. — Проходите в дом. Катерина, уведи коня в загон и задай ему овса. Да язык свой прикуси, не гневи человека Божьего. Катерина забрала у Люциана поводья. Когда их пальцы снова случайно соприкоснулись, она с вызовом посмотрела ему прямо в глаза, словно говоря: «Попробуй, найди здесь хоть что-то». Люциан выдержал этот взгляд, но внутри у него всё перевернулось и замерло. Он переступил порог избы. Внутри действительно пахло чистотой, сушёной мятой, свежим хлебом и... еле уловимым, странным металлическим ароматом, который Люциан узнал бы из тысячи — кровь.

***

Люциан не был юнцом, которого можно обвести вокруг пальца ароматом мятного чая и сушёных страв. Его учили замечать любые мелочи. Тяжёлый, сладковато-металлический запах крови, едва уловимый для обычного человека, для него звенел набатом. Экзорцист резко остановился посреди избы, его голубые глаза сузились, а рука замерла у рукояти кинжала. — В доме пахнет кровью, — ледяным, давящим голосом произнёс Люциан, в упор глядя на старуху. — Свежей кровью. И не свиной. Что вы здесь прячете? Отвечай, пока я не перевернул этот дом вверх дном. Внутри старой Берты всё похолодело. Но старуха не зря прожила долгую жизнь среди суеверных мужиков. Она не отвела взгляда, округлила глаза и картинно сполошилась, всплеснув руками, в которых всё ещё держала миску с тестом. — Господь с тобой, господин экзорцист! Побойся неба, не гоже мужчине, да ещё и духовному лицу, о таком спрашивать! — запричитала Берта, намеренно понизив голос до заговорщицкого, стыдливого шёпота. Она шагнула ближе к Люциану и заглянула ему в лицо. — Девка у меня молодая в доме, вот что! На выданье уже. Регулы у неё как раз сегодня открылись, кровь женская, нечистая. Вот и пахнет на всю избу, прости грешную! Сама не знаю, куда деваться от этого смущения. Люциан замер. Весь его грозный, суровый вид инквизитора испарился за долю секунды. На его бледных щеках мгновенно проступил густой, пунцовый румянец, добравшийся до самых ушей. В монастыре учили бороться с бесами, распознавать ведьминские знаки и терпеть пытки, но никто, абсолютно никто не готовил его к обсуждению… этого. Для молодого парня, давшего обет чистоты, это было похлеще удара под дых. Он судорожно сглотнул, резко отдёрнул руку от кинжала и отвёл взгляд в сторону. — Кхм… — пробормотал Люциан, и его обычно ровный голос заметно дал петуха. — Я… я понял. Очистите дом. Повесьте больше полыни. И… пусть девица держится от меня подальше. В этот самый момент в избу вернулась Катерина, весело помахивая пустым ведром. Она сразу оценила обстановку: пунцового, как варёный рак, экзорциста, который старательно не смотрел в её сторону, и хитрую, победоносную улыбку бабушки. Девка мгновенно сообразила, какую именно «диверсию» провернула Берта. У Катерины внутри всё затрепетало от смеха, а в глазах снова зажглись те самые озорные бесята. Нападение — лучшая защита. — Что случилось, господин рыцарь? — невинным голосом спросила Катерина, подходя ближе и заглядывая ему прямо в лицо со своей фирменной дерзкой улыбкой. — Лица на вас нет. Уж не дьявола ли вы в нашем чулане усмотрели? Люциан отпрянул от неё, как от чумной.

***

Старая Берта со знанием дела задобрила сурового гостя: накормила горячей похлёбкой, выставила на стол свежий хлеб, козий сыр и мёд. Место Люциану определили в горнице на лавке, застелив её чистой холстиной. Сама Катерина после своего триумфа на глаза ему больше не показывалась — бабушка строго-настрого велела внучке сидеть тише травы. Южная ночь выдалась немилосердной. В воздухе висела тяжёлая, липкая духота — предвестник грозы, которая никак не могла разразиться над мёртвыми виноградниками. Люциан ворочался с боку на бок, обливаясь потом под своей шерстяной рясой. Мысли путались, перед глазами то и дело вспыхивали то картинки из детства, то дерзкая улыбка черноволосой девки. В конце концов, промучившись до полуночи, он не выдержал. Решив, что утренняя молитва не спасёт от этого морока, экзорцист тихо, стараясь не скрипеть половицами, вышел во двор. Ему нужно было ополоснуться холодной водой, чтобы прийти в себя. Он направился к небольшой деревянной мыльне на краю огорода, где Берта обычно запаривала свои целебные травы. Люциан скинул тяжёлый плащ, стянул мокрую от пота рубаху, оставшись в одних портах. Подойдя ко входу, он толкнул незапертую дверь, надеясь найти там чан с дождевой водой. Кто же знал, что Катерина, спасаясь от опасного гостя, решит заночевать именно здесь, прямо на деревянном настиле! В полумраке мыльни, куда едва пробивался лунный свет, Люциан замер. Прямо перед ним, испуганно подскочив на соломенном тюфяке, сидела Катерина. На ней было только исподнее — полотняная сорочка едва прикрывала колени и открывала вид на хрупкие плечи. Её чёрные кудри разметались по спине, а тёмные глаза в ужасе округлились. Люциан оцепенел, поражённо уставившись на неё — он не знал, что делать. Катерина же, сообразив, что в её убежище ворвался полуголый мужчина, от страха и неожиданности потеряла весь свой самообладание. — А-а-а-а! Сбрендил, святоша чертов?! — визгливо крикнула она на всю округу. Вместо того чтобы закрыться руками или забиться в угол, Катерина сработала на чистых инстинктах деревенской девки. Она цапнула первое, что попалось под руку — своё тяжёлое верхнее платье из грубого сукна, которое сушилось на перекладине, — взмахнула им как бичом и от души стала хлестать экзорциста по лицу и плечам. — Пошёл вон! Ворог! Изверг! С сатаной воюй, ко мне не лезь! — приговаривала она, нанося хлёсткие удары подолом. Грубая ткань с треском прошлась по щеке Люциана, пряжки на платье больно звякнули по его голой груди. Экзорцист, который в одиночку выходил против одержимых бесами, полностью растерялся. Он закрывался руками, пятился спиной к выходу, спотыкаясь о порог, и пунцовел от стыда уже во второй раз за эти сутки. — Женщина, уймись! — пытался перекричать её шлепки Люциан. — Я не знал! Я просто… Но Катерина была неумолима. Она вытолкала его взашей на улицу и с грохотом захлопнула дверь, задвинув тяжёлый деревянный засов. Люциан остался стоять во дворе под душным ночным небом — полуголый, с горящей от ударов щекой и бешено колотящимся сердцем. На его плечах белели старые шрамы, но сейчас они казались ерундой по сравнению с тем пожаром, который полыхал внутри. Он понял, что эта девчонка сведёт его в могилу раньше, чем любое ведьминское проклятие.

***

Всю оставшуюся ночь Люциан не смог сомкнуть глаз. Духота никуда не делась, но теперь, помимо неё, душили собственные мысли. Он мерил горницу шагами, то и дело касаясь горящей щеки, куда пришелся самый болезненный удар пряжкой от её платья. Совесть грызла почище любого цепного пса. «Что она обо мне подумала?» — этот вопрос стучал в висках набатом. Она ведь решила, что он, пользуясь властью и силой, пришел домогаться её! Что святоша на поверку оказался похотливым скотом, который заприметил девку у колодца и решил взять своё, пока бабка спит. От этой мысли Люциана тошнило. Он, поклявшийся защищать невинных и хранить чистоту, в её глазах стал монстром хуже тех, на кого сам же охотился. Ему отчаянно, до зубовного скрежета хотелось пойти и объясниться, доказать, что это была нелепая случайность, но гордость связывала по рукам и ногам. Катерина же в бане спала плохо. Вспышка злости прошла, оставив после себя странную, тягучую тревогу. Она сидела на тюфяке, подтянув колени к подбородку, и прислушивалась к шагам во дворе. Девка понимала, что перегнула палку — отхлестать инквизитора платьем по лицу в их время стоило жизни. Но больше всего её удивляло то, что он отступал. Люциан не ударил её в ответ, не применил силу, хотя по его шрамам на груди было видно — этот парень умеет убивать голыми руками. Он просто смутился и сбежал, подставив спину под удары. «Надо же, какой праведник...» — крутилось у неё в голове, но сердце почему-то глухо и часто стучало при воспоминании о его широких плечах в лунном свете. Утром обстановка в доме напоминала натянутую струну. Люциан вышел к завтраку бледный, с тёмными кругами под глазами и суровой полосой на щеке от ночной пряжки. Он демонстративно не смотрел на Катерину, которая тихонько шуршала у печи, пряча глаза. Бабушка Берта, заметив след на лице экзорциста и слишком уж притихшую внучку, только тяжело вздохнула. Она поставила перед гостем миску с кашей и кружку молока. — Не держи зла на девку, господин экзорцист, — тихо сказала Берта, нарушая удушающую тишину. — Испугалась она ночью, сдуру накинулась. Мы люди простые, деревенские... Люциан замер с ложкой в руке. Он медленно поднял голову, пересилил себя и впервые за утро посмотрел прямо на Катерину. Девка в этот момент замерла, сжимая в руках полотенце. В его ледяных голубых глазах не было злобы — только глухая, болезненная серьезность. — Я не держу зла, — глухо, но отчетливо произнес Люциан, обращаясь скорее к Катерине, чем к её бабушке. — Моя вина. Я не должен был заходить без стука в чужую обитель. Я пришел туда только за водой и... не имел никаких дурных помыслов, клянусь спасенной душой моих родителей. Катерина уловила, как дрогнул его голос на слове «родители». Вся её утренняя настороженность и желание подколоть святошу разом исчезли. Она увидела перед собой не страшного судью, а парня, которому было искренне, до боли стыдно за то, чего он не совершал. — Ладно уж... проехали, — буркнула Катерина, внезапно покраснев, и уставилась в пол, теребя край фартука. — Водой так водой. Буду знать, что вы по ночам просто... мыться любите. Люциан едва заметно кивнул, принимая этот неуклюжий мир. Он быстро закончил с едой, поднялся из-за стола и застегнул на плечах свой тяжелый плащ, пряча под ним шрамы и вчерашнюю слабость. — Время не ждет, — отчеканил он, возвращая себе привычный суровый тон. — Мне нужно осмотреть виноградники на склоне горы и место, откуда поползла порча. Староста сказал, ты хорошо знаешь те тропы, Катерина. Собирайся. Ты пойдешь со мной в качестве проводника. У Катерины внутри всё похолодело. Виноградники — это полбеды. Но тропа на склоне горы вела аккурат мимо старого виадука и тех самых пещер, где она три ночи назад закопала петуха. Идти туда под руку с лучшим ищейкой церкви было чистым самоубийством.

