☕❤️‍🔥🪄

К тому времени, когда за окном успели сгуститься сумерки — а для Дании в ноябре темнота, наступающая в четыре часа дня, давно уже стала привычной, — Сорен решил не зажигать верхний свет, а создать уют с помощью живого огня свечей. Три из них мягко мерцали на подоконнике, заливая стекло тёплым, колеблющимся светом, две стояли на журнальном столике, и ещё четыре освещали кухонную стойку, где в беспорядке громоздились баночки с пряностями. Дитте часто поддразнивала друга, что его «хюгге-режим» выкручен на полную мощность, но он лишь тихо усмехался в ответ: «А ты разве против?» «Разве я могу быть против?» — проносилось в голове Дитте, пока она преодолевала лестничные пролёты на пути к квартире Сорена. По правде говоря, она обожала эту атмосферу, но загвоздка крылась в другом: каждый раз, когда он расставлял зажжённые свечи и накидывал на свои и её плечи один плед на двоих, сердце девушки пускалось в сумасшедший пляс. Для их дружбы этот трепет представлял серьёзную угрозу — достаточную, чтобы бить тревогу и отчаянно гнать от себя непрошеные эмоции, запирая их на все замки. Вот только… целый год внутренней борьбы так и не принёс плодов, чувства пустили корни ещё глубже, оплетая сознание, и потому Дитте оставалось лишь старательно делать вид, что её тянет к Сорену исключительно благодаря родству душ, общим взглядам и увлечениям. И ничего сверх того. *** Год назад Их первая встреча произошла прямо на сцене, среди строительных лесов и рулонов ткани. — Быть или не быть, вот в чём… Ох, чёрт! — раздался грохот, звон упавшего штатива и сдавленный вскрик. Дитте чудом удержалась на шаткой стремянке, вцепившись пальцами в перекладину, и яростно посмотрела вниз, на распластавшуюся в полумраке среди проводов и бархата фигуру. Сорен, слишком увлёкшись репетицией монолога, оступился и едва не снёс её лестницу. — Вы с ума сошли?! — крикнула она, готовая спуститься и придушить этого горе-трагика собственными руками. — Вы меня чуть не убили! Но вместо того чтобы смутиться или рассыпаться в извинениях, из вороха ткани показалась взлохмаченная голова. Сорен поправил съехавшие набекрень круглые очки и, лёжа на досках, лучезарно улыбнулся: — Что ж, зато теперь я точно знаю ответ. Определённо «не быть». Прошу прощения, гравитация сегодня оказалась беспощаднее театральных критиков. В качестве моральной компенсации позвольте угостить вас кофе? Дитте опешила, попыталась сохранить гневное выражение лица, но не выдержала и рассмеялась до слёз. Предлагая ей кофе в таком забавном положении, он определённо завоевал её сердце. С того дня они начали общаться. Сначала это были короткие, неловкие разговоры у кофемашины во время перерывов, но вскоре Сорен стал задерживаться после репетиций, садился на край сцены, болтая ногами, и просто наблюдал, как она работает. — Знаешь, Ди, — задумчиво произнёс он однажды, глядя на эскизы. — Мне кажется, этот бордовый слишком… агрессивный для второго акта. Герой там сломлен. Ему бы подошло что-то более приглушённое. Как цвет неба перед ноябрьским снегопадом. Она удивлённо обернулась: — Ты разбираешься в колористике? — Скорее, в эмоциях, — мягко ответил он. — А ты умеешь превращать их в визуальный ряд. Мы с тобой, получается, говорим на одном языке. Как выяснила Дитте в скором времени, он оказался удивительно чутким, эмпатичным и открытым. Он слушал её так, как никто до этого не слушал, запоминал каждую мелочь, считывал её настроение по одному лишь вздоху. Незаметно их встречи перешли за пределы театра. Они часами гуляли по промозглым улицам Копенгагена, прячась от ветра в крошечных кофейнях, где Сорен заказывал для неё латте с двойным сиропом и без корицы, помня её вкусы наизусть. Потом они бродили среди высоких деревянных стеллажей старых библиотек, перешёптываясь, как школьники, и обсуждая всё на свете — от архитектуры до детских страхов. Но именно в одной из таких библиотек всё и случилось. Они сидели за дубовым столом в читальном зале. Золотистый свет из огромного окна падал на их растрёпанные волосы. Сорен, увлечённо рассказывая какую-то историю, вдруг тихо рассмеялся, подался вперёд и накрыл её ладонь своей, посмотрев девушке прямо в глаза. Дыхание у Дитте перехватило, а сердце забилось так громко, что шум крови заглушил шелест страниц вокруг. Она смотрела на его улыбку, чувствовала тяжесть его пальцев на своей руке и понимала, что влюбилась. Стремительно, глубоко и, как ей тогда казалось, абсолютно взаимно. Его мимолётные касания её плеча, крепкие объятия при встрече, его привычка заглядывать ей в глаза со сцены, когда он пел — всё это рождало в ней обманчивое тепло. Она начала тщательнее выбирать наряды перед поездкой в театр, заучивала его любимые песни, ловила каждый его взгляд, уверенная, что эта духовная близость вот-вот перерастёт в красивый роман. А потом наступил вечер после премьеры. Шумная вечеринка, звон бокалов, шампанское рекой. Дитте стояла у фуршетного стола в своём лучшем брючном костюме, с колотящимся сердцем собираясь с духом, чтобы признаться парню во всём. И тут сквозь толпу к ней подошёл Сорен. Его глаза сияли от счастья, а за руку он крепко держал высокого, невероятно привлекательного блондина. — Ди, я так хотел вас познакомить! — произнёс он с той самой улыбкой, от которой у неё замирало сердце. — Это Матиас. Мой парень. В ту секунду мир Дитте рухнул, разлетевшись на миллионы острых осколков, каждый из которых вонзился ей прямо под рёбра. Понадобилась вся её воля, весь её самоконтроль, чтобы не осесть на пол прямо там. Она заставила себя улыбнуться, пожать Матиасу руку и радостно поздравить их, в то время как внутри неё всё сжималось от удушающей боли. А потом выпила свой бокал до дна, хороня свои мечты заживо. *** Настоящее время Стоило Дитте постучать, как дверь распахнулась почти мгновенно. Сорен предстал перед подругой в своём привычном, до нежности родном облике: в растянутом свитере собственной вязки, из-под которого выглядывал воротник рубашки, в простых домашних штанах, с вечно взлохмаченными волосами и в неизменных круглых очках. И, конечно же, улыбался ей — так искренне и тепло, что у Дитте внутри всё в очередной раз перевернулось, не оставляя ни малейшей надежды на то, что это наваждение когда-нибудь отступит. — Заходи скорее, — он посторонился, пропуская её внутрь и чуть наклонив голову. — А то я ужасно соскучился. — Я тоже, — улыбнулась Дитте и переступила порог, вдохнув знакомый одеколон, древесные ноты и терпкую корицу, тянущуюся со стороны кухни. — М-м-м… Ты приготовил мой любимый, без алкоголя? — А как ещё порадовать после трудового дня мою лучшую подругу? — лукаво прищурился Сорен и сразу же принялся помогать девушке снять пальто, прикасаясь к её плечам кончиками пальцев. Как всегда: мягко, приятно… и от этого невыносимо больно. Он бережно хранил в памяти всё, что приносило радость Дитте, а она трепетно запоминала каждую мелочь, которую он для неё делал. И всё же её не покидало осознание: природное гостеприимство и эмпатия Сорена распространялись на каждого вхожего в этот дом, а потому его расположение к ней, увы, никогда не было уникальным. — Присаживайся, я сейчас всё принесу, — сказал парень и снова заколдовал у плиты, мерно помешивая пряную смесь в маленькой кастрюльке. — Рассказывай, как прошла неделя. Проекты, я так понимаю, тебя с потрохами съели? — Почти, — ответила Дитте, опускаясь на диван, поджимая под себя ноги и потянув с подлокотника шерстяной