.

Губернаторская дочь мертва, — говорят моряки, только-только сошедшие с палубы великолепного судна Диего де Очоа. Официально они твердят, что Аделаида канула в море, не сумев удержаться на корабле. Молоденькая девушка, чьи руки не успели покрыться трудовыми мозолями, просто не смогла справиться со слишком дикой волной. Бедняжка, но тем не менее она не первая, она не последняя. Эти вещи матросы говорят достаточно красиво. То есть прячут взгляд, сочувственно вздыхают и старательно изображают скорбь на публике. Сам Диего, признаться честно, также держит марку. Носит траур и говорит что-то умилительное про почившую женушку толпе, однако Вильям не верит ни в официальные версии, ни в скупые подобия слез со стороны прожженного самодура. Мальчишка точно знает, что те же моряки, некогда скорбные и печальные, противным шепотом переговариваются меж собой, произнося имя Аделаиды как страшный миф или ужасное проклятие. На корабле действительно что-то произошло, но что именно? Синьора Гарсия мертва, — вещает унылого вида пастор, зачитывая сухой текст с пергамента. Священник высокий и худой, словно палка, издалека походит на зловещего вида фигуру. Его голос странный. Вроде и лишен всяких человеческих эмоций, но меж тем Вильяму кажется, что человек в строгой черной одежде сам не в восторге от своих слов. Есть что-то тревожное в его маленьких глазах. Вильяму хочется закрыть глаза, заткнуть уши и заорать во весь голос, перебивая неприятного священника, но он не может этого сделать. Кругом полно солдат и среди горожан нет тех, кто сумеет заступиться за маленького беспризорника. Вильям стоит на месте и жадно смотрит на парня в черном, ловя каждое его слово. Этот священник был одним из немногих, кто видел Аделаиду живой. Поскольку моя дорогая Адель мертва… — а дальше можно и не слушать. Достаточно услышать лишь начало первого предложения, чтобы полностью понять жестокую логику Диего, злостного захватчика колонии. Свое первое выступление в качестве официального лидера де Очоа проводит на площади. Облаченный в парадные одежды, те самые, которые были на нем с самого момента прибытия, мужчина кажется злой насмешкой судьбы над Вильямом. Даже та самая черная ленточка, повязанная к левой руке, находится на своем прошлом месте. Значит ли это, что к вещам не прикасались с того самого момента? Вильям не думает об этом. Он жадно смотрит на того, кто украл не столько колонию, сколько ее сердце. Если бы не он, Аделаида бы... Учитывая, что наша дорогая дочь мертва... - отец Аделаиды, маленький осунувшийся человек с измученным лицом практически не смотрит на толпу. Он, как загнанный зверек, пялится куда-то вниз, тем самым вызывая в Вильяме волны бесконечно горячего гнева. Он же отец! Как он может говорить такие ужасные вещи! Беспризорнику с одной серьгой в ухе хочется пройти к помосту, расталкивая людей в стороны, вскочить на возвышение, положить руки на плечи губернатора и хорошенько его тряхнуть, предварительно рявкнув со всей души. Как же можно верить в кончину своего чада?! Вильям даже напрягается, делает первый шаг и останавливается, стоит кому-то чужому уложить руку на плечо. "Мальчик, сейчас опасно что-либо делать..." - говорит некто, кивая в сторону помоста. Там, за сухеньким мужчиной, возвышается черная фигура будущего тирана. Ох, стоило дочери сеньора умереть, как все пошло наперекосяк! - Вильям закусывает губу, но молчит. Он старается лучше ухватиться за ящик и сконцентрировать все свое внимание на работе, пока старые морские волки сидят на бочках, покуривая экзотичный табак, привезенный прямиком с Нового Света. Запах этого табака терпкий, забивающийся в легкие и вызывающий лютое желание уйти куда подальше. Запах моря не перебивает отвратительный смрад тлеющих сушеных листьев. Вильям до боли впивается пальцами в грубые короба, стараясь пропускать детали беседы мимо своих ушей, но не выходит. Уши сами улавливают все, что так или иначе относится к Адель. Если бы она выжила, то многого не изменилось бы, - замечает собеседник старого капитана. - Она ж девка, а не глава. Ну выжила бы и что? Этот осел Диего все равно засел бы на губернаторском посту. Со стороны кажется, что этот старый скряга без трех пальцев - жуткий циничный ублюдок, которому просто очень нужно почесать языком. Вильям едва не бросает короб, дабы набить старую морщинистую морду, однако старик, к великому удивлению оборванца, качает тощей грязной шеей и флегматично дополняет: - Смерть всяко лучше созерцания этой дыры. Цинично, обреченно, истинно. Сердце Адель не выдержало бы видов некогда родной колонии. Дочь сеньора умерла, а вместе с ней умерла и колония! - кричит какой-то пьяный безумец, пока верные псы Диего тащат его под локти из трактира. Здесь выпивка воняет мочой, блюда на столе по вкусу не лучше грязи, а за маленькую порцию сушеной рыбы можно отдать половину дохода зажиточного гражданина, однако Вильям любит эту дыру странной любовью. Примерно такой же, какой любит пьяного неудачника, чья судьба теперь либо каторга, либо смерть. Вильям не согласен со сказанным, но все же не может отрицать семя логики, произрастающее в словах. Аделаида не умерла. Она просто пропала и, быть может, ждет спасения. Думая об этом, Вильям поглядывает в сторону пиратского судна, пришедшего в порт.