***

Катерина уставилась на него, прищурившись и скрестив руки на груди. Она смотрела на парня с откровенным подозрением, явно мысленно обвиняя его бог знает в чём. В её тёмных глазах читалось такое колоссальное, абсолютное неверие, что экзорцист внутренне чертыхнулся. И только в эту секунду до Люциана дошло, как вообще его приказ прозвучал после всего, что произошло ночью. Прошедшая ночь: он вваливается к полуголой девчонке в тёмную мыльню. Наступившее утро: он, пользуясь властью инквизитора, приказывает этой самой девчонке бросить всё и пойти с ним одной в глухой, безлюдный лес, подальше от чужих глаз. В глазах любой нормальной девушки это выглядело как прямое продолжение ночной затеи, только теперь законное, где она не сможет отбиться от него платьем. У Люциана запылали уши. Пунцовый румянец, который только-только сошёл с его щек, вернулся с новой силой. Катерина, глядя на то, как этот грозный воин-экзорцист сейчас заикается и краснеет, как нашкодивший мальчишка, не выдержала. Напряжение внутри неё лопнуло. Она прыснула в кулак, а потом и вовсе звонко, во весь голос расхохоталась. Чертенята в её тёмных глазах устроили настоящий пир. — Ой, не могу, господин праведник! — отсмеявшись, Катерина утёрла выступившую слезу и подхватила с лавки свой плетёный коробок. — Ладно уж, не зовите бабушку, она старая в гору лезть. А староста от страха перед вашим крестом по дороге три раза обмочится. Пойду я. Посмотрим, как вы умеете «исключительно делом» заниматься. Она дерзко подмигнула ему и первая выскочила за порог, оставив Люциана стоять посреди избы в полном смятении. Она его не боялась. И это было самым опасным. Они вышли на тропу, ведущую к виноградникам. Солнце палило нещадно, душный воздух давил на плечи. Катерина шла впереди, легко перепрыгивая через камни, а Люциан шагал следом, ведя коня. Он изо всех сил старался держать дистанцию и смотреть исключительно под ноги, но его взгляд то и дело упрямо возвращался к её гибкой фигуре и буйным чёрным кудрям. Он должен искать ведьму, которая прокляла эту землю. Но вместо этого все его мысли были заняты девчонкой, которая шла впереди и весело напевала себе под нос легкомысленную песенку. А тропа тем временем неумолимо приближалась к развилке, за которой прятался старый римский виадук и пещеры, всё ещё хранившие запах свежей крови. Катерина понимала: нужно срочно что-то делать, иначе этот ищейка почует след магии.

***

Катерине быстро надоело, что этот грозный экзорцист плетётся сзади и изображает из себя каменного истукана. Палящее южное солнце, духота и его гробовое молчание утомляли. Катерина обернулась на ходу, бросив на него лукавый взгляд, и выдала очередную колкость: — Вы, господин Люциан, на солнцепеке в своем черном сукне совсем спечетесь. У нас тут даже ослы сообразительнее — в тень прячутся, а вы всё святость из себя давите. Люциан нахмурился. Её бесконечная дерзость начинала испытывать его терпение. Он потянул поводья коня, приостановился и попытался окоротить несносную девчонку своим самым суровым, судейским тоном: — Прикуси язык, Катерина. Отрезви свой ум и помни, с кем говоришь. Церковный суд не терпит насмешек, а порча на ваших полях — это не повод для шуток. Оглянись вокруг, здесь умирает земля. Но Катерину эта напускная строгость вообще не проняла. Вместо того чтобы испугаться, она ловко перехватила инициативу. Девчонка начала так искусно заговаривать ему зубы, перескакивая с темы на тему, заговаривая про виды на урожай, про капризы погоды и про то, какой чертополох лучше отгоняет злых духов, что Люциан сам не заметил, как втянулся в этот разговор. Его щиты трещали по швам под напором её живой, искрящейся энергии. В результате вся эта прогулка незаметно превратилась в то, что это она устроила ему настоящий допрос. Катерина шла чуть боком, не спуская с него любопытных тёмных глаз, и засыпала вопросами, которые ни один здравомыслящий крестьянин никогда бы не осмелился задать инквизитору: — И как же вас, такого молодого да статного, занесло в эти унылые монастырские стены? Неужто по своей воле пошли сухари святые грызть? Люциан хотел было оборвать её, напомнить про обет, но в горле встал ком. Что-то в её открытом, почти детском любопытстве заставило его глухо ответить: — У меня не было выбора. Я остался сиротой. Монастырь дал мне кров, веру и цель. — Цель? — Катерина хмыкнула, ловко перепрыгивая через поваленную ветку. — Жечь женщин на кострах — это, по-вашему, цель? Почему вы ищете этих ведьм с такой яростью, словно они лично вам дорогу перешли? Вам ведь всего двадцать три! Вам бы сейчас радоваться жизни, найти хорошую жену, катать её на телеге по ярмаркам, да детей хозяйству учить. А вы с крестом наперевес по глухим углам нечисть караулите. Разве для этого вас господь сотворил таким… приметным? На слове «приметным» она выразительно окинула взглядом его фигуру, и Люциан снова почувствовал, как к горлу подступает жар. Её слова попали в самую больную, кровоточащую рану, которую он так тщательно прятал под своей рясой. Мысль о простой, мирной жизни, о жене, о детском смехе в уютном доме — всё это было для него запретным, несбыточным сном, который эта девчонка сейчас безжалостно расковыряла своим острым языком. Он остановился как вкопанный посреди тропы. Голубые глаза потемнели от нахлынувших воспоминаний и скрытой боли.

***

Катерина быстро смекнула, что со своим длинным языком залезла совсем не туда. Лицо Люциана так потемнело, а в голубых глазах плеснула такая глухая, страшная тоска, что девчонке стало не по себе. Чертенята внутри неё притихли. Она тут же пошла на попятную и торопливо исправилась, переводя тему на безопасные рельсы: — А… чего это вы вообще решили, что это именно ведьма постаралась? — Катерина невинно похлопала ресницами, уводя разговор в сторону дела. — В смысле, результат-то и так видно, да. Скотина кверху копытами, виноградники почернели, тут спорить нечего. Страх господень. Но с чего вы взяли, что это женщины напакостили? Или мужики у нас вообще не колдуют? По-вашему, только у девок ума хватает на пакости, а мужик с чернокнижием не совладает? Люциан тяжело выдохнул, благодарный ей за то, что она сама убрала пальцы от его старой раны. Глубоко дыша, он потянул поводья коня и пошёл дальше по тропе, уже не так яростно пряча взгляд от своей попутчицы. Её вопрос заставил его вернуться в привычную колею следователя. — Мужчины колдуют не меньше, Катерина, — суховато, но уже без прежней злости ответил Люциан, вглядываясь в пожухлую траву у обочины. — Их зовут колдунами, чернокнижниками, еретиками. И костёр для них горит точно так же, церковь здесь различий не делает. Но женщины… вы, женщины, более восприимчивы к шёпоту тьмы. Ваша природа мягче, ей легче манипулировать. Катерина внутри себя злорадно фыркнула: «Мягче, как же. Видел бы ты, как эта мягкая природа три дня назад на болоте петуху горло резала». — К тому же, — продолжал Люциан, нахмурившись, — мужчины чаще ищут в запретной магии власть, богатство или силу. От их ритуалов остаются другие следы — заговоры на оружие, алхимическая гарь. А здесь? Земля высохла, жизнь из скотины выпита за одну ночь. Это магия заёмная, магия обмена и стихий. Такое чаще творят из зависти, из мести… или от глубокого, слепого отчаяния. Женщины чаще совершают глупости ради тех, кого любят, не думая о цене. И эта их «любовь» оборачивается мором для сотен невинных. От слова «отчаяние» у Катерины внутри всё сжалось. Этот святоша, сам того не зная, попал в самую точку. Она ведь и правда сделала это от слепого отчаяния, спасая бабушку. Они как раз подошли к той самой развилке. Прямо перед ними лежала дорога к дальним полям, а чуть правее, уходя круто вверх в ущелье, петляла заросшая тропка. Там, за густыми кустами дикого терновника, высились серые арки старого римского виадука. Запах гнили и запекшейся крови оттуда для обычного человека был незаметен из-за жары, но Люциан вдруг резко остановился. Он повёл носом, как гончий пёс, учуявший след. Катерина резко затормозила прямо перед кустами терновника и картинно поежилась, обхватив себя руками за плечи. Она посмотрела на уходящую в гору тропу, а потом — на Люциана, округлив свои огромные тёмные глаза, в которых сейчас плескался самый натуральный, слегка преувеличенный девичький ужас. — Жутко тут как-то, господин экзорцист, — зашептала она, делая шаг назад и прячась за плечо его коня. — Вы уверены, что нам прямо туда надо? Может… ну его, а? Может, вы лучше сами туда сходите? Вы же у нас воин без страха и упрека, а я девка простая. Люциан повернул к ней голову, удивлённо вскинув брови. Только что она дерзила ему и смеялась в лицо, а теперь вдруг пошла на попятную. — Ты же говорила, что не боишься дьявола в своем чулане, — сузил глаза экзорцист, подозрительно оглядывая её притихшую фигуру. — Так то в чулане, дома и стены помогают! — тут же нашлась Катерина, симулируя панику на грани гениальности. — А тут места дурные. Вдруг проклятие какое подхватим? Вдруг на меня эта скверна перекинется? И вообще… вдруг… ммм… я замуж так и не выйду?! Ну вот покроюсь я прыщами от этой вашей магии, или волосы повылезают, кто меня тогда замуж возьмет? Вы, что ли? На слове «вы» она выразительно ткнула пальчиком в его серебряный крест. Люциан от такой неприкрытой деревенской непосредственности снова поперхнулся воздухом. Его суровое, ищейское лицо, которое секунду назад готово было учуять след черной магии, опять пошло пятнами от смущения. Проклятия, прыщи, замужество… Эта девчонка ломала всю его логику ведения расследований. Мысль о том, что эта цветущая, буйная девица с черными кудрями из-за чернокнижников останется старой девой (или, упаси Боже, он сам должен будет на ней жениться из жалости), заставила его сердце глухо стукнуть. — Глупости не говори! — буркнул Люциан, поспешно отворачиваясь от неё к ущелью, чтобы она не видела его красных ушей. — Церковный крест защитит тех, кто идет со мной. Ничего тебе не грозят. Но маневр Катерины сработал идеально. Пока Люциан мысленно открещивался от её свадебных намеков и пытался справиться со смущением, его охотничья концентрация сбилась. Он уже не так пристально вглядывался в примятую траву у развилки.