плед. — Заказчик в самый последний момент решил, что белый цвет в интерьере — это, мол, слишком скучно. Теперь мы переделываем всё в терракотовый. — Терракотовый? — с удивлением обернулся парень. — Это же цвет обожжённой глины. — Именно! И мне предстоит согласовывать тонны новых материалов. — Господи, Дитте, я бы на такой работе долго не протянул… Это же какое адское терпение нужно иметь. — А я бы, знаешь, не смогла часами торчать на сцене под слепящими софитами, — улыбнулась девушка, удобнее устраиваясь среди подушек. — И уж тем более — петь так же божественно, как это делаешь ты. — Ой, ну… — Сорен неловко повёл плечами, разливая готовый дымящийся напиток по стаканам, — ты меня захваливаешь. — Да нет же, я хочу, чтобы ты избавился от этого дурацкого синдрома самозванца, — засмеялась Дитте, подаваясь вперёд и принимая кружку. На секунду их пальцы встретились: её — продрогшие на морозе, его — согретые домашним теплом. Лишь одно короткое касание, проскользнувшее по коже, а уже столько мурашек рассыпалось из-за этой случайной близости. «Остановись, — мысленно скомандовала Дитте, сжимая горячий напиток обеими руками. — Не сейчас… тебе это совершенно ни к чему. Просто оставайся его другом. Это всё, на что ты можешь рассчитывать. Всё, что он когда-либо тебе предлагал… Не чувствуй, Ди… умоляю, не чувствуй…» Но когда Сорен укрыл их обоих пледом, усевшись вплотную, и потянулся к пульту от телевизора, Дитте с тоской осознала, что вырвать эти чувства из груди попросту невозможно. Как и невозможно перечеркнуть тот факт, что он всегда будет любить мужчин — это было неизбежностью, с которой оставалось лишь смириться, как мирятся со сменой времён года. И всё же Дитте понимала, что сама обрекла себя на эту сладкую, бесконечную пытку: украдкой смотреть на него, ловить каждую смену эмоций, слушать его забавные комментарии к их любимому сериалу и замирать, когда он невзначай поглаживал её плечо сквозь ткань пледа. Боже, знал бы Сорен, как сильно она любила эти моменты мнимой близости… И как презирала себя за то, что до дрожи в них нуждалась. На экране тем временем разворачивалась очередная житейская сцена, и Дитте наконец-то удалось сосредоточиться на просмотре, погружаясь в перипетии сюжета. Однако её внимание рассеялось в тот самый миг, когда Сорен почему-то перестал улыбаться и отпускать свои привычные комментарии. Он отодвинулся, лишив её плечо своего тепла, вернулся за пультом и остановил воспроизведение. И теперь эту паузу разделяли с ними лишь аромат глинтвейна да робкое, чуть дрожащее мерцание свечей. — Ди… — Сорен повернулся к ней, явно собираясь что-то сказать, но тут же замолчал. — Что случилось? — нахмурилась Дитте, вдруг осознав, что его лицо в приглушённом свете изменилось: тени заостряли скулы, придавали глазам невиданную глубину. Но главное — теперь Сорен смотрел не в экран, а прямо на неё, изучая её черты с таким вниманием, словно видел их впервые. — Можно, я… задам тебе один вопрос? Только не смейся, хорошо? — Я никогда не смеюсь над тобой, Сорен. Ты же знаешь. — Знаю, — тихо ответил он и поставил свой стакан на журнальный столик. — Но сейчас я не уверен, как ты отреагируешь на то, что я собираюсь тебе сказать… И в ту же секунду Дитте почувствовала, как внутри всё сжимается в тугой ком. Неужели он всё понял, догадался, что она его… — Я хочу спросить, — произнёс он, не отрывая от неё взгляда, — чувствовала ли ты себя как-нибудь… иначе? Как… я даже не знаю, как сказать… Как если бы ты вдруг поняла, что ты не совсем гетеросексуальна… чёрт!.. — выпалил он на одном дыхании и тут же зажмурился, словно ожидая удара. — Ты хочешь сказать… «бисексуальна»? — поразилась Дитте, силясь уловить, к чему он ведёт. — Извини, — он резко мотнул головой, отстраняясь. — Это было глупо. Я просто… не знаю, зачем спросил. Забудь. Давай лучше включим сериал. — Подожди, Сорен… — Ди, правда, не надо. Я ляпнул… — Сорен! — вырвалось у неё с такой силой, что он замер на месте, так и не дотянувшись до пульта. — Ты спросил, представляла ли я себя бисексуалкой… — Она быстро поставила стакан и затем посмотрела на друга, чувствуя, как дрожат губы. — И я всё равно тебе отвечу. Да, представляла. Я пыталась разобраться, способна ли я испытывать влечение к женщинам, но так и не поняла, было это надуманным или настоящим… Честно говоря, пару лет назад я поцеловалась на вечеринке с какой-то незнакомкой, чтобы проверить эту гипотезу, и мне… — Понравилось? — с какой-то странной надеждой спросил парень. — Или… нет? — Скорее нет, — призналась Дитте, нервно скручивая шерстяную нить пледа между пальцами. — После этого случая я твёрдо поняла, что «би» я не являюсь. Меня всегда будут привлекать мужчины… Но знаешь, — она усмехнулась, — даже они для меня, похоже, недосягаемы. — Это почему? — нахмурился Сорен. Испугавшись, что может ненароком выдать себя, Дитте прокашлялась и ловко уклонилась от ответа, переведя стрелки: — А ты к чему это спросил? Тебе стало любопытно, способна ли я возбудиться от женщины? — Не совсем так, — опустил глаза Сорен. — Думаю, я пытался разобраться… могу ли я быть чем-то большим, чем просто гомосексуал. Дитте перестала дышать. Пламя свечей тревожно дрогнуло, и одна из них погасла, выпустив в воздух нить сизого дыма, пахнущую жжёным фитилём. Тени на стенах мгновенно сгустились, а разделявшее парня и девушку пространство на диване вдруг показалось невыносимо, пугающе крошечным. — Ты хочешь сказать, — осторожно начала она, чувствуя, как в горле пересохло от волнения, — что иногда… тебя могут привлекать женщины? — Я сам не понимаю, — прошептал он, уронив лицо в ладони. — Просто… меня давно посещают сомнения относительно собственной идентичности… потому что внутри меня словно что-то сдвинулось с места. И я… я даже не знаю, как это выразить словами. Боже, до чего же глупо я себя чувствую… Сорен Торпегор Лунн — человек, который блистал на сцене, не боялся препираться с продюсерами и умел с лёгкостью смеяться над собственными промахами, — сейчас сидел перед ней, словно неуверенный юноша. И от осознания этой невероятной, открытой только ей уязвимости у Дитте заныло где-то под рёбрами. — Сорен… — с трудом вымолвила она, пересилив волнение и положив ладонь на его колено. — Пожалуйста… скажи мне всё, как есть. Мы столько раз обсуждали проблемы друг друга, приходили друг к другу на помощь в трудную минуту… Ты никогда не боялся быть со мной честным. Так почему же ты думаешь, что именно сейчас я не смогу тебя понять? — В этом‑то всё и дело, — с горькой усмешкой бросил парень, медленно поднимая голову и устремляя взгляд прямо на Дитте. — Потому что моя проблема… касается напрямую тебя. И тут она осознала, что её рука, всё ещё лежащая на его колене, начинает мелко и неудержимо вздрагивать, выдавая степень её шока. Пульс бешено забился в висках, губы онемели, а по телу прокатилась волна колючего холода, тут же сменившаяся лихорадочным жаром. «Нет… — пронеслось в мыслях. — Этого просто не может быть». — Сорен… пожалуйста, не издевайся. — Я не издеваюсь, — сказал он, на удивление, уже твёрже, отчего заставил девушку окончательно застыть. — Когда я спросил про твою возможную бисексуальность… то, наверное, тайно надеялся, что ты скажешь «да». Потому что тогда мы оказались бы в одной лодке. И я чувствовал бы себя менее одиноким среди всех этих сомнений, которые начались с тех самых пор… когда начал общаться с тобой. Дитте не успела даже ничего осмыслить сквозь пелену