Глава 9. Общие душевые, тонкие стены и первые слухи

Утром Восточное крыло пахло влажными полотенцами, холодным камнем и раздражением. Это был запах не войны, но чего-то почти такого же унизительного: вынужденной близости, в которой никто никого не выбирал, но все всё равно оказывались слишком рядом. Вчерашний разговор с Пэнси не закончился, как должны заканчиваться разговоры с людьми, которым не доверяешь. Он не рассыпался в злости, не стал удобной причиной презирать её дальше, не лёг в память как очередная слизеринская манипуляция. Он остался внутри Гермионы тяжёлой, неприятной правдой. Чистая кожа ничего не доказывает. Эта мысль не ушла даже после сна. Она проснулась раньше будильника, когда за стеной кто-то открыл воду. Звук был глухой, протяжный, будто замок вздохнул трубами. Потом хлопнула дверь. Потом где-то напротив кто-то выругался слишком тихо, но достаточно отчётливо, чтобы Гермиона узнала голос Малфоя и сразу возненавидела собственный слух за точность. Она села на кровати и несколько секунд просто смотрела на стену. Тонкие стены Восточного крыла оказались отдельным видом проклятия. Они не передавали слов полностью, не превращали чужую жизнь в понятный текст, но давали ровно столько, чтобы воображение делало остальное. За правой стеной иногда двигался Тео: редко, спокойно, почти беззвучно, но его присутствие угадывалось в коротком скрипе половиц, в тихом закрытии ящика, в том, что ночью он мог пройти по коридору так, будто сам коридор соглашался не выдавать его. Напротив жил Драко, и его комната звучала иначе: резче, беспокойнее, с паузами между движениями, словно каждое действие он сначала сдерживал, а потом всё равно делал слишком сильно. Гермиона долго не вставала. Потом за стеной снова пошла вода, на этот раз громче, и из коридора донёсся чей-то сонный голос: — Да сколько можно занимать душ, блядь? Восточное крыло окончательно проснулось. Она умылась в комнате, но идти в общие душевые всё равно пришлось. После вчерашнего мокрого снега волосы пахли сыростью, мантия — дымом факелов и чужим огневиски, а кожа казалась не грязной, нет, но какой-то чужой, как бывает после дня, в котором слишком много людей смотрели, говорили, оценивали и называли вещи раньше, чем ты сам успевал понять, что они значат. Коридор к душевым был узким и слишком тёплым от пара. Каменный пол под ногами был влажным, у стены стояли корзины с полотенцами, над которыми кто-то уже успел повесить табличку: «Не оставлять мокрые вещи на полу, мы не в Норе». Кто-то ниже приписал: «А жаль, там хотя бы не живут слизеринцы». Ещё ниже тонким аккуратным почерком стояло: «Зато здесь живут люди, которые умеют писать без ошибок». Гермиона почти узнала почерк Пэнси. Очередь к душевым уже превратилась в маленькую войну. Несколько девушек стояли у зеркал, кто-то сушил волосы заклинанием, кто-то пытался застегнуть манжеты, не уронив учебники, кто-то ругался из-за исчезнувшего шампуня. В воздухе смешались запахи мыла, пара, мокрых волос, лавандового масла и дешёвого бодрящего зелья, которое, кажется, пили вместо кофе те, кто окончательно перестал верить в нормальный сон. Гермиона вошла и сразу почувствовала на себе взгляды. Не все. Не сразу. Но достаточно. Пэнси стояла у зеркала в тёмном халате поверх школьной рубашки и красила губы так уверенно, будто утренние общие душевые были не бытовым унижением, а салоном перед публичной казнью. Лаванда рядом осторожно расчёсывала волосы, ворот её мягкого свитера был поднят высоко, почти до подбородка. Она выглядела лучше, чем вчера вечером, но двигалась так, будто каждое лишнее внимание могло задеть кожу. — Грейнджер, — сказала Пэнси, не поворачивая головы. — Ты опоздала к первой серии утреннего ада. — Мне стоит сожалеть? — Только если ты любишь смотреть, как люди выясняют, чья очередь мыться имеет более сильное моральное основание. У раковин действительно