***

Но тут Люциан снова повёл носом, принюхиваясь к воздуху со стороны ущелья, и Катерина поняла: если он сейчас не отвлечётся, им обоим крышка. Жалость жалостью, а собственная шкура дороже. Нужно было срочно выкинуть что-то из ряда вон выходящее. Что-то настолько наглое и глупое, чтобы у этого праведника напрочь вышибло из головы все его ищейские мысли. И Катерина решилась. Она прищурилась, наклонила голову набок и с самой невинной миной выдала: — А вы сами-то, господин Люциан... часом, не того… не колдуете? Люциан от такого вопроса аж на месте споткнулся. Он резко натянул поводья, отчего его конь недовольно заржал и переступил копытами. Экзорцист медленно, словно не веря своим ушам, повернулся к девушке. Его голубые глаза, казалось, сейчас прожгут в ней дыру. — Что ты сейчас сказала? — переспросил он обманчиво тихим, зловещим голосом. За одно такое подозрение в адрес служителя церкви можно было без суда и следствия загреметь в подвал к палачу на дыбу. Любой деревенский мужик за такие слова уже ползал бы у его сапог, захлёбываясь соплями и моля о пощаде. Но Катерина упрямо вскинула подбородок, хоть у неё внутри всё и затрепетало от страха. Ей кровь из носу нужно было удержать эту оборону. — А чего вы так взвились-то сразу? — Катерина картинно замахала руками, делая вид, что искренне не понимает его злости. — Я ж просто спросила! А то откуда вы все эти… эээ… тонкости знаете? Про заёмную магию, про обмены, про то, что девки от отчаяния творят? Обычные праведники только и знают, что орать «Анафема!» да факелами махать. А вы прям как по писаному раскладываете, будто сами эти ритуалы по ночам составляете. Вот мне и подумалось… может, вас в вашем монастыре не только псалму учили? Люциан глубоко, шумно вдохнул через нос, пытаясь обуздать закипающий гнев. Его ещё никто в жизни так нагло и открыто не оскорблял. Ему — лучшему ученику ордена, воину, который положил жизнь на алтарь борьбы со скверной, — эта несносная девчонка шьёт чернокнижие! — Да как у тебя язык поворачивается?! — рякнул он, сделав к ней стремительный шаг и нависая всей своей высокой фигурой. — Я вырос в святой обители! Чтобы победить врага, нужно знать его повадки, его слабости и его мерзкий язык! Мы изучаем допросы и признания еретиков, чтобы уметь отличать ложь от правды! Мои знания — это щит веры, а не грех! Катерина смотрела на него снизу вверх, во все глаза, едва сдерживая победную улыбку. Маневр сработал идеально. Люциан тяжело дышал, его лицо снова горело — на этот раз от чистой, праведной ярости, а серебряный крест на груди бешено качался. Он полностью переключился на защиту своей чести, и весь его охотничий азарт, который заставил его вынюхивать след у виадука, испарился за долю секунды. Теперь он думал только о том, как доказать этой черноволосой заразе, что он чист перед Богом. — Ну ладно, ладно, не шумите так, господин Люциан, — примирительно протянула Катерина, картинно выставив ладошки вперед. — Верю я вам, верю. Просто… больно уж вы умный для обычного солдата церкви. Вот у меня мыслишки глупые в голову и лезут. Не гневайтесь на темноту мою деревенскую. Она виновато улыбнулась, и в её тёмных глазах снова на долю секунды мелькнули те самые озорные чертенята. Люциан резко отвернулся, зло дёрнул поводья коня и зашагал вперёд по тропе, упрямо глядя перед собой. Он так яростно шагал, мысленно продолжая с ней спорить, что они напрочь проскочили поворот к виадуку, оставив опасные пещеры позади. Катерина облегченно выдохнула и поплелась следом. Она выиграла этот бой, но понимала: это лишь временная передышка. Рано или поздно Люциан остынет, и его холодный, проницательный ум вернётся к расследованию.

***

Люциан шёл впереди, чеканя шаг по каменистой тропе и упрямо не оборачиваясь. Но Катерина и не думала затихать. Она плелась позади коня, пиная носком потрёпанного башмака мелкие камушки, и громко, отчётливо бурчала себе под нос — ровно так, чтобы до его ушей долетало каждое слово: — Ну надо же, какой обидчивый, посмотрите на него! Ну спросила и спросила... Чего нос-то задирать сразу? Мы-то откуда знаем, чему и как вас там, за вашими монастырскими стенами, учат! Прямо слова ему не скажи, корчит из себя святошу... С каждым её словом спина Люциана под чёрным сукном плаща становилась всё прямее и напряжённее. Он до боли сжал в кулаке кожаный повод коня. В монастыре его учили смирению, учили пропускать мимо ушей брань одержимых и проклятия еретиков. Но эта девчонка не была одержимой. Она была просто невыносимой, наглой деревенской занозой, которая умудрялась за секунду расколоть его железную броню. В конце концов, его терпение окончательно лопнуло. Люциан резко остановился, отчего конь едва не ткнулся мордой ему в плечо, и круто развернулся к ней. — Да потому что это не просто «спросила»! — не выдержав, теряя последние остатки хладнокровия. — Ты хоть понимаешь, глупая твоя голова, что за такие вопросы другого на твоём месте уже тащили бы в судейскую коллегию?! Церковь очищает этот мир от скверны, а ты равняешь меня с теми, кто продал душу дьяволу ради шёпота в темноте! Катерина тоже остановилась. Она чуть наклонила голову, скрестив руки на груди, и посмотрела на него снизу вверх. И в её тёмных глазах вместо страха вдруг промелькнуло странное, почти тёплое любопытство. Этот грозный, опасный экзорцист сейчас выглядел таким живым, таким настоящим в своей мальчишеской ярости, что скрывать за этой маской палача сломленного сироту у него больше не получалось.

***

Люциан сам не заметил, как в пылу спора сделал эти несколько стремительных шагов назад, навстречу ей. Он осознал это только тогда, когда Катерина вдруг замерла, оборвав свою легкомысленную песенку и ворчание на полуслове. Её дерзкая полуулыбка исчезла. Она стояла неподвижно, задрав голову и глядя ему прямо в глаза своими огромными, потемневшими от удивления зрачками. И тут до Люциана дошло. Он понял, как непозволительно близко к ней стоит. Между ними оставалось от силы полшага. Достаточно близко, чтобы Люциан почувствовал, как от её кожи пахнет нагретой солнцем травой, чабрецом и едва уловимым девичьим теплом. Достаточно близко, чтобы заметить, как часто вздымается её грудь под простым льняным корсажем и как дрожат кончики её длинных угольно-чёрных ресниц. Горячее южное солнце палило им в затылки, но этот жар не шёл ни в какое сравнение с тем полыхнувшим огнём, который мгновенно скрутил обоим дыхание. Люциан замер, как вкопанный, не в силах сделать даже вдох. Его взгляд наткнулся на её губы, и в голове экзорциста пронеслась абсолютно дикая, кощунственная мысль, от которой всё внутри него содрогнулось. Расследование, мёртвый скот, сожжённые ведьмы и церковные обеты — всё это разом превратилось в далёкий, глухой шум. Существовала только эта тропа, удушливый зной и девчонка, которая смотрела на него так, словно видела насквозь всю его тщательно скрываемую слабость. Катерина тоже не шевелилась. Весь её боевой задор и наглые подначки испарились. Её сердце колотилось в груди, как пойманная птица, а пальцы судорожно вцепились в ремешок плетёного коробка. Этот суровый, опасный парень, который ещё минуту назад казался ей каменным изваянием, сейчас стоял так близко, что она видела крошечную тёмную крапинку в его пронзительно-голубых глазах и чувствовала, как горячо и прерывисто его дыхание касается её лба. Тишина между ними стала настолько плотной и осязаемой, что её, казалось, можно было потрогать руками. Это было опаснее любого колдовства. Они стояли на грани, за которой их привычные роли — охотника и добычи — готовы были рухнуть и сгореть без остатка. И на этом их опасный разговор оборвался. Тяжёлый, удушливый воздух над ущельем словно раскололся надвое. Прямо над их головами оглушительно грянуло, и небо, секунду назад горевшее зноем, мгновенно потемнело. Ветер налетел шквалом, закрутив пыль со сгнивших виноградников, и на землю обрушился ледяной ливень. За секунду оба промокли до нитки. Катерина, отплёвываясь от воды, едва расслышала собственный крик сквозь шум разбушевавшейся стихии: — Сюда! Бежим! На той стороне реки есть землянка! Там мужики инструмент прячут, переждём! Она махнула рукой в сторону старого деревянного моста через бурлящую горную речку. Люциан, накинув капюшон и крепко вцепившись в узду начавшего паниковать коня, бросился следом за прыткой брюнеткой. Вода уже хлестала по лицу, одежда потяжелела, липнув к телу, а видимость стала почти нулевой. Катерина первая взбежала на скользкие, почерневшие от сырости доски моста. Река внизу из-за ливня мгновенно превратилась в ревущий, грязный поток, бьющийся о деревянные опоры. И тут случилось то, чего никто не ожидал. Небо над ущельем разорвала ослепительная, яростная вспышка молнии, и ровно в ту же секунду прямо над ними громыхнул такой страшный раскат грома, что заложило уши. Мощный боевой конь Люциана, до этого терпевший бурю, от ужаса обезумел. Жеребец взвился на дыбы, истошно заржал и рванулся в сторону, со всей дури навалившись крупом на Катерину. Девчонка не успела даже охнуть. Гнилые деревянные перила моста с треском лопнули, и Катерина полетела спиной вниз, прямо в бурлящую серую пучину. — Люциан!.. — только и успела отчаянно выкрикнуть она, прежде чем ледяная вода сомкнулась над её головой. Катерина не умела плавать. Редкая деревенская девка могла похвастаться таким умением, а уж в горной реке у неё и вовсе не было шансов. Её мгновенно подхватило течением и понесло вперед, закручивая в водоворотах. Тяжёлое суконное платье, намокнув, камнем тянуло её на дно. Она вынырнула на секунду, судорожно глотая воздух вместе с грязной пеной, закашлялась и снова ушла под воду, беспомощно молотя руками по поверхности. Люциан, увидев, как черные кудри девушки исчезают в бурлящем потоке, даже не раздумывал. Сердце экзорциста просто пропустило удар от дикого, шкурного страха за эту несносную, живую черноволосую занозу. Бросив поводья испуганного коня, Люциан прямо в тяжёлых сапогах, лишь скинув тяжёлый плащ, с разбегу прыгнул с моста в ревущую реку.

***

Вода была ледяной, словно жидкий камень. Кованые сапоги налились свинцом. Люциан вынырнул, отплевываясь от грязной пены, и безумным взглядом пытался что-то рассмотреть сквозь стену ливня. Её не было видно. Поток тащил его вперёд, швыряя на валуны. На секунду в его груди вспыхнула такая паника, какую он не чувствовал с самого детства. И тут чуть впереди среди бурлящей пены мелькнул лоскут её мокрого платья и прядь угольно-чёрных волос. Катерина уже не боролась — она уходила под воду, беспомощно раскинув руки. Люциан рванулся вперёд, ломая сопротивление течения. Он грёб из последних сил, проклиная мешающий плащ. Пальцы скользнули по мокрой ткани её рукава, сорвались, но в следующий миг он мёртвой хваткой вцепился в её корсаж и рванул девчонку вверх, к воздуху. Катерина была пугающе тяжёлой и обмякшей. Люциан закинул её голову себе на плечо и, хрипя от напряжения, погреб к каменистому берегу на той стороне реки, где среди деревьев чернел навес землянки. Кое-как, обдирая колени о гальку и цепляясь за корни деревьев, он вытащил её на сушу. Они скатились на земляной пол хижины, защищённой от ливня. Внутри пахло сухой травой и ржавым железом. Люциан рухнул на колени над девушкой. Ливень яростно стучал по крыше, но в самой землянке повисла мёртвая тишина. Катерина не дышала. Её смуглое лицо стало бледным, губы посинели, а буйные чёрные кудри змеями разметались по земле. — Нет, нет, нет… — хрипел Люциан, растеряв всю свою суровость. — Очнись, слышишь?! Дыши! Забыв про все монастырские запреты, грех и обеты чистоты, он прижал ладони к её груди, судорожно пытаясь вытолкнуть воду из её лёгких. Катерина не реагировала. Тогда Люциан зажал её нос, наклонился и, прижавшись своими губами к её холодным губам, резко выдохнул воздух ей в рот. Раз, ещё раз. Для молодого экзорциста это было крушением всех барьеров, но сейчас перед ним была не «женская нечистота» и не «искушение». Перед ним угасала жизнь девчонки, которая ещё полчаса назад звонко хохотала над его красными ушами. И потерять её он не мог. На третий раз Катерина судорожно вздрогнула. Она резко закашлялась, из её рта хлынула речная вода. Девчонка перевернулась на бок, хватая ртом воздух и шумно, болезненно дыша. На её щеках медленно проступал слабый румянец. Люциан в изнеможении откинулся назад, сев на пятки. Его самого трясло от холода и пережитого ужаса. Он смотрел на приходящую в себя Катерину, а по его лицу стекали то ли капли ливня, то ли пот. Они были в запертой землянке, отрезанные от всего мира стеной шторма. И пути назад уже не было.

***

Катерина лежала на боку, судорожно хватая ртом воздух и отплёвываясь от горькой речной воды. В её глазах, ещё минуту назад затуманенных смертью, застыл дикий, животный ужас. Она сотню раз успела попрощаться с жизнью, пока её тащило по камням на дно реки. Кое-как придя в себя, девчонка с трудом перевернулась на спину и, всё ещё дрожа всем телом от ледяной воды и пережитого шока, уставилась в тёмный потолок землянки. Её посиневшие губы зашевелились, и из них сорвался тихий, прерывистый, но совершенно отчётливый шёпот: — Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum... Она судорожно шептала католическую молитву, цепляясь за эти слова, как за единственный спасательный круг в рухнувшем мире. Услышав это, Люциан резко отпрянул от неё, словно его ударили церковным бичом. Он тяжело рухнул спиной на деревянные ящики с инструментами, шумно и прерывисто дыша. Наваждение, которое только что туманило его разум у её лица, спало. Внутри экзорциста вспыхнул стыд. Она молится. Эта чистая, деревенская девчонка, едва не погибнув, славит Богородицу, а он — служитель Господа — только что прижимался к её губам, чувствуя безумный, греховный порыв! Люциан мысленно заклинал Господа отпустить ему этот грех, ведь он лишь спасал её тело. Он вжимался затылком в сырую стену землянки и сжимал кулаки до хруста. Он пытался вернуть себе привычную маску холодного, бесстрастного инквизитора. Он заставил себя смотреть на бушующую снаружи грозу, на ледяные потоки ливня, смывающие виноградники. Но всё было бесполезно. Шоры спали, и железная монастырская броня дала непоправимую трещину. Люциан упрямо отворачивался, но его взгляд, словно против воли, всё равно возвращался к ней. К её тяжёлым, промокшим насквозь чёрным кудрям, к её вздымающейся груди. А главное — он не мог перестать думать о её губах. Он всё ещё чувствовал их вкус — вкус речной воды, мяты и той невероятной, дикой жизни, которую он только что силой собственного дыхания вернул в её остывающее тело. Она была ведьмой, совершившей страшный грех ради любви к бабке. Он был её палачом, рождённым для её уничтожения. Но прямо сейчас в этой тесной, тёмной землянке под рёв южной грозы они были просто мужчиной и женщиной, чьи судьбы уже начали переплетаться в мёртвый узел.

***

Дождь стих только к самым сумеркам. Оглушительный рёв грозы сменился монотонным, тяжёлым стуком редких крупных капель, падающих с мокрых листьев. В ущелье пополз густой, холодный туман, пахнущий сырой землёй и болотной гнилью. Поняв, что шторм закончился, Люциан поднялся со своего места. Тело после ледяной воды слегка потряхивало, сукно рясы потяжелело втрое, а в сапогах хлюпала вода. Катерина сидела у стены землянки, обхватив колени руками. Её колотил мелкий, непрекращающийся озноб. Зубы девушки выбивали дробь, а буйные чёрные кудри слиплись и висели грязными прядями по плечам. Вся её былая озорная спесь улетучилась, уступив место колоссальной, свинцовой усталости. — Надо идти, — глухо произнёс Люциан. Его голос после долгого молчания прозвучал хрипло. Он подошёл, протянул ей руку и помог подняться. Катерина качнулась от слабости, на секунду навалившись на его плечо, и экзорцист снова внутренне вздрогнул, почувствовав её беззащитность. Но он быстро отступил, возвращая между ними глухую стену отчуждения. Они вышли наружу. Возле полуразрушенного моста их покорно ждал промокший и дрожащий конь Люциана. Мужчина помог девушке взобраться в седло — сил идти пешком у неё просто не осталось. Сам он пошёл впереди, упрямо ведя жеребца под уздцы по раскисшей, превратившейся в сплошное месиво каменистой тропе. Лёгкая дрожь, слабость в теле и гул в голове помогали экзорцисту не думать о девушке. Обратный путь в деревню они проделали в полном, удушающем молчании. Каждый из них был занят своей собственной ментальной тюрьмой. Люциан до боли сжимал кожаный повод, безуспешно пытаясь выжечь из памяти ощущение её холодных губ и вкус речной воды. Катерина же, едва удерживаясь в седле от усталости, со страхом думала о том, что её маленькая тайна медленно превращается в огромный капкан. Порча от её ритуала никуда не делась — ливень лишь смыл чернильную гниль глубже в землю, и расследование Люциана было лишь вопросом времени. Когда они наконец вошли в деревню, на улицах уже царила глухая ночная темнота, разбавляемая лишь редкими лучинами в окнах. Деревенские сидели по домам, оплакивая погибший урожай и скот. Возле избушки травницы их встретила встревоженная бабушка Берта. Старуха сразу всё поняла, как только увидела их. Она молча увела внучку в дом, а Люциан, даже не прикоснувшись к ужину, рухнул на свою лавку в горнице и уставился в тёмный потолок. Они вернулись, но всё внутри них изменилось безвозвратно.

***

Ночь не принесла облегчения. Вместо спасительной прохлады в избу травницы пришёл настоящий ад. К полуночи Люциана накрыл жестокий, бьющий наотмашь жар — расплата за ледяную горную реку и промокшую насквозь рясу. Его тело горело и ломало, как на том самом костре, на который он отправлял ведьм. Он метался по узкой деревянной лавке, сбрасывая холстину, судорожно хватал ртом воздух, а по бледному лицу крупными каплями катился пот. Вместе с безумной температурой пришли сны. Монастырские стены, обеты чистоты и холодные молитвы — всё это расплавилось в его лихорадочном бреду, уступая место первобытной, дикой страсти. И это уже не был тот вынужденный поцелуй у реки, которым он спасал ей жизнь. Всё было гораздо порочнее. Во сне он видел ту самую тёмную, душную мыльню. Только теперь Катерина не кричала и не защищалась платьицем. Люциан чувствовал, как его дрожащие пальцы медленно, сантиметр за сантиметром, стягивают с её плеч тонкую полотняную сорочку, обнажая смуглую, горячую кожу. Во сне он терял над собой всякий контроль. Он трогал её везде: проводил ладонями по изгибам талии, сжимал её упругие бёдра, зарывался пальцами в буйную, пахнущую мятой копну угольно-чёрных кудрей. Его бросало то в дрожь, то в пламя, когда он впивался в её губы. И Катерина в его бреду не молилась — она отвечала ему с той же неистовой, южной страстью. Она выгибалась навстречу его рукам, обвивала его шею, тихо стонала и звала по имени, сжигая остатки его измученной монашеской совести. Каждое её прикосновение во сне ощущалось настолько реальным, что Люциан глухо стонал в подушку, балансируя на грани между сладким грехом и безумием лихорадки. В соседней комнате Катерина, которая сама никак не могла согреться и тихо лежала под тремя одеялами, чутко прислушивалась к каждому его хрипу. Слыша, как сурово обтёсанный воин церкви стонет во сне и бредит, девчонка испуганно кусала губы. Она понимала, что парень занемог из-за неё — если бы он не бросился за ней в реку, сейчас спал бы как младенец. Ближе к рассвету, когда его бред стал совсем невыносимым, дверь в горницу тихо скрипнула. Катерина накинула на плечи платок и вошла, неся в руках миску с ледяной колодезной водой и чистую тряпицу. Она подошла к его постели и замерла, глядя на разметавшегося экзорциста. Люциан в этот момент приоткрыл затуманенные, воспалённые голубые глаза. Сон и реальность смешались в его голове в один сплошной кошмар. Он увидел перед собой растрёпанные чёрные кудри, тёмные глаза и пухлые губы из своего ночного видения.

***

Лихорадочный бред окончательно стёр границу между вымыслом и реальностью. Когда Катерина наклонилась над лавкой, чтобы положить ему на лоб мокрую тряпицу, Люциан резко открыл глаза. В темноте предрассветного часа его затуманенный взор выхватил знакомый силуэт, копну чёрных кудрей и запах дикой мяты. В его воспалённом мозгу это было прямым продолжением ночного сна. Прежде чем девчонка успела сообразить, что происходит, Люциан рванулся вперёд. Его рука, горячая как огонь, железной хваткой вцепилась в её запястье, опрокидывая миску с водой на пол. С глухим, хриплым стоном он рванул её на себя и в долю секунды подмял под себя прямо на лавке, заперев её тело между своим весом и стеной. Катерина испуганно выдохнула, попыталась упереться ладонями в его грудь, но он был слишком силён. Настоящий, живой Люциан делал сейчас ровно то, что творил в его бредовом сне. Он впился в её губы яростным, изголодавшимся поцелуем, от которого у Катерины закружилась голова. От него пахло жаром, горькой лихорадкой и ладаном. Его свободная рука, не зная монастырских запретов, требовательно и жадно поползла по её телу, сжимая тонкую ткань сорочки, очерчивая изгиб бедра и талии, зарываясь пальцами в её волосы. Он трогал её по-настоящему — грубо отчаянно, ломая всю свою многолетнюю праведность об эту южную брюнетку. Катерина оцепенела от шока. Её сердце колотилось в горле. Это не был допрос инквизитора, это был мужчина, который сгорал от страсти к ней и заживо сжигал её саму в этом огне. На секунду её собственное тело предательски обмякло под его напором, а внутри вспыхнуло встречное, запретное тепло. Но Люциан продолжал целовать её, спускаясь к шее, и сквозь хриплое дыхание сорвалось тихое, безумное: — Катерина… грех мой… Этот хриплый шёпот уколол её как игла. Отрезвление пришло мгновенно. Если он сейчас очнётся и поймёт, что натворил, или если в комнату войдёт бабушка — это будет конец. Девчонка изо всех сил упёрлась локтями в его горячие плечи и резко, что было духу, крутанула головой, разрывая этот сумасшедший поцелуй.

***

Люциан почувствовал, как её тело на секунду обмякло под его напором, и в горячечном бреду принял это за долгожданное приглашение. Хрипло выдохнув, он оторвался от её губ и прижался горячим лицом к смуглой шее девушки. Он целовал её кожу отчаянно и жадно, оставляя обжигающие следы вдоль ключиц, а пальцами крепко впивался в её талию, сминая ткань сорочки и прижимая Катерину к себе ещё сильнее. В его лихорадочном мире эта южная брюнетка была его персональным раем, ради которого стоило отречься от всех святых обетов. Но для настоящей, живой Катерины этот момент стал критическим. Понимая, что его руки заходят всё дальше, а собственное сердце предательски колотится от этого дикого натиска, она собрала остатки сил. Девчонка изловчилась, упёрлась ладонями в его горячую, мокрую от пота грудь и резко, со всей дури, ударила его лбом прямо в переносицу. Удар получился хлёстким и звонким. Люциан глухо вскрикнул, его голова дёрнулась назад, а хватка на её бёдрах мгновенно ослабла. Физическая боль, как ушат ледяной воды, разом пробила лихорадочный брыв. Морок спал. Экзорцист замер, тяжело и хрипло дыша, и в его глазах, наконец, прояснился взгляд. Он увидел перед собой растрёпанную, тяжело дышащую Катерину. На её шее горели пунцовые следы от его недавних поцелуев, ворот сорочки был смят, а в тёмных глазах плескался коктейль из испуга, злости и какого-то странного, дикого торжества. Люциан осознал, что он лежит прямо на ней, прижав её к лавке, а его руки всё ещё сжимают её бедро. И это были не монастырские простыни и не ночное видение. Это была явь. Экзорцист отпрянул от неё так, словно под ним разверзлась геенна огненная. Он скатился с лавки, едва не рухнув на пол, и отполз назад, вжавшись спиной в угол горницы. Его бледное лицо за секунду покрылось смертельной бледностью, а голубые глаза расширились от неописуемого, шкурного ужаса. Он, святой воин церкви, только что наяву осквернил свой обет, набросившись на невинную девушку в чужом доме. Катерина быстро села, судорожно поправляя воротник сорочки и пытаясь укротить буйные чёрные кудри. Она смотрела на тяжело дышащего, трясущегося от стыда и шока парня, который сейчас выглядел как побитый пёс, а не грозный судья. — У тебя жар… — выдохнула Катерина. Она прижала ладонь к своим горящим губам, пытаясь унять дрожь. — Я отвар тебе принесла, а ты… сдурел?! Совсем рассудок растерял, святоша чертов?! Голос девчонки сорвался на громкий, злой шёпот. Она вскочила с лавки, судорожно одёргивая сорочку и поправляя растрёпанную копну чёрных кудрей. Её всю трясло — то ли от остатков страха, то ли от того сумасшедшего тепла, которое до сих пор разливалось по телу после его рук. На полу сиротливо растекалась лужа из перевёрнутой миски. Люциан сидел в углу, тяжело дыша и вжавшись спиной в бревенчатую стену. Его колотило, как в лихорадке, но теперь уже не от речной простуды, а от сокрушительного, смертельного стыда. Слова Катерины били наотмашь, как плети. «А ты… сдурел?!» — звенело у него в ушах. Он посмотрел на свои руки. Те самые руки, которыми он секунду назад жадно сжимал её смуглую кожу. Взгляд экзорциста скользнул по её шее, где отчётливо алели свежие следы его безумия. Осознание того, что он сотворил, накрыло его лавиной. Он ведь не просто нарушил обет. Он, защитник веры, уподобился дикому зверю, набросившись на беззащитную девушку в доме, где его приютили и накормили. — Прости… — хрипло, едва слышно выдавил Люциан. Его голос сорвался, превратившись в жалкий сип. — Я… я думал, это сон. Клянусь тебе, Катерина, я не хотел… Я не знал… Он зажмурился до боли, до белых андреевских крестов перед глазами, и обхватил голову руками, упрямо пряча лицо. Каменная маска сурового инквизитора раскололась окончательно, оставив на её месте сломленного, испуганного парня, который впервые в жизни не знал, как вымолить прощение у Бога и у этой несносной брюнетки. Катерина стояла посреди горницы, глядя на его согнутую спину и тяжело вздымающиеся плечи. Вся её злость почему-то вдруг улетучилась, оставив только странную, щемящую пустоту в груди. Катерина прищурилась, и её тёмные глаза опасно блеснули в полумраке горницы. Вся её недавняя растерянность мгновенно сменилась язвительной, колючей злостью. Она сделала шаг к нему, наступая босыми ногами прямо на пролитую воду, и скрестила руки на груди. — Вот что значит тебе снится? — с тихой, ядовитой усмешкой переспросила она, наклоняясь к нему. — Во сне, значит, можно? Во сне ты у нас не праведник, да? Во сне тебе обеты твои монастырские не жмут, господин экзорцист? Люциан от этих слов буквально сжался, словно его привязывали к позорному столбу. Пунцовый румянец стыда мгновенно залил его бледное лицо, добравшись до ушей и шеи, где до сих пор горела ссадина от вчерашней пряжки. Ему хотелось провалиться сквозь землю, под эти гнилые половицы, лишь бы не слышать её голос, бьющий точно в цель. Она расковыряла самую постыдную правду: его тело и его разум предали его задолго до того, как он открыл глаза. Он желал её в своём бреду, желал яростно и грязно, и теперь эта деревенская девка знала обо всех его потаённых греховных мыслях. — Замолчи, Катерина… ради всего святого, замолчи, — глухо взмолился Люциан, не поднимая головы и ещё сильнее вжимаясь в ладони. — Я виновен перед Богом и перед тобой. Не терзай меня. — Ну уж нет, я поговорю! — Катерина хмыкнула, чувствуя, как внутри закипает дикое, опасное торжество от того, насколько беспомощным стал этот страшный охотник за ведьмами. — Приехал тут, нос задрал, «я найду тварь, я очищу землю»! А сам по ночам девок по углам тискаешь и на сны сваливаешь. Хорош защитник веры, ничего не скажешь! Она победно вскинула подбородок, но её взгляд невольно упал на его дрожащие плечи и шрамы, белеющие на спине под растрёпанными мокрыми волосами. Парень тяжело дышал, его по-прежнему бил лихорадочный озноб. Торжество внутри Катерины начало медленно остывать, уступая место тягучему чувству вины. Ведь если бы этот «святоша» вчера не прыгнул за ней, дурой, в ледяную реку, он бы сейчас не сидел здесь, раздавленный болезнью и стыдом.

***

Люциан не выдержал этого позора. Стены избы давили на него, а язвительный голос Катерины выжигал остатки рассудка. Хрипло, тяжело дыша, он упёрся ладонями в грязный пол и попытался подняться. Ноги качались, как камыш на ветру, а перед глазами плыли серые круги. Мужчина упрямо рванулся к выходу, намереваясь сбежать куда угодно — на конюшню, в туман, под остатки холодного ливня, лишь бы скрыться от этих судящих тёмных глаз. Но Катерина мгновенно окоротила его. Она шагнула наперерез, крепко упёрлась ладонью в его горячую, мокрую от пота грудь и с силой толкнула обратно на лавку. — Сиди уж, горе-воитель, — резко, но уже без прежней злости оборвала она его. — Куда ты собрался в таком виде? Чтобы в первом же сугробе или луже богу душу отдать? Нам в доме покойник из ордена не нужен, староста нас тогда точно живьём закопает. Люциан бессильно рухнул обратно на холстину. Голова раскалывалась, жар опалял лёгкие, а её ладонь на его груди казалась раскалённым клеймом. Он замер, затаив дыхание и ожидая новой порции насмешек. Но Катерина молча повернулась, подобрала с пола упавшую тряпицу, заново смочила её в остатках ледяной воды из ведра и подошла ближе. Она аккуратно, стараясь больше не прикасаться к его коже пальцами, положила прохладную ткань ему на воспалённый лоб. — За то, что из реки меня вытянул… забуду, — тихо, почти шёпотом произнесла она, глядя куда-то в сторону, мимо его лица. — И ты забудь. Считай, что лихорадка твоя пошутила. Ничего не было. Люциан медленно закрыл глаза, чувствуя, как спасительная прохлада от тряпицы немного утишает пожар в голове. Но слова девчонки полоснули по сердцу странной, тупой болью. «Забудь». Легко сказать. Он знал, что никогда в жизни — ни в этой, ни в следующих, если бы они существовали — не сможет забыть вкус её губ и то, как его пальцы сжимали её тёмные кудри. Катерина отошла к печи, усаживаясь на табурет и утыкаясь взглядом в огонь. В горнице снова повисла тишина, но теперь она была другой. Напряжение стыда медленно перегорало, оставляя после себя глухое, опасное сообщничество. Экзорцист и ведьма заключили свой первый тайный союз, скрепив его общим грехом и взаимным спасением.

***

Благодаря ядрёному бабушкиному отвару к утру лихорадка отступила, оставив после себя лишь лёгкую слабость и жуткую ломоту в мышцах. Люциан открыл глаза, когда первые лучи солнца робко пробились сквозь узкое оконце горницы. Голова была на удивление свежей, но стоило ему вспомнить ночные события, как к горлу снова подкатил знакомый ком стыда. Он быстро оделся, затянул кожаный пояс и накинул свой чёрный плащ, который Берта за ночь успела высушить у печи. В избе было тихо. Старуха возилась во дворе со скотиной, а вот Катерины нигде не было видно. Внутри у Люциана шевельнулось странное, непрошеное беспокойство. Забыв про расследование, он вышел на улицу, ведомый глухим предчувствием. Долго искать не пришлось. Возле раскидистой старой смоковницы на краю площади Люциан заметил знакомую копну угольно-чёрных кудрей. Катерина стояла там, но не одна. Рядом с ней крутился рослый, плечистый деревенский парень — тот самый кузнец, который когда-то притащил ей кольцо с ярмарки и теперь вовсю набивался в женихи. Мужик сиял как начищенный таз, вовсю красовался своими широкими плечами и что-то увлечённо рассказывал, размахивая руками. Катерина слушала его, чуть наклонив голову набок, и — о боги — весело, звонко хохотала, то и дело поправляя сползающий с плеча платок. Люциан замер как вкопанный посреди улицы. На секунду ему показалось, что лихорадка вернулась, но это был совсем другой пожар. Глухой, тяжёлый и яростный удар под дых. Внутри у экзорциста вспыхнуло такое тёмное, дикое чувство, какого он не испытывал никогда в жизни. Это была чистая, неприкрытая ревность. Его до боли полоснула мысль, что ещё несколько часов назад эта девчонка дышала ему в губы, замирала под его телом и делила с ним постыдную ночную тайну, а теперь стоит здесь, под тёплым солнцем, и так же легкомысленно дарит свою улыбку какому-то неотёсанному деревенскому увальню. Глаза Люциана потемнели, превратившись из голубого льда в грозовые тучи. Он до хруста сжал кулаки под полами своего чёрного плаща, едва сдерживая порыв подойти и просто отшвырнуть этого мужика прочь от неё. В этот момент Катерина, словно почувствовав чужой тяжёлый взгляд, обернулась. Их глаза встретились через всю площадь. Дерзкая улыбка на её лице мгновенно увяла, а чертенята в тёмных глазах испуганно притихли, когда она увидела, как на неё смотрит молодой инквизитор.

***

Катерина уловила его тяжёлый, яростный взгляд и медленно выгнула бровь. Она же русским языком — точнее, внятной латынью и местным наречием — велела ему ночью: «Забудь». Девка прекрасно понимала, что Люциан здесь ненадолго. Он птица совсем другого полёта: приехал, помашет своим серебряным крестом, сожжёт кого-нибудь (или не сожжёт) и уедет обратно в свои холодные монастырские стены. А ей-то здесь оставаться. Ей в этой глуши как-то жить надо. Бабушка Берта не вечная, защитить её будет некому. Нужны семья, дом, дети. И почему бы, собственно, не кузнец? Парень видный, сильный, дом полная чаша, девок не обижает. Самое то для честной деревенской жизни. Поэтому Катерина демонстративно отвернулась от Люциана, снова посмотрела на кузнеца и наотмашь, ещё громче и заливистее рассмеялась над его очередной глупой шуткой. Она даже кокетливо коснулась плеча парня, заставив того покраснеть от гордости и расправить плечи ещё шире. Люциан от этого жеста чуть зубы в крошку не стёр. Ревность внутри него уже не просто тлела — она выжигала всё живое. Он сделал глубокий вдох, пытаясь вернуть себе маску холодного судьи, и размашистым шагом направился прямо к ним через площадь. Чёрный плащ экзорциста зловеще развевался на ветру, а серебряный крест на груди опасно поблёскивал на утреннем солнце. Кузнец, заметив приближающуюся грозную фигуру, моментально затих и как-то сразу растерял весь свой весёлый запал. Он инстинктивно сделал полшага назад, косясь на рукоять кинжала на поясе инквизитора. — Катерина, — ледяным, не терпящим возражений голосом произнёс Люциан, останавливаясь в паре шагов от них и полностью игнорируя парня. — Солнце уже высоко. Время расследования не ждёт. Собирайся, мы возвращаемся к виноградникам. Прямо сейчас. Кузнец насупился, чувствуя себя уязвлённым перед девкой, и попытался было подать голос: — Слышь, господин хороший, девка вообще-то занята… Люциан медленно перевёл на него свои пронзительные голубые глаза, и в них плеснул такой опасный, леденящий холод, что у кузнеца слова застряли в горле. Мужчина ничего не ответил, но по его позе было ясно — он готов применить силу без единого предупреждения.

***

Катерина мгновенно оценила обстановку и поняла, что если сейчас не вмешаться, этот ревнивый святоша просто сожрёт несчастного кузнеца живьём одним только взглядом. Ей проблемы с будущим женихом были совершенно не нужны. Девчонка мягко шагнула вперёд, заслоняя собой притихшего парня, и положила ладонь ему на предплечье. Кузнец от этого жеста заметно расслабился и снова приосанился. — Всё хорошо, Стефан, — ласково и спокойно сказала Катерина, одарив его такой тёплой улыбкой, от которой Люциан внутри себя едва не завыл. — Не спорь с господином экзорцистом. Мне и правда пора. Староста строго-настрого велел помогать гостю в расследовании и тропы показывать, так что служба есть служба. Ты иди в кузню, а вечером… вечером приходи к нашему плетню, договорим. Ты же обещал рассказать, как на ярмарке медведя видал? Кузнец расплылся в довольной улыбке, победно зыркнул на хмурого Люциана и закивал: — Приду, Катенька! Обязательно приду. К самому закату жди. Катерина кокетливо кивнула ему на прощание, подхватила свой неизменный плетёный коробок и круто развернулась к Люциану. Её лицо мгновенно потеряло всю ту нежность, что предназначалась кузнецу. На молодого инквизитора уставился холодный, прищуренный и очень злой взгляд. — Ну что встали, господин праведник? Идёмте, раз уж вам так не терпится делом заняться, — язвительно бросила она и размашистым шагом направилась прочь с площади, демонстративно обходя Люциана по широкой дуге. Экзорцист стоял, чувствуя, как внутри всё буквально клокочет. Катерина филигранно умыла его гордость. Мало того что она проигнорировала его ночную вспышку, так ещё и на его глазах назначила свидание другому, да ещё и напомнила, что идёт с ним только потому, что «староста велел». Каждое её слово было как пощёчина. Люциан молча, сжимая поводья коня так, что кожа затрещала, зашагал следом. Ему хотелось кричать, хотелось схватить её за плечи и напомнить о вкусе её губ в той тёмной землянке, но обет и суровый долг каменной плитой давили на грудь. Вторая прогулка к виноградникам обещала быть ещё более жаркой и опасной, чем первая.

***

Катерина шла впереди, упрямо глядя на каменистую тропу и всем своим видом показывая, что Люциан для неё — пустое место. Она держала дистанцию, не оборачивалась и больше не напевала легкомысленных песенок. Девка просто выполняла работу проводника. И это равнодушие добивало Люциана окончательно. Он сам чувствовал, что словно с цепи сорвался. Внутри клокотала ярость, которой он не находил объяснения. Мужчина то и дело забегал вперёд, намеренно подрезая её на узкой тропе, и топорно провоцировал её на конфликт. — И часто ты крутишь хвостом перед местными дураками? — язвительно бросил он ей в спину. — Думаешь, кузнец защитит тебя, когда в деревню придёт настоящий голод? Или ты надеешься прокормить его своими сушёными лопухами? Катерина даже ухом не повела. Она лишь крепче перехватила ремешок своего коробка и сделала вид, что увлечённо разглядывает придорожный куст терновника. Люциан бесился всё сильнее. Её молчание жгло его пуще лихорадки. — Что ты молчишь, девица? — снова пошёл в атаку он, преграждая ей путь своим конём. — Куда девался твой дерзкий язык? На площади ты была куда говорливее. Наверное, Стефан ценит твои глупые шуточки выше, чем приличие. Девчонка молча обошла коня по самой бровке обрыва, даже не удостоив экзорциста взглядом. Это было выше его сил. Монастырская выдержка, обеты, судейский холод — всё полетело в преисподнюю. Он хотел видеть её эмоции, хотел разрушить это ледяное спокойствие, за которым она так искусно пряталась после их ночи в землянке. Наконец, они дошли до края виноградника, где мёртвые оливковые деревья скрючили свои чёрные ветви. Катерина остановилась, собираясь указать на пожухлую лозу, но Люциан снова встал прямо перед ней, почти касаясь её грудью. — Отойдите, господин инквизитор, — тихо и сухо сказала она, пытаясь протиснуться мимо. — Мне нужно собрать полынь. — Я не сойду с места, пока ты не ответишь мне, — прорычал Люциан, и его голубые глаза опасно потемнели. — Почему ты бегаешь от меня, Катерина? Вчера ты вела себя иначе. И тут девчонка наконец не выдержала. Весь её самоконтроль лопнул, и она яростно огрызнулась, вскинув на него полные злобы и обиды тёмные глаза: — Да потому что ты мне никто! — в лицо крикнула она ему, тяжело дыша. — Ты приехал сюда, натворил делов, перевернул мне всю душу, а теперь стоишь и права качаешь?! Ты уедешь завтра, святоша, а мне здесь жить! И Стефан — честный парень, в отличие от некоторых ночных гостей! Оставь меня в покое! Этого взрыва Люциан и ждал. В ту же секунду он окончательно потерял разум. Мужчина сделал молниеносный шаг вперёд, перехватил её запястья одной рукой и с силой прижал Катерину спиной к толстому стволу старой, иссохшей маслины. Коробок с травами с глухим стуком полетел в пыль. Всё повторилось. Морок, который они так отчаянно пытались сжечь и забыть, вспыхнул с новой, сокрушительной силой. Люциан навалился на неё всем телом, лишая возможности пошевелиться, и яростно, до боли впился в её губы. Это был не нежный поцелуй спасения и не бред лихорадки — это была чистая, первобытная страсть, замешанная на дикой ревности и упрямстве. Его свободная рука рванулась к её волосам, сдёргивая платок и зарываясь в буйные чёрные кудри, удерживая её голову. Катерина пыталась вырваться, дёргала руками, но её сопротивление лишь раззадоривало его. Через секунду её упрямый вздох перерос в глухой стон, и она снова, ломая собственную гордость, ответила на его поцелуй, обвивая его шею освободившимися пальцами прямо под палящим южным солнцем. Под этим древним, иссохшим стволом старой маслины, среди почерневшей от порчи земли и удушливого южного зноя, Люциан взял её. В этот момент для молодого экзорциста перестал существовать весь мир. Обеты, монастырские стены, сухие молитвы, память о погибших родителях и сам Господь Бог — всё это сгорело в яростном, первобытном пламени. Это была не просто страсть, а сокрушительное падение в бездну, осознанное и бесповоротное. С каждым диким, жадным поцелуем, с каждым судорожным вздохом Катерины, которая отвечала ему с такой же неистовой, пугающей силой, Люциан чувствовал, как с его души заживо сдирают святость. Он отдавал себе отчёт в том, что творит смертный грех, но остановиться уже не мог. Он впивался пальцами в её смуглые бёдра, зарывался лицом в угольно-чёрные кудри, пахнущие мятой, и забирал её себе, заживо подписывая собственный приговор. Они любили друг друга до боли, до хриплых стонов, разрывающих тяжёлую тишину мёртвого виноградника. И ни один из них ещё не знал, что именно в тот момент, когда пролилась кровь ведьмы, механизм ритуала пошёл по финальному кругу — магия получила не всю плату. Когда всё закончилось, Люциан лежал, уткнувшись лицом в её плечо, и его тело всё ещё крупно дрожало. На груди мужчины тускло поблёскивал серебряный крест, который больше не имел над ним никакой силы. Он стал обычным смертным мужчиной, потерявшим свой щит веры. Катерина лежала под ним, глядя в раскалённое южное небо широко открытыми, потемневшими глазами. На её шее и ключицах алели следы его рук, а в груди вместо торжества поселился леденящий, пророческий ужас. Передышка закончилась. Маятник их жизни качнулся, и теперь он неумолимо летел лишь по ему известному пути.