захлестнувших её чувств, как вдруг Сорен порывисто притянул её к себе, крепко обхватив за плечи, и уткнулся лицом в её волосы. В это же мгновение она почувствовала, что его сердце колотится так же сильно, как и её собственное, отдаваясь глухими ударами через слои одежды. Безумие какое-то… Неужели всё это происходит наяву, а не в её очередной тайной фантазии? — По правде говоря… когда я был подростком, то начал изучать собственную натуру точно так же, как и ты, — нежно усмехнулся он ей в волосы. — И, поверь, как бы я ни старался, девушки меня совершенно не заводили. Но когда в моей жизни появилась ты… поначалу я разглядел в тебе замечательного друга, каких у меня давно не было. А со временем, когда мы стали встречаться всё чаще, вести честные разговоры, делиться самым сокровенным… я понял, что прикипел к тебе душой. Сильно прикипел. Но именно это окончательно сбило меня с толку… Я всегда был уверен, что меня привлекают только мужчины, я считал, что так будет всегда. Но теперь… каждый раз, когда ты оказываешься рядом, я чувствую то, чего сперва ужасался… И мне стыдно. Стыдно, что я предаю то, кем всегда себя считал. Я потерял понимание того, кто я теперь. Гей? Бисексуал? Пансексуал? Или всего лишь мужчина, который влюбился в свою лучшую подругу? А быть может, я просто принял глубокую благодарность за любовь — и теперь запутал и себя, и тебя… Но это не самое пугающее. Сильнее всего я страшусь того… что ты прямо сейчас оттолкнёшь меня. Похоже, он был абсолютно в этом уверен, ведь совершенно не представлял, куда приведёт его эта отчаянная откровенность. Возможно, это был их последний уютный вечер в его квартире, за которым последуют лишь отдаление, неловкие оправдания и ожидаемая пустота, только… от Дитте не исходило ни тени негативных эмоций. Сорен почувствовал, как её дрожащая рука коснулась оправы его очков, замерла на мгновение, и только спустя несколько долгих, томительных секунд наконец решилась их снять, открывая его лицо полностью. — Оттолкнуть тебя? — мягко переспросила Дитте, затем взяла его руку и прижала к своей груди, прямо на то место, где сердце выстукивало ускоренный ритм. — Сорен… Неужели ты не чувствуешь, что со мной творится? Ну как я могу так поступить… скажи мне, как? Если весь этот год… мне самой было страшно признаваться в том, кем ты для меня на самом деле являешься… От удивления глаза Сорена округлились, отразив пламя горящих на столе свечей, и Дитте пришлось набрать воздух в грудь, прежде чем продолжить. — Думаешь, я не боялась? Не переживала те же самые сомнения, что и ты? Да каждый раз, когда ты рассказывал мне о своих парнях, у меня внутри всё обрывалось. Помнишь, как ты встречался с Матиасом? Я тогда помогала тебе выбирать ему подарок на день рождения. Мы два часа бродили по магазинам, ты подбирал украшения и спрашивал моё мнение, а я улыбалась и думала только об одном: как бы не разреветься прямо там, при тебе. Потому что… я не хотела быть эгоисткой. Не хотела тебя потерять. — Ди… — вырвалось у него вместе с дыханием, кончики его пальцев вздрогнули, ощутив биение её сердца под тканью кофты. — Нет, дай мне договорить, — попросила она, торопливо накрывая его руку своей, чтобы он не убрал ладонь. — Я давно смирилась с тем, что ты никогда не увидишь во мне больше, чем просто подругу. Я выучила наизусть твои увлечения, твои любимые блюда, твою милую привычку надевать носки разного цвета… Я этим жила. А теперь ты говоришь, что боишься меня оттолкнуть? Сорен… ты единственный, кто держит меня рядом. Весь этот год я только и ждала того момента, когда ты позволишь мне просто быть ближе. И то, что ты сейчас сказал… боже, я сейчас с ума сойду… Она крепко зажмурилась, боясь, что сказала слишком много, и попыталась унять сбивчивое дыхание, которое никак не желало выравниваться, по-прежнему вылетало из груди резкими толчками. И теперь стало невозможно определить, чьё признание оказалось более губительным для них обоих. Кто из них нанёс их дружбе более сильный урон? Или же они одновременно, с завидной синхронностью довершили её разрушение?.. Но вот прошла секунда, другая, пятая, десятая… и устоявшийся, привычный мир Сорена разлетелся на тысячи осколков, в каждом из которых теперь отражалась она. Дитте. … — Я же ясно сказала, что эта фактура не подходит! Мне нужен глубокий бархат, а не дешёвая синтетика, которая будет бликовать под софитами. И если вы не привезёте нужный материал к вечеру, мы расторгаем договор, — отрезала она в телефонную трубку бескомпромиссным тоном, от которого у любого подрядчика непременно побежали бы мурашки по спине. Но, с раздражённым вздохом бросив мобильный на стол, она повернулась к Сорену, сидевшему на краю сцены, и мгновенно преобразилась. Гневная складка меж бровей разгладилась. Заложив карандаш за ухо и забавно прикусив нижнюю губу над разложенными чертежами, девушка стала невероятно мягкой и домашней: — Сорен, посмотри… — она поманила его к себе, проводя кончиками пальцев по эскизу. — Если мы добавим сюда тёплый боковой свет и правильный, тяжёлый текстиль вот в этих углах, пространство сразу оживёт. Оно станет идеальным укрытием для твоего героя. Что скажешь? — Скажу, что готов жить в этих декорациях, если их создала ты, — ответил он тогда, любуясь тем, как радостно загорелись её глаза от его похвалы. … — Я бездарность, Ди. Сегодня на прогоне я просто ужасен. Голос звучит плоско, монолог рассыпается… — обречённо стонал он в другой раз, уронив голову на сложенные руки прямо за столиком театрального буфета. Она молча пододвинула к нему чашку дымящегося, терпкого кофе, уютно кутаясь в свой любимый безразмерный кашемировый свитер, от которого всегда едва уловимо пахло ванилью. — Если ты бездарность, Сорен, то я — прима-балерина Королевского балета, — фыркнула она, забирая из его пальцев карандаш, который он нервно крутил. — Хватит заниматься самобичеванием. У тебя потрясающий голос, просто ты вымотан. А теперь допивай. — И что потом? Репетировать до потери пульса? — Нет. Мы идём в ту антикварную лавку на Фредериксберг, искать идеальный декор. А ты будешь тащить пакеты с винтажными лампами в наказание за своё нытьё. Он попытался возмутиться, но против воли слабо рассмеялся, сдаваясь её очаровательному напору. … — Ди, не сиди так близко, у меня жар… ты же заразишься, — слабо хрипел он из-под горы одеял в дни тяжёлой простуды, когда горло саднило так, что больно было даже говорить. Её прохладная ладонь легла ему на пылающий лоб, принося долгожданное облегчение. — Всё в порядке, друг мой, у меня на тебя иммунитет, — тихо, но непререкаемо отзывалась она, заботливо подтыкая сползший край пледа ему под спину и ставя на тумбочку кружку с горячим чаем. — Тебе нужно домой, — попытался он снова, закрывая воспалённые глаза. — Тсс… Спи. А я буду сидеть прямо здесь, пока ты не уснёшь. И даже не думай со мной спорить — у тебя всё равно нет голоса. … Самая тёмная ночь в его жизни. Он сидел на полу своей квартиры среди разбросанных вещей, раздавленный уходом бойфренда и задыхающийся от панической атаки. Воздух не поступал в лёгкие, мир сузился до размеров бьющегося в истерике сердца. А Дитте осталась. Она опустилась прямо на паркет, не заботясь о том, что помнёт одежду. Всю ночь напролёт она сидела рядом, нервно теребила манжеты своей рубашки, гладила его по вздрагивающей спине и крепко сжимала его ледяные пальцы. — Я не могу… я сейчас умру… — задыхался он, утыкаясь лбом в её плечо. — Дыши, Сорен. Слушай