спорили. Девушка из Гриффиндора, Мэри Эджкомб, кажется, хотя Гермиона не была уверена, держала в руках полотенце и смотрела на слизеринку с таким выражением, будто та лично изобрела очередь. — Я просто не понимаю, почему вы занимаете сразу две кабинки, — сказала Мэри. — Здесь все ждут. — Потому что одна из кабинок не закрывается, — ответила слизеринка по имени Дафна Гринграсс, даже не поднимая голос. — И если ты хочешь мыться там под общественное одобрение, я уступлю тебе эту честь. — Можно подумать, кто-то горит желанием на тебя смотреть. — Учитывая, как вы уже пять минут обсуждаете мою дверь, сомневаюсь. Кто-то фыркнул. Мэри покраснела. — Просто удивительно, как быстро все сделали вид, что теперь нормально делить зеркала, душевые и вообще воздух с людьми, которые… — Которые что? — спросила Пэнси, наконец повернувшись. В помещении стало тише. Мэри посмотрела на неё и, к её чести или глупости, не отступила. — Которые годами называли нас грязью, а теперь возмущаются, что им не улыбаются у раковин. Пэнси медленно закрыла помаду. — Я не возмущаюсь, что мне не улыбаются. Большинство людей улыбаются отвратительно. Я возмущаюсь, когда кто-то путает очередь в душ с заседанием Визенгамота. — Удобно. — Очень. Рекомендую. — Тебе всё шутки. — Нет, дорогая. Шутки — это когда кто-то делает вид, что общие душевые решат проблему коллективной вины. А это просто семь мокрых девиц, сломанная защёлка и твоё желание с утра произнести что-нибудь исторически значимое. Гермиона увидела, как Лаванда опустила расчёску. Не вмешалась. Пэнси справлялась сама, и, что неприятнее всего, справлялась лучше многих. — Никто не говорит, что это решит проблему, — сказала Мэри уже тише. — Тогда не начинай решать её перед зеркалом, где у половины людей волосы мокрые, а у второй половины палочки под рукой. Дафна сухо добавила: — И где хотя бы одна кабинка всё ещё не закрывается. На этот раз рассмеялись несколько человек, и напряжение на мгновение стало не меньше, но подвижнее. Мэри отвернулась, пробормотав что-то о невозможных слизеринках, а Пэнси снова повернулась к зеркалу, словно только что не остановила потенциальную ссору до того, как та превратилась в заклятия. Гермиона встретилась с ней взглядом в отражении. Пэнси чуть подняла бровь: видишь? Гермиона отвернулась первой. Свободная кабинка оказалась в конце ряда. Защёлка держалась плохо, и Гермиона дважды проверила её, прежде чем снять рубашку. Тёплая вода ударила по плечам, и на несколько минут мир стал проще: камень, пар, вода, кожа. Она закрыла глаза и позволила волосам намокнуть полностью, позволила струям стекать по лицу, по шее, по старому шраму на руке, который она редко замечала в обычные дни, но сегодня чувствовала слишком отчётливо. Беллатриса резала не как человек, который спешит. Это было хуже всего. Гермиона часто пыталась объяснить себе, что память преувеличивает, что боль делает секунды длиннее, что мозг в ужасе раскладывает событие на бесконечные детали. Но некоторые детали не могли быть выдумкой. Она помнила, как проклятый нож вошёл в кожу не сразу глубоко, а сначала почти ласково, как будто Беллатриса проверяла остроту. Помнила, как первая линия раскрылась красной щелью, как кровь выступила слишком быстро и потекла вниз, собираясь у запястья. Помнила, как Беллатриса смеялась над её криком, как произнесла «грязнокровка» с удовольствием, будто слово было сладким, и как потом стала вырезать его на руке медленно, буква за буквой, оставляя не просто рану, а приговор, который должен был остаться на теле даже после спасения. Вода смывала мыло. Не память. Гермиона открыла глаза, резко выдохнула и упёрлась ладонью в холодную плитку. В соседней кабинке кто-то напевал под нос. Дальше кто-то ругался на шампунь. Мир продолжался, совершенно не обязанное останавливаться из-за того, что в её голове снова был мраморный пол, кровь и лицо