***

Расследование продолжилось, но теперь оно превратилось для Люциана в изощрённую пытку. Экзорцист понятия не имел, как ему жить дальше. Каждое утро, затягивая кожаный пояс поверх своей рясы, он испытывал удушливую тяжесть, когда смотрел на серебряный крест. Освященный металл, казалось, обжигал. Его прежний мир — чистый, понятный, разделенный на черное и белое — рухнул под той старой маслиной. Он нарушил свой обет. Он должен был каяться, расшибать лоб о каменный пол в кровь, умолять Господа о прощении. Но вместо этого, ловя на себе случайный взгляд Катерины в тесной избе, Люциан с ужасом и… жаром понимал: он хочет ещё. Эта дикая, греховная тяга к черноволосой девчонке засела внутри экзорциста как зараза. Он засыпал с мыслью о её смуглой коже и просыпался, судорожно вспоминая вкус её губ и аромат… Каждый раз, когда Катерина проходила мимо него, он замирал, вдыхая сладковато-горький её запах. И это пугало его сильнее, чем любые козни дьявола. Катерина тоже ходила сама не своя. На свидание к плетню она, конечно, пришла, но разговор не клеился. Пока Стефан увлечённо тараторил про ярмарку да кузнечное дело, Катерина смотрела сквозь него, чувствуя на себе невидимый, обжигающий взгляд экзорциста из окна горницы. Она понимала, что Люциан теперь привязан к ней невидимой, опасной нитью, но ощущалась эта нить как петля, с каждым днём затягивающаяся на её шее всё сильнее. Люциан, пытаясь заглушить голос совести, с утроенной яростью взялся за поиски ведьмы. Он часами опрашивал крестьян, переворачивал вверх дном амбары и тщательно осматривал каждый клочок сгнившей земли, надеясь, что работа отвлечёт его от мыслей оней. Из-за внутренней бури он стал злее и дотошнее. И вот, спустя два дня после их свидания на виноградниках, расследование Люциана принесло первые плоды. Он вспомнил о месте, около которого было так неуютно Катерине, и направился туда, в сторону заброшенного виадука. Продираясь сквозь колючие кусты терновника, экзорцист вышел к тёмному зеву пещеры. Воздух здесь хранил едва заметную, приторную гарь чёрного ритуала и… разложения. Люциан зажёг факел и переступил порог грота. Свет выхватил из темноты плоский алтарный камень. Шагнув ближе, мужчина замер. Под его сапогом что-то хрустнуло. Он опустил факел ниже и почувствовал, как внутри всё заледенело. На земле лежали обгоревшие перья и кости чёрного петуха, присыпанные землёй. Но самое страшное было рядом. В трещине между камнями лежал лоскут грубой суконной ткани. Люциан зажмурил глаза со всей силы, молясь, чтобы это просто привиделось ему, но… Юноша медленно присел и поднял лоскут. Его пальцы предательски дрожали, а во рту разом пересохло. Ткань была до боли знакомого тёмно-зелёного цвета. И на ощупь это было… её. Чудесное исцеление бабки. Металлический запах крови в доме, который Берта так неуклюже назвала «регулами». Паника девчонки у развилки и её отчаянная, наглая попытка заговорить ему зубы, обвинив его самого в колдовстве. Она не просто дерзила… Люциан стоял в полумраке пещеры, сжимая в кулаке лоскут. Стены грота словно покачнулись, а на лицо наползла болезненная улыбка, оголяя зубы. Глаза неприятно щипало. «Тварь», которую он приехал уничтожить, ведьма, из-за которой проклята эта земля, и девчонка, из-за чувств к которой он нарушил обет, —один и тот же человек…

***

Настоящий, прежний Люциан —инквизитор, выросший в монастыре, — уже летел бы в деревню со стражниками. Но сейчас, впервые в своей жизни, он… сомневался. Он не хотел верить в очевидное. Мужчина до боли стискивал зубы, пытаясь убедить себя, что этому лоскуту есть другое, простое объяснение. Нужно было поговорить с ней. С глазу на глаз. Да хотя бы просто услышать её колкое: «Господин экзорцист, на солнце перегрелись?» Спрятав зелёное сукно под плащ, Люциан быстрым, почти лихорадочным шагом спустился из ущелья. Ноги, хоть и подкашивались, сами несли его к дому травницы. Туман клубился у щиколоток, утреннее солнце слепило глаза, а в голове стучала одна-единственная мысль: «Только бы не она. Господи, пускай это буду не она». Он нашёл её на заднем дворе, у дальнего плетня. Но она была не одна. Рядом стоял Стефан. Кузнец держал её за талию, прижимая к себе, а Катерина, закинув руки ему на плечи, стояла зажмурившись. Люциан замер у кустов сирени как раз в ту секунду, когда Стефан наклонился и по-хозяйски, жадно поцеловал её в губы. И она… не отталкивала его. Она принимала этот поцелуй, тихо и спокойно, словно строила то самое обычное, мирное будущее, в котором Люциану не было места. В эту секунду в груди экзорциста словно перевернулся кувшин с кипящей смолой. Дикая, удушающая ревность, жгучая обида и бог знает какая ещё тёмная лавина чувств мгновенно затопили его разум. Тело напряглось так, словно перед ним стоял не кузнец, а колдун. «Она ведьма, — запульсировало в висках. — Она лгала всё это время, притворяясь…» Люциан смотрел на целующуюся пару и всё сильнее сжимал в прохладную рукоять клинка. Его тошнило, в то время как внутри всё продолжало разрываться на куски. Голубые глаза экзорциста превратились в мёртвые куски льда, потеряв искру, что совсем недавно  была зажжена одной наглой девчонкой. Вся жалость, вся зародившаяся нежность, ради которой он был готов рискнуть душой, в один миг перегорели, оставив после себя болезненное напоминание о долге экзорциста. Он медленно вышел из тени кустов, не сводя глаз с Катерины, серебряный крест на груди зловеще блеснул. — Катерина, — раздался хриплый голос Люциана, от которого так и тянуло льдом.. Девушка, услышав этот голос, отскочила от кузнеца и встретилась взглядом с Люцианом. Одной рукой он сжимал меч, а в другой — лоскут её платья. На миг в его глазах промелькнула надежда… но лишь на миг. Катерина посмотрела на обрывок ткани и печально улыбнулась, опуская взгляд. Он молча развернулся и ушёл. В голове крутилось лишь одно: «Беги, прошу, беги!» Уже через час тишину деревни разорвал заливистый лай собак и топот кованых сапог. Люциан вернулся. Но не один — за его спиной шла церковная стража, присланная из города по первому требованию ордена. Они ворвались на двор травницы. Катерина не убежала. Девчонка не стала плакать, не стала умолять о пощаде или кричать, что спасала бабушку. Она просто молчала. Эта гордая, дикая брюнетка хранила ледяное молчание, пока стражники переворачивали вверх дном их избу, швыряли на пол сушёные травы Берты и тащили её саму на деревенскую площадь. Там уже спешно возводили костёр. Сухие ветви маслин и сосновые поленья укладывали ровными рядами вокруг деревянного столба. Собралась вся деревня. Вчерашние соседи, которых она лечила, теперь испуганно крестились и бросали в её сторону проклятия, боясь за свой урожай. Бабушка Берта, обессилев, рыдала на коленях у плетня, но стражники не подпускали её близко. Катерину привязали к столбу толстыми верёвками. Всё это время, пока палач укладывал солому у её ног, а староста зачитывал приговор, девчонка не отводила взгляда от Люциана. Он стоял чуть поодаль, бледный как смерть, сжав губы в тонкую линию. На его груди поблёскивал серебряный крест, но в прозрачно-голубых глазах экзорциста плескалось отчаяние. Катерина смотрела на него в упор — без страха, без мольбы, с одной лишь невыносимой, жгучей обидой и… жалостью. И Люциан внутренне ломался под этим взглядом, но заставлял себя стоять прямо. Палач поднёс горящий факел к соломе. Сухие ветви мгновенно схватились огнём, вверх поползли первые струи едкого чёрного дыма. Языки пламени лизнули подол её сорочки, и по площади пронёсся жар. Катерина почувствовала, как огненная судорога коснулась её ног. И прямо перед тем, как закричать от невыносимой боли, она увидела в толпе кузнеца. Стефан стоял в первых рядах, сжимая в руках тяжёлый кузнечный молот, он смотрел не на неё — взгляд кузнеца был направлен на Люциана. — Стефан… — из последних сил, перекрикивая треск пламени, крикнула Катерина. Её голос сорвался, но прозвучал отчетливо. — Не… Она не успела сказать больше — огонь взметнулся вверх, и площадь потонула в её страшном, предсмертном крике. Кузнец, услышав из уст Катерины своё имя, словно обезумел. В его глазах Люциан стал ещё большим чудовищем, отнявшим у него ту, что умерла с его именем на губах. Издав дикий, звериный рык, Стефан рванулся вперёд. Стражники не успели среагировать — кузнец наотмашь рубанул тяжёлым молотом ближайшего солдата, сбивая его с ног, и в три прыжка оказался возле Люциана. Экзорцист даже не пытался защищаться. Он стоял, заворожённо глядя на полыхающий костёр, где в дыму исчезали чёрные кудри его единственной любви. Языки пламени в этот раз не казались ему праведными, очищающими. Вместе с ней, там, горело его сердце. Люциан не просто был готов умереть — он жаждал смерти. Тяжёлый кузнечный молот Стефана с глухим, влажным треском обрушился на голову Люциана. Экзорцист рухнул навзничь прямо у подножия пылающего костра, на раскалённую, усыпанную искрами землю. Резкая боль уступила место умиротворению и… благодарности — теперь Люциану не придётся существовать в этом мире зная, что он самолично придал огню свою любовь. А затем наступила темнота… Их жизнь оборвалась одновременно. Скот, урожай… когда дело касалось ритуалов, магия не знала меры и брала своё до тех пор, пока не насытится. А ещё она любила играть с теми, кто когда-то её потревожил… Древнее проклятие «Кровавого обмена», скреплённое страстью, грехом и этой двойной смертью, окончательно замкнулось. Две души навеки скрепились, а маятник, отмеряющих ход их жизни, не замер, лишь замедлил свой ход, чтобы через несколько веков пойти с новой силой.