мой голос и просто дыши, — ровно и спокойно шептала она, хотя в её собственных глазах блестели слёзы. — Я никуда не уйду. Я с тобой. Слышишь? Мы справимся. … Оглушительный гул арены на «Евровидении». Он стоял на сцене, ослеплённый тысячами софитов, чувствуя, как от адреналина дрожат колени. Миллионы зрителей по ту сторону камер, сумасшедшее давление. Но в этом ревущем море лиц он искал лишь одно. И безошибочно находил её. Дитте стояла в фан-зоне, и смотрела на него из зрительного зала с такой исступлённой, отчаянной верой, что паника мгновенно отступала. Сквозь шум басов он мог отчётливо прочитать по её губам: — Ты лучший, Сорен! Ты уже победил! … Её заливистый, искренний смех над каждой его дурацкой шуткой, эхом отдающийся в пустых коридорах театра. Протянутая коробка с его любимыми субботними сладостями, когда она появлялась на пороге без предупреждения, просто чтобы обрадовать. И успокаивающая, родная тяжесть её головы на его плече, её тихое дыхание, согревающее ему шею, когда она уютно засыпала под финальные титры вечернего фильма. Дитте, которая весь этот долгий, выматывающий год была его главной опорой. Единственным светом в его сомнениях. Дитте, которая… любит его. «Любит», — пульсирующим эхом ударило в висках, обожгло сердце и отозвалось в кончиках пальцев, всё ещё ощущавших дикий стук в её груди. И с этой самой секунды все взгляды, которые он прежде списывал на дружескую нежность; все «случайные» прикосновения, затягивавшиеся на долю секунды дольше допустимого; её тихая грусть, когда он рассказывал о ком-то из парней; её неподдельная радость, когда он звал её просто так, без повода — всё это вдруг сложилось в поражающую своей очевидностью картину. — Я тоже… — голос его осел, превратившись в хриплый, сдавленный шёпот. — Я тоже сейчас с ума сойду, Ди… Он совершенно растерялся, все мыслимые и немыслимые эмоции смешались внутри него в единый, неразборчивый гул. И вот так, задыхаясь от этого навалившегося, до конца не осознанного чувства, он придвинулся к Дитте и запустил ладони в её густые, тёмные волосы, пропуская мягкие пряди сквозь пальцы, отчего девушке вдруг стало казаться, что её сознание вот-вот уплывёт куда-то далеко. — Подумать только… — вымолвил Сорен, уткнувшись губами в её ухо. — До чего же мы с тобой докатились… И, знаешь… мне всё ещё страшно, Ди… — Не тебе одному… — усмехнулась она. — Такое ощущение, будто это какое-то опьянение, а завтра настанет похмелье… Скажи честно, ты ничего не подмешал в тот глинтвейн? — Вроде нет… — с лёгкой улыбкой ответил он, но тут же посерьёзнел. — И всё-таки… я даже представить не могу, как буду потом смотреть тебе в глаза… Что, если я ошибся? Если завтра проснусь и пойму, что не способен… быть с тобой? Ну, физически. Что, если… Он запнулся, осознав, что только что выговорил нечто, превышающее его силы. Язык отказывался повиноваться, обрывки слов не желали складываться в осмысленные фразы, а сам он стремительно уходил ко дну в эмоциональном водовороте, который сам же породил для них двоих… И он бы окончательно утонул в нём, если бы не Дитте, которая мягко взяла его лицо в свои ладони и заставила посмотреть прямо на неё, останавливая этот приступ паники. — Сорен… скажи мне… что ты сейчас видишь? — Т-тебя… — растерянно сорвалось с губ. — А что ты чувствуешь, когда я вот так держу тебя? — Я… чувствую тепло. И… мурашки по всему телу, — на его лице вновь проступила слабая улыбка. — Особенно там, где ты меня касаешься. Улыбнувшись в ответ, Дитте провела большими пальцами по его скулам, и он невольно прикрыл глаза, отдаваясь этому ласковому жесту. — Если тебе вдруг станет не по себе, я могу остановиться, — тихо проговорила Дитте, хотя делать это ей совсем не хотелось. — Нет, — Сорен сглотнул, и его кадык резко дёрнулся. — То есть… я не знаю. Я чувствую, что ты очень близко. И… у меня сердце сейчас выпрыгнет. Он всё ещё колебался — Дитте это чувствовала, улавливая микроскопические изменения в его дыхании. Немудрено, ведь на кону стояла не только его собственная идентичность, но и их дружба, которую после такой откровенности уже вряд ли можно было назвать прежним словом. Да и она сама, честно говоря, вовсе не горела желанием так легко расставаться даже с этой, пусть и искажённой, формой их отношений. — Сорен… — прошептала девушка, когда её пальцы скользнули с его щёк на плечи, замирая у ворота свитера. — Мне правда не стоило тебя трогать. Я этим только сильнее тебя смутила, и вообще… наверное, мне лучше уй… — Не надо, — выдохнул парень и, отчаянно прижав её к себе, не позволил отстраниться. — Пожалуйста, Ди, не надо. Я не хочу, чтобы ты уходила. Я просто боюсь… что когда дело дойдёт до всего остального… моё тело меня подведёт. Что я не смогу. Или что мне станет противно… Тогда я причиню тебе боль, и ты во мне разочаруешься. Или… — его голос пресёкся. — Чёрт возьми, как же я хочу, чтобы ты осталась… Прошу тебя, Ди… Отчётливо ощущая дрожь в руках, держащих её в объятиях, Дитте вдруг подумала, что Сорен, кажется, сейчас заплачет — именно так он всегда реагировал на тяжёлые переживания. Однако он сдерживался, пусть и с огромным трудом. А вот ей… теперь ей было совсем непонятно, что же со всем этим делать. — Всё хорошо, Сорен… — тихо ответила она, обнимая друга в ответ и касаясь губами его виска. — Если ты хочешь, я никуда не уйду. Всё в порядке. Давай просто немного придём в себя, отдохнём, досмотрим сериал, выпьем ещё по глинтвейну и поделимся чем-нибудь забавным… Или, может, просто полежим в тишине и уюте, ничего не делая. Ну как, попробуем? Вместо того чтобы ответить, Сорен прижался к девушке, пока собственное дыхание постепенно восстанавливалось. — Давай… просто посидим в тишине, ничего не делая, — прошептал он после долгого молчания. — Вот и договорились, — продолжила Дитте, проводя рукой по его растрёпанным, слегка вьющимся волосам. — Я бы, кстати, не отказалась от ещё пары стаканчиков глинтвейна. Как ты на это смотришь? На что Сорен чуть улыбнулся в знак согласия, однако его руки не спешили размыкаться, дабы отпустить девушку за новой порцией напитка. И Дитте, стоило ей сделать попытку подняться, сразу это почувствовала, наткнувшись на непреодолимое сопротивление. — Сорен… Ты… что ты делаешь? — замерла она, не понимая, что происходит. Кроме одного: её сердце вырвется, пробив рёбра, если он сию же секунду не остановится. Как выяснилось, он и не собирался — напротив, его ладонь лишь сильнее вдавилась в её спину, сминая ткань, в то время как вторая скользнула в волосы, медленно, но настойчиво подтягивая девушку к себе до тех пор, пока расстояние между ними не сократилось до одного лишь дрожащего, горячего дыхания. Которое, к тому же, синхронно вырывалось из обеих грудных клеток. — Ди… — едва выговорил Сорен и робко опустил глаза, рассматривая её губы. — Скажи, а ты… часто представляла себе всё это… со мной? Короткий вдох, грудь наполняется воздухом, замирает на долю секунды и… сердце к чёрту срывается в неистовый галоп. — Честно? — выдохнула Дитте, вздрагивая всякий раз, когда его пальцы касались её кожи. — Чаще, чем хотелось бы признать… А в последнее время… мне это даже стало сниться. Сорен коротко усмехнулся, но в этой реакции издёвки не было — скорее удивление… вместе с нежностью. — Любопытно, каким я предстал в тех снах? — спросил он, не переставая перебирать длинные пряди Дитте. — Тоже, поди, дрожал как осиновый лист и мучился сомнениями? — Нет… — улыбнулась она. — Там… ты был очень искренним. Самым искренним человеком на свете. И ещё в этих снах ты… боже, как стыдно… Она остановилась, прикусила губу и отвела взгляд, тогда как Сорен ощутил, что его сердце будто бы пропустило один удар. — И… — пытаясь поймать её взгляд, парень склонил голову набок, — если бы тебе позволили остаться в этих снах… ты бы ни за что не захотела просыпаться? После этого вопроса между ними повисло молчание, в котором каждый отчётливо слышал гулкое биение сердца другого и ловил неравномерные выдохи, падающие на кожу, словно капли горячего воска. Лишь теперь в полной мере пришло осознание того, насколько мучительное притяжение, несмотря ни на что, разгорается с каждым касанием — будь то мимолётное скольжение по рукам, плечам или шее… Разгорается, чтобы и вовсе превратиться в пожар, стоило лишь на миг замереть в считанных сантиметрах от полураскрытых губ друг друга. — На самом деле… — сглотнула Дитте, всё сильнее накаляясь от напряжения, застывшего в его руках, — я и сейчас не хочу просыпаться… Что стало последними словами, после которых они навсегда перестали быть теми, кем были прежде. Глаза закрылись у обоих единомоментно, сдавленные выдохи сорвались в унисон, и больше не существовало ни комнаты, ни танцующих теней свечей, ни застывшего на экране сериала, ни даже пряного запаха глинтвейна. Всё это кануло в небытие, размылось и угасло. Остался лишь крошечный, пропитанный горячим дыханием зазор — сантиметр, который таял с каждым ударом сердца, сокращался, истончался, пока его мягкие губы не прильнули к её губам, вовлекая их обоих в первый, напрочь лишающий рассудка поцелуй. Через него наружу выплеснулась вся многомесячная тоска Дитте, всё это время жившей безответной, как ей казалось, любовью и даже не смевшей мечтать о подобном мгновении. Благодаря ему Сорен окончательно понял, что все его внутренние демоны — страх перед собственной реакцией, боязнь того, что тело воспротивится близости, — мгновенно сгинули, оставляя лишь озарение: как же долго он, оказывается, этого ждал. И, конечно же, пока длился этот поцелуй, не обещающий скорого финала, всё вокруг наконец-то обрело свой истинный смысл, долгожданное чувство свободы окутало их с головой, а в темноте закрытых глаз любые физические ощущения обострялись до предела. Её пальцы, судорожно зарывающиеся в его спутанные волосы. Его ладони, ласково скользящие по её спине, на миг замирающие в неуверенности и всё же, вопреки всему, притягивающие к себе впритык. Едва уловимая шероховатость его линии челюсти, приятно царапающая её кожу при каждой нетерпеливой смене угла поцелуя. Частые, короткие выдохи, жгучим шлейфом оседающие на коже и вызывающие дрожь от шеи до ключиц. Сладковатый запах воска от догорающих свечей, сплетённый с остаточным ароматом одеколона. Влажные, искусанные, припухшие губы, на миг отпускающие друг друга ради глотка воздуха, чтобы тут же заново слиться — ещё более пылко, неукротимо. Очередная россыпь мурашек, бегущих вдоль позвоночника от каждого нового, чуть более властного натиска его рук, стягивающих мешающую ткань одежды. Почти невесомое прикосновение её носа к его покрытому испариной виску. Твёрдость его напряжённых плеч под её ладонями, постепенно тающая, сдающаяся этой близости. Мягкость её округлой груди, прижимающейся к его торсу при каждом вздохе. Осязание языка, игриво скользящего по её нижней губе, исследующего каждый миллиметр. Смех в промежутках между поцелуями — тихий, дразнящий, искренний, заставляющий их сближаться только сильнее, сбрасывая последние остатки неловкости. Смещение центра тяжести, когда его руки обхватывают её талию. Резкое падение назад, в спасительную мягкость подушек, под напором его всё более смелых, жадных поцелуев. Оглушительный шум собственной крови в ушах, стирающий границы реальности. Приятная тяжесть его тела, которая мягко вдавливает её в диван. Инстинктивный, податливый прогиб её спины навстречу этому движению, вздымающий грудь и подставляющий линию шеи. Раскалённый воздух, что с каждой секундой становится всё горячее между ними. Сводящее с ума, влажное трение бёдер, которое диктует само желание. Её тихие, протяжные стоны, которые он мгновенно ловит и забирает себе. Его хриплые, рваные выдохи прямо в её приоткрытые губы. Ритмичное вздрагивание двух тел, одновременно потерявших контроль над происходящим. Внезапное переплетение его и её пальцев в единый, трясущийся от напряжения замок. И, наконец… ощущение полёта, где больше не существует земного притяжения, лишь всепоглощающая вспышка на двоих. *** Никто из них не смог бы сказать, сколько именно они пролежали в тишине с закрытыми глазами, сплетясь в тёплых объятиях и вслушиваясь в дыхание друг друга, — казалось, прошло то ли десять коротких минут, то ли целая вечность, незаметно крадущаяся к самому рассвету. А впрочем, теперь это не имело ровным счётом никакого значения, ведь всё замершее время принадлежало только им. Сорен всем телом ощущал, как Дитте мягко жмётся к нему, найдя место на его плече и уткнувшись щекой в ключицу, пока он сам, не в силах остановиться, гладил её по волосам, осыпая поцелуями то висок, то лоб. И пока двое оставались вместе так, укрытые лишь полумраком комнаты, единственным светом, очерчивающим их обнажённые тела, оставались золотистые отблески свечей, забытых на журнальном столике. Сорен осторожно пошевелился, чуть приподнимаясь, чтобы заглянуть в её расслабленное лицо, а пальцы ласково убрали прилипшую ко лбу влажную прядь её волос. — Ди… — позвал он совсем тихо. — Тебе удобно? Я не слишком навалился? — Даже не вздумай отодвигаться, — прошептала она, не открывая глаз, и счастливо потёрлась щекой о его грудь. — Мне так тепло с тобой. Он послушно расслабился, возвращая тяжесть своего тела, но при этом ещё бережнее обнял её, поглаживая обнажённую спину вдоль позвоночника. — Тебе точно нигде не больно? А то я мог слишком увлечься… Всё-таки никогда раньше не был так близок с девушкой. Дитте наконец распахнула глаза, в которых блестела нежность, и провела ладонью по его щеке. — Сорен, — она чуть приподнялась, чтобы оставить короткий поцелуй на его губах. — Мне было невероятно хорошо. А тебе? Как ты себя чувствуешь сейчас? Нет ли… разочарования? Или отторжения от того, что всё случилось именно так? Сорен перехватил её ладонь, прижал к своим губам и долго целовал тонкие пальцы, прежде чем ответить, глядя ей прямо в глаза. — Разве что в самом себе. За то, что мне понадобился целый год, чтобы понять, как сильно я хочу прикоснуться к тебе. И кажется… кое-что сегодня я всё-таки понял… — И что же? — улыбнулась девушка, вырисовывая пальцем на его предплечье невидимые линии, повторяющие изгибы мускулатуры. — Что ты опасная девушка, Дитте Ингрид Вестергор. — В чём же, если не секрет, заключается эта опасность для тебя? — В том, что всё это время… — он чуть запнулся, усмехнувшись собственным мыслям, — я ни разу не вспомнил о своих сомнениях, о том, кем себя считаю. Я просто был рядом с тобой. И мне было хорошо. Даже когда я боялся, что сделаю что-то не так, по своей неопытности… — И это ты считаешь настолько опасным? Опаснее, чем тебе казалось?.. — Безусловно, — произнёс Сорен, сохраняя нарочито серьёзный вид, хотя в уголках его губ уже пряталась улыбка. — Потому что долгие годы я привык считать себя одним человеком, а теперь вдруг выяснил, что во мне, оказывается, жила совершенно иная природа. И, что удивительно, эти две стороны способны вместе сосуществовать… За один вечер я открыл в себе столько нового… и продолжаю делать эти открытия до сих пор. Но… знаешь, что ещё? — Он чуть приподнялся на локте, нависая над девушкой, и очертил кончиками пальцев линию её скулы. — Похоже, я, сам того не замечая, ревновал тебя ко всем, кто когда-то пытался тебя завоевать. Особенно, когда сам стал свободен от отношений. Сердце Дитте подпрыгнуло от неожиданности, а в памяти одна за другой начали вспыхивать сцены, которым она прежде не придавала важности. … Вспомнилась вечеринка в честь закрытия театрального сезона, когда к ней подошёл навязчивый световик, выпивший лишнего. — Ди, ты сегодня просто сияешь, — мурлыкал он, придвигаясь непозволительно близко и заглядывая ей в вырез блузки. — Может, сбежим отсюда и выпьем где-нибудь в тишине? Сорен, стоявший рядом с коктейлем, вдруг резко, с громким стуком поставил бокал на барную стойку. Его челюсти упрямо сжались, а на скулах заиграли желваки. — Она никуда не сбежит, Томас, — отрезал он, бесцеремонно обхватывая Дитте за плечо и притягивая к себе. — Мы вообще-то обсуждаем важный проект. И, знаешь, ты сейчас стоишь на моём пальто. Уйди по-хорошему. Тогда она списала это лишь на его заботу о лучшей подруге, которую нужно спасать от пьяных идиотов. … А тот случай у него на кухне месяц спустя? Она сидела на барном стуле, рассеянно свайпая профили в «Тиндере» — это был её отчаянный, глупый способ заставить себя не думать о самом Сорене, особенно после того, как он расстался с очередным парнем. — И как успехи на ярмарке тщеславия? — вдруг спросил, стоя позади неё. Тон голоса мгновенно похолодел, потеряв всю привычную теплоту. — Ну, вот этот вроде ничего, — пожала она плечами, неуверенно поворачивая к нему экран телефона. — Марк, тридцать лет, архитектор. Пишет, что любит собак и долгие прогулки. — На вид слишком идеально. Спорим, он самовлюблённый кретин и на свидании будет часами говорить только о себе? — фыркнул Сорен, даже не взглянув толком на фото, и с ожесточением начал рубить зелень. … А тот поход по магазинам накануне свидания? Дитте, ничуть не стесняясь своего «лучшего друга-гея», небрежно отдёрнула штору примерочной, представ перед ним в облегающем изумрудном платье с глубоким вырезом на спине. — Ну как? Не слишком откровенно для первого раза? — она покрутилась перед зеркалом, собирая волосы наверх, чтобы показать открытую шею. Сорен, сидевший на пуфике с её сумкой на коленях, тогда вдруг странно замолчал. Его взгляд, скользнувший по изгибу её бёдер и задержавшийся на обнажённых лопатках, внезапно потемнел, а кадык нервно дёрнулся. — Наверное… — сказал парень тогда, стараясь больше не смотреть на неё. — Наверное, и правда чересчур откровенный наряд для первого раза. Скорее, для десятого пойдёт… Дитте лишь фыркнула в ответ на его угрюмость, даже не подозревая, что Сорен просто не мог вынести мысли о том, что в этом платье её увидит другой мужчина. И что он сам с трудом сдерживает желание подойти и прикоснуться к этой открытой спине. … А те испытующие взгляды, которые она ловила на себе, когда всё-таки доходила до этих свиданий и потом рассказывала ему о них? — В общем, мы сходили в тот новый итальянский ресторан, — делилась Дитте, сидя на диване и нервно теребя край пледа. — Было… нормально. Он милый. Подарил цветы. Проводил до дома. Слушая девушку, Сорен смотрел на неё поверх своих круглых очков так пристально, что под этим взглядом Дитте становилось не по себе. Но даже эту внезапную хмурость она интерпретировала как обыкновенную усталость после многочасовых репетиций. … Или тот дождливый вечер, когда она насквозь промокла по дороге к нему и была вынуждена переодеться в его безразмерную сухую футболку? В тот день Дитте промёрзла на улице почти час, ожидая очередного ухажёра, который в последний момент просто слился, даже не удосужившись написать сообщение. Покинув свидание, которое не состоялось, Дитте вернулась к Сорену, и теперь сидела на знакомом диване, поджав под себя голые ноги, обиженно шмыгала носом и отчаянно пыталась распутать влажные волосы. — Давай помогу, горе ты моё луковое, — вздохнул Сорен, усаживаясь позади неё с расчёской. И пока он бережно разделял мокрые пряди, на его губах играла усмешка. — Каким же надо быть кретином, чтобы променять вечер с тобой на… что бы там у него ни случилось, — тихо хмыкнул он, явно довольный таким поворотом событий. — Определённо, у этого парня ни совести, ни мозгов. Скажи спасибо судьбе, что он отвалился сам. Но когда, отводя тяжёлую прядь в сторону, его пальцы случайно коснулись её открытой шеи, Сорен вдруг замер. Ироничный смешок застрял у него в горле. Кожа Дитте была такой мягкой, что у него по телу внезапно пробежала горячая, скручивающая внутренности дрожь. Испугавшись этой чуждой, дикой реакции на лучшую подругу, парень вынужденно вскочил, всучил расчёску девушке и скомкано пробормотал, что ему срочно нужно проверить, не выкипел ли суп. … — Надо же… — прошептала девушка, подавшись щекой навстречу его ладони. — И ты, значит, тайком радовался, когда они все меня отшивали? Я угадала? Сорен нежно усмехнулся. — Только не говори, что не делала того же самого, когда я расставался со своими бойфрендами. Твои реакции тоже порой казались мне… весьма странноватыми. Ну а сегодня… — Его глаза лукаво блеснули в полумраке, а пальцы, медленно спустившись от её скулы, переместились на чувствительную кожу шеи. — Сегодня я наконец-то понял, почему. От прикосновения Дитте, разомлевшая от ласки, медленно прикрыла глаза и впитала в себя каждое мгновение этой близости. До чего же сладко было ощущать рядом его. Только его, одного его. — Выходит… — прерывисто выдохнула она, нежась от того, как губы Сорена снова оседали влажными отпечатками на её плечах и шее, — завтра утром нам не придётся расплачиваться за это опьянение? Или похмелье… всё равно не избежать? — Может, и не избежать… — прошептал Сорен в коротких перерывах между поцелуями, после чего, уперевшись ладонями в диван по обе стороны от её бёдер, навис над самым лицом Дитте. — Но даже если я буду долго привыкать к этой новой части себя, учиться быть другим, даже если этот этап окажется сложным… ты согласишься разделить этот путь вместе со мной? С замирающим сердцем она посмотрела прямо в глаза Сорена, в которых отражались вся его уязвимость, честность и та глубокая влюблённость, что жила в нём так долго. И это признание просто не могло не найти отклика внутри Дитте — девушки, пережившей с ним не одну трудность и давным-давно научившейся принимать его именно таким, какой он есть, безо всяких условий. Но главное — теперь больше не боящейся быть с ним откровенной до конца. И потому её ответ, сопровождаемый прикосновением пальцев к его затылку, был столь же естественен, сколь и неизбежен: — Разве я могу быть против? Едва он прозвучал, обдав кожу горячим выдохом, Сорен почувствовал, как внутри него, вопреки холодной ноябрьской погоде за окнами, расцветает настоящая весна. В едином порыве чувств он подался вперёд, чтобы поцеловать Дитте, однако та не дала ему завершить движение. Не теряя ни секунды, она сама накрыла его губы своими, обожгла, утянула за собой в блаженство, и на этот раз они целовались намного, намного дольше. *** Переезд Дитте в квартиру Сорена стал самым естественным и безболезненным шагом в их жизни. Разумеется, как дизайнер, она не могла не внести свои коррективы в их общее гнёздышко: в гостиной появились