Драко у края комнаты. Она выключила воду. В кабинке было тесно. Полотенце прилипало к влажной коже, волосы тяжело падали на плечи. Гермиона натянула чистую рубашку, застегнула пуговицы до горла, надела тёмную юбку, плотные колготки, мантию и только потом вышла в общий предбанник. И сразу почувствовала взгляд. Он не был восхищённым. Восхищённый взгляд, по крайней мере, можно распознать и презреть. Этот был другим: оценивающим, медленным, почти деловым, будто человек не смотрел на неё, а примерял историю, которую можно будет рассказать. У окна стоял Уоррингтон, тот самый рейвенкловец, получивший вчера от Пэнси по лицу. Формально он не должен был находиться в женской части предбанника, но дверь между общим коридором и зеркалами была открыта из-за пара, а он стоял ровно на границе, держал в руках чужую стопку полотенец и делал вид, что оказался здесь по поручению. На его щеке ещё виднелась тень вчерашнего удара. Он смотрел на Гермиону. Не на лицо. Ниже. Не грубо в открытую, не так, чтобы можно было сразу поднять палочку и обвинить его. Он смотрел именно так, как Пэнси описала вчера: будто уже имеет право. Будто закрытая рубашка, мокрые волосы, отсутствие косметики и усталое лицо были не защитой, а новым материалом. Будто статус героини делал её не недоступной, а более интересной добычей для грязного воображения. Гермиона застыла. Секунда была короткой, но мерзкой. Ей вдруг стало холодно, хотя вокруг стоял пар. Тело отреагировало раньше мысли: плечи напряглись, пальцы нашли палочку в кармане мантии, дыхание стало ровнее и ниже, как перед ударом. Она не испугалась. Тео был бы доволен своим диагнозом. Она действительно приготовилась ударить первой. Уоррингтон улыбнулся. — Грейнджер, — сказал он. — Не знал, что у героинь такие утренние очереди. Фраза была тупой. Намерение — нет. Пэнси появилась рядом так быстро, будто стояла за спиной всё это время. — Ты заблудился, Уоррингтон, или тебе после вчерашнего понравилось получать по лицу рядом с мокрыми женщинами? Лаванда резко подняла голову. Несколько девушек обернулись. Уоррингтон покраснел, но попытался удержать улыбку. — Я просто принёс полотенца. Флитвик попросил. — Конечно. Профессор Флитвик всегда отправляет мальчиков в женский предбанник в самое удачное время. Особенно тех, кто вчера доказал особую деликатность. — Паркинсон, ты не охрана. — Зато я предупреждение. Гермиона сделала шаг вперёд. — Уйди, — сказала она. Уоррингтон перевёл взгляд на неё. — Я ничего не сделал. — Пока. — Это угроза? — Это расписание, — сказала Пэнси с явным удовольствием. Гермиона не улыбнулась. — Ты стоишь не там, где должен. Уйди. В её голосе не было крика. Даже злости почти не было. Только холодная точность, от которой Уоррингтон, кажется, понял: ещё одно слово — и ситуация станет такой, где свидетелей будет достаточно, а оправданий недостаточно. Он бросил полотенца в корзину слишком резко. — Вы все больные, — сказал он. — Ничего удивительного, что вас в отдельное крыло поселили. — А тебя, видимо, оставили рядом для сравнительной диагностики, — ответила Пэнси. Он ушёл. Дверь захлопнулась. Несколько секунд никто не говорил. Потом Дафна Гринграсс тихо произнесла: — Если он ещё раз сюда сунется, я заколдую защёлку так, что его собственные брюки будут открываться при каждом слове «героиня». Лаванда вдруг рассмеялась. Смех был коротким, сорванным, почти болезненным, но живым. Пэнси посмотрела на неё через зеркало и ничего не сказала. Гермиона тоже. Иногда помощь состояла именно в том, чтобы не трогать место, которое только что перестало кровить. Но внутри у неё всё ещё было грязно. Она застегнула манжету, спрятала мокрые волосы под простое сушащее заклинание и поняла, что Пэнси была права. Грязь начиналась не с факта. С взгляда. С паузы. С возможности пересказать. К завтраку слух уже изменил форму. Не про Уоррингтона, конечно. Такие вещи редко