интересные цветовые акценты, портьеры из глубокого бархата и винтажные лампы с мягким светом, найденные на блошиных рынках. Но коллекция свечей Сорена, его нелепые кружки и безразмерные пледы остались на своих законных местах. Их жилище превратилось в симбиоз двух творческих душ, где по утрам пахло крепким кофе с двойным сиропом, а по вечерам звучал тихий джаз. Или что пооткровеннее. Как, например, сегодня, когда они снова сидели на диване, укрывшись одним пледом на двоих, и на экране мелькали кадры какого-то сериала. Но Дитте всё чаще ловила на себе взгляд Сорена — не уютно-дружеский, а тот самый, откровенный, жадный, потемневший от желания. — Ты совсем не смотришь на экран, — прошептала она, повернув к нему голову. — В данный момент там нет ничего интереснее тебя, — его голос уже дрожал от хрипотцы, а рука уверенно скользнула под её свитер, очерчивая изгиб талии. И вскоре комната вновь впитывала в себя такие знакомые звуки. Тихий шорох скользящей по паркету сброшенной одежды. Глухой стук пряжки ремня о деревянный пол. Сбивчивое дыхание, смешивающееся в глубоком поцелуе. Ритмичный скрип диванных пружин, который с каждой минутой становился всё настойчивее, отбивая такт их безумия. Шлепки разгорячённой кожи. Протяжные, сладкие стоны Дитте, тонущие в выдохах Сорена, и шёпот, состоящий из обрывков признаний и одного на двоих слова «да», срывающегося с губ на самом пике наслаждения… Конечно, для самой Дитте эта перемена означала нечто грандиозное. Целый год она приходила сюда как гостья, замирая от каждого его взгляда, боясь лишний раз оставить свою кружку на столе или случайно забыть шарф, чтобы не показаться навязчивой. А теперь… теперь она просыпалась от того, что Сорен стягивал с неё одеяло, и спокойно расставляла свои книги на его полках. Поначалу она всё ещё ловила себя на иррациональном страхе: а вдруг это лишь затянувшийся сон? Но каждый раз, когда Сорен притягивал её к себе со спины, пока она варила утренний кофе, этот страх растворялся без остатка. При этом их профессиональные пути переплелись так же тесно, как и судьбы. Когда Сорен получил главную роль в масштабной постановке Национального театра, руководство даже не сомневалось, кому доверить сценографию. Работать вместе оказалось поразительно легко: они понимали друг друга с полувзгляда. Дитте создавала декорации, которые подчёркивали глубину его голоса и пластику, а Сорен оживлял её сценические пространства так, как не смог бы ни один другой актёр. И хотя на репетициях они старались сохранять дистанцию, вся труппа прекрасно видела, как теплеет взгляд Сорена, стоит Дитте появиться в зале с папкой эскизов и карандашом за ухом. Но, признаться, для девушки эта работа стала не меньшим испытанием, чем для него. Одно дело — быть независимым приглашённым дизайнером, и совсем другое — «девушкой ведущего актёра». Она кожей чувствовала любопытные, а порой и оценивающие взгляды. Ей приходилось работать вдвое усерднее, быть вдвое требовательнее к подрядчикам и к самой себе, чтобы доказать: она здесь ради искусства, а не из-за протекции. И хотя на репетициях она старалась держать дистанцию, сохраняя профессионализм, вся труппа прекрасно видела, как теплеет взгляд Сорена, стоит Дитте появиться в зале с папкой эскизов и карандашом за ухом. Однажды вечером, когда основная часть коллектива ушла на кофе-брейк, Дитте стояла у кулис, задумчиво внося правки в план освещения. Она хмурилась, привычно прикусив губу, и была настолько поглощена работой, что даже не заметила, как Сорен неслышно подошёл со спины. Убедившись, что в полумраке пустеющей сцены на них никто не смотрит, он склонился к ней, отодвинул носом тяжёлую прядь её волос и оставил быстрый, но обжигающе горячий поцелуй на шее. Дитте вздрогнула, едва не выронив планшет из рук, и, торопливо оглянувшись по сторонам, с улыбкой пихнула его локтем в бок. — Какой вы всё-таки шалун, — прошептала она, тщетно пытаясь вернуть лицу строгое рабочее выражение, хотя щёки уже пылали. — Если режиссёр увидит, нас обоих отчитают за нарушение субординации. — Я просто проверяю устойчивость декораций, — невинно отозвался Сорен, не спеша отстраняться и с наслаждением вдыхая запах её парфюма. — И твою устойчивость тоже. А то вдруг я снова слишком увлекусь монологом и случайно снесу твою стремянку, как в день нашей первой встречи? Должен же я убедиться, что в этот раз ты упадёшь прямо ко мне в объятия, а не будешь угрожать меня придушить. Дитте тихо рассмеялась, качая головой. — В следующий раз за такие фокусы на рабочем месте я тебя точно придушу, — пообещала она одними губами, но её глаза сияли от нежности. Однако самым важным стало то, как изменился сам Сорен. Путь к принятию собственной расширившейся идентичности не был пройден за один день. В первые месяцы он порой ловил себя на приступах того самого «синдрома самозванца», но уже в вопросах ориентации. В тусовке, где все привыкли считать его открытым геем, новость о его романе с лучшей подругой произвела эффект разорвавшейся бомбы, что порой выливалось в откровенно бестактные разговоры. — Слушай, Сорен, я всё понимаю, театральные эксперименты, поиски себя, — протянул как-то на закрытой вечеринке их общий знакомый хореограф, небрежно покачивая бокалом. — Но скажи честно: это у тебя временная фаза, или ты просто решил, что по эту сторону баррикад жить удобнее и не надо ни с кем бороться? Сорен тогда заметно напрягся, его пальцы на ножке бокала затряслись от крепкой хватки. — Это работает так, Каспер, что я просто полюбил конкретного человека, — ответил он, стараясь сдержать раздражение. — Моё прошлое никуда не исчезло, и открещиваться от него я не собираюсь. Бисексуал, пансексуал… называй как хочешь, если тебе так нужны ярлыки. Лично я предпочитаю называть это своим осознанным выбором. — Ну-ну, — хмыкнул хореограф, делая глоток. — Просто тусовка привыкла к одному твоему образу, а тут такая… резкая смена амплуа. Не боишься потерять часть аудитории? Тут в разговор вмешалась Дитте. До этого она молча стояла рядом, позволяя Сорену самому выстроить границы, но теперь сделала шаг вперёд, одарив Каспера своей фирменной, вежливо-ледяной улыбкой. — А зрителям и друзьям, Каспер, стоит оценивать вокальный диапазон Сорена, а не заглядывать к нему под одеяло, — парировала она, беря Сорена под руку и переплетая их пальцы. — И если чьи-то узкие рамки не могут вместить чужое счастье, то это проблема рамок, а не нашего амплуа. Хорошего вечера. Она мягко, но решительно увела его в другую сторону зала. И хотя на публике Дитте и Сорен держали удар стойко, поддерживая друг друга, поначалу всё это невидимым, давящим грузом ложилось на плечи их обоих. Внешне Дитте оставалась воплощением невозмутимости, её ответы всегда били точно в цель, но внутри у неё всё кипело от обиды за Сорена. Да и ей самой приходилось несладко: за спиной регулярно шушукались, что она либо «удобное прикрытие», либо та самая «девушка, исцелившая гея». Оба эти ярлыка оскорбляли её, было до слёз больно видеть, как чужая бестактность ранит её мужчину, как тусовка обесценивает тот сложный, искренний путь, который они прошли вместе. Бесконечные шепотки за спиной и двусмысленные взгляды расшатывали их уверенность. — Я иногда чувствую себя так, словно обманываю их всех, — признался Сорен ей однажды ночью, лёжа в темноте спальни и устало глядя в потолок. — Как будто я должен выбрать какую-то одну чёткую сторону и прибить к груди табличку с определением. Услышав это, Дитте на мгновение прикрыла глаза, крепче прижимаясь к его боку. — Кому должен, родной? — тихо спросила она, повернувшись к нему и успокаивающе перебирая его волосы на затылке. — Обществу? Критикам? — Самому себе, наверное. Чтобы не казаться запутавшимся подростком, который сам не знает, чего хочет, и мечется из крайности в крайность. — Ты не запутался, — она приподнялась, опёршись на локоть, и ласково поцеловала его в висок. — Ты просто стал шире тех рамок, в которые тебя пытались вписать. Твоё сердце оказалось больше, чем ты думал. И нам не нужно ничьё одобрение. Она сделала паузу, её пальцы нервно скользнули по краю одеяла. В ней самой слишком долго копились отголоски старой неуверенности, искусно подогреваемые ядовитыми сплетнями. И раз уж они обещали быть честными до конца, она не могла больше строить из себя непробиваемый щит. — Хотя, знаешь… — она опустила взгляд. — Мне тоже часто бывает страшно. Сорен тут же повернул голову, став самой внимательностью, и накрыл её руку своей, безмолвно призывая продолжать. — Когда я слышу все эти перешёптывания про «прикрытие»… — Дитте сглотнула, с трудом подбирая слова. — Во мне просыпаются те самые ужасные мысли. А вдруг они правы? Вдруг я не смогу дать тебе всё, в чём ты нуждаешься? Что, если пройдёт время, эта первая волна схлынет, и ты поймёшь, что моего тела, моей природы тебе недостаточно? И что всё это — лишь затянувшийся эксперимент, а я просто привязала тебя к себе своей преданностью и дружбой? Повисла тяжёлая тишина, но Сорен не стал отшучиваться или тяжело вздыхать. Вместо этого он осторожно сел, потянул Дитте за собой и взял её лицо в обе ладони, заставляя смотреть только на него. — Ди… любимая моя… Никто из тех, кто треплется за нашей спиной, не знает, как у меня замирает сердце каждый раз, когда ты просто входишь в комнату. Как я сходил с ума тот месяц, пока тебя не было. Я не выбирал между мужчинами и женщинами, не искал компромиссов или «прикрытий». Я выбрал тебя. Со всеми твоими страхами, упрямством и теплом. Он ласково провёл большими пальцами по её скулам. — Мне не нужно ничего из того, что могут дать они. Потому что у меня есть ты. Ты дала мне столько любви и принятия, сколько я не видел за всю свою жизнь. И если я в чём-то и уверен в этом хаосе, так это в том, что мне никогда не будет тебя недостаточно. Дитте тихо всхлипнула и кивнула, прижимаясь лбом к его лбу, и впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности. Оказывается, им обоим просто нужно было произнести свои страхи вслух, чтобы они потеряли над ними власть. Вскоре после этого разговора их первый официальный выход в свет в качестве пары состоялся на престижной театральной премии. Когда они вместе прошли по красной дорожке под вспышки десятков камер — Сорен в безупречном смокинге, уверенно держащий за талию Дитте, блиставшую в вечернем платье глубокого винного оттенка, — все разговоры стихли. Они смотрели друг на друга так тепло и откровенно, что любые вопросы отпадали сами собой. А на следующее утро сонный курьер доставил им в квартиру огромную корзину с дорогим шампанским и фруктами. В записке, написанной размашистым, знакомым почерком Матиаса, значилось: «Наконец-то вы перестали мучить друг друга. Совет да любовь, придурки». Сорен тогда смеялся так громко и искренне, что разбудил половину дома, а Дитте с улыбкой повесила эту записку на холодильник. *** Впрочем, настоящая гармония ждала их не в свете софитов и не на красных дорожках, а в простых, тихих выходных. Когда солнце заливало мощёные улицы Копенгагена, они брали велосипеды и уезжали подальше от городской суеты. Дитте крутила педали своего старенького велосипеда с плетёной корзинкой на руле, а Сорен ехал рядом, подставляя лицо прохладному ветру и то и дело развлекая девушку на ходу какими-то нелепыми байками с репетиций. Они устраивали пикники в парке, вдалеке от туристических троп. Расстелив на мягкой зелёной траве свой любимый клетчатый плед, Дитте доставала свежую выпечку и термос с чаем, а потом просто сидела, прислонившись спиной к стволу векового дуба. Сорен с блаженным вздохом ложился, устраивая голову прямо на её коленях, и открывал томик стихов или новый сценарий. Он читал девушке вслух, периодически прерываясь, чтобы украдкой поцеловать её запястье, а Дитте рассеянно перебирала его растрёпанные волосы, впитывая шелест листьев и тепло солнечных лучей на коже. В такие моменты, глядя на его расслабленное, абсолютно счастливое и умиротворённое лицо, она окончательно убеждалась: неважно, как их отношения называет общество. Важно лишь то, что здесь, на этом пледе, в тени деревьев, под тихий голос читающего Сорена, они нашли свой правильный мир. Но времена года сменяли друг друга, и Копенгаген вновь укутался в холодные сумерки, так напоминавшие тот самый ноябрь, когда для них всё изменилось. До их свадьбы оставалось меньше месяца, и квартира теперь была завалена не только театральными сценариями и дизайнерскими эскизами, но и образцами пригласительных, лентами и списками гостей. В этот вечер они лежали на диване в гостиной, укрывшись общим пледом. Дитте задумчиво вертела в руках карточку рассадки гостей, а Сорен, пристроив подбородок на её плече, лениво водил носом по её шее. — Если ты посадишь Каспера рядом с моим режиссёром, — пробормотал он, щекоча её кожу тёплым дыханием, — я клянусь, прямо у алтаря выдам такую трагическую паузу, что Гамлет покажется всем жизнерадостным парнем. — Каспер будет сидеть с твоей тётушкой Агнес, — отозвалась Дитте, откладывая карточку и поворачиваясь к нему. — Это моё маленькое дизайнерское мщение за все его бестактные вопросы. Пусть слушает про её артрит и любимых кошек. Сорен тихо рассмеялся, перехватывая её руку и переплетая их пальцы. На её безымянном пальце мягко поблёскивало лаконичное помолвочное кольцо. — Жестокая женщина. И как я только согласился назвать тебя своей женой? — Ты не соглашался, ты сам встал на одно колено прямо посреди лавки и распугал всех покупателей своим поставленным оперным баритоном, — с улыбкой напомнила она, зарываясь свободной рукой в его вечно взлохмаченные волосы. — Кстати, предупреждаю сразу: если ты наденешь на церемонию носки разного цвета, я скажу «нет». — Но это же на удачу, Ди! — притворно возмутился Сорен, заглядывая ей в глаза с лукавым блеском. — А вдруг без них я забуду свои клятвы? Я ведь уже третий день их репетирую. Хочу, чтобы вся церковь рыдала. У меня уже и платочки для гостей заготовлены. — Главное, сам не разрыдайся, мой эмоциональный гений, — усмехнулась Дитте, погладив его по щеке. Тень, лежавшая на сердце девушки долгие месяцы, в этот момент рассеялась, уступив место покою. Взгляд Сорена тут же потеплел, наполнившись нежностью, от которой у неё до сих пор всё замирало. Он наклонился ближе, касаясь своим лбом её лба, и прошептал: — Я люблю тебя, Ди, — прежде чем мягко накрыть её губы своими. А в то время как они всё ещё целовались, греясь в объятиях друг друга, свечи в комнате догорели до конца, оставив после себя лишь тёплые, расплывшиеся лужицы воска в ёмкостях. Плед, соскользнувший с дивана, застыл на паркете клетчатым холмом, изрезанным мягкими складками, а за стеклом забрезжил робкий свет серого неба, с которого неторопливо сыпались на землю первые снежинки. Что ж… похоже, сегодня этот тихо падающий снег выкрутит «хюгге-режим» на максимум. И наконец унесёт с собой всё то прошлое, что так долго сковывало их прежде.