становились слухами сами по себе; их нужно было называть, проталкивать, удерживать за горло. Зато про Гермиону слух появился легко, почти естественно, будто ждал подходящего утра. Она услышала его у входа в Большой зал. — …нет, серьёзно, их видели у окна ночью. Малфой и Грейнджер. Почти после отбоя. — Да ладно. — Ну не в смысле «вместе-вместе», но ты понимаешь. — А что они делали? — Говорили. Наверное. — После отбоя у окна, конечно, все просто говорят. Смех. Не громкий. Почти невинный. Гермиона остановилась. За несколько шагов впереди Невилл повернулся, сразу заметив, что она отстала. Его лицо изменилось, когда он увидел её выражение. — Что? Она покачала головой. — Ничего. — Гермиона. — Потом. Она вошла в зал. Большой зал выглядел как обычно: свечи, длинные столы, тарелки, шум, совы, мокрый серый свет за окнами. Но теперь привычное пространство стало декорацией для чужих интерпретаций. Гермиона вдруг почувствовала себя не человеком, а строкой, которую уже начали переписывать без разрешения. Драко сидел на своём месте. Он не смотрел на неё. Опять. Но Пэнси смотрела. Тео тоже. И от этого стало ясно: слух дошёл не только до неё. Невилл сел рядом с ней, но его напряжение уже было другим — внимательным, защитным. Он ничего не спрашивал, и за это Гермиона была благодарна, хотя и знала: долго молчать не получится. Слухи тем и отличались от правды, что не ждали удобного момента для разговора. — Это правда? — спросила Лаванда тихо, когда Гермиона налила себе чай. Гермиона подняла глаза. Лаванда смотрела не с грязным интересом. Это было важно. Она смотрела тревожно, почти виновато, будто сам вопрос причинял боль. — Что именно? — Что ты разговаривала с Малфоем ночью. Невилл сжал вилку. Гермиона медленно поставила чайник. Сказать «нет» было бы ложью. Сказать «да» — отдать им форму. — Я вышла в коридор, потому что он курил у окна, — сказала она. — Мы поссорились. Это всё. Симус, сидевший напротив, хмыкнул. — Ну, если кто-то и мог устроить романтическую встречу в формате выговора за курение, то это ты. — Симус, — сказал Невилл. — Что? Я не это имел в виду. — Знаю. Поэтому просто остановись. Симус поднял руки. — Ладно. Останавливаюсь. Просто… люди уже несут всякую чушь. — Какую? — спросила Гермиона. Невилл посмотрел на неё. — Не надо. — Какую? Лаванда опустила глаза. Симус выругался себе под нос. — Что ты теперь защищаешь Малфоя не только на занятиях. Гермиона почувствовала, как внутри что-то стало очень тихим. — Ясно. — Гермиона… — Всё нормально. — Нет, не нормально, — сказал Невилл. — Это мерзко. — Да. — И мы можем… — Невилл, если ты сейчас предложишь ударить кого-нибудь второй день подряд, я начну подозревать, что восстановительная программа плохо на тебя влияет. Он не улыбнулся. — Я серьёзно. — Я тоже. Она взяла чашку, но чай показался слишком горячим, хотя она почти не чувствовала вкуса. Через зал Драко внезапно поднялся. Не резко, но так, что Пэнси сразу посмотрела на него. Забини сказал что-то вполголоса. Драко ответил одной фразой, которую Гермиона не услышала, и вышел из Большого зала, не оглянувшись. Слух шевельнулся вслед за ним. Она почти физически почувствовала, как несколько голов повернулись: сначала к Драко, потом к ней. Связь создавалась без её участия, без его участия, из одних взглядов и чужого желания видеть линию там, где была только трещина. Тео остался сидеть. Он смотрел в свою чашку, но Гермиона знала, что видит он больше. После завтрака занятия прошли в странной вязкости. На восстановительных чарах Гермиона дважды ошиблась в простом узле заклинания, из-за чего перо на её столе превратилось не в новую деревянную щепу, как требовалось, а в тонкую полоску пепла. Преподаватель сделал вид, что не заметил. Это оказалось унизительнее замечания. На трансфигурации кто-то за спиной прошептал «окно», и Гермиона так резко повернулась, что девушка из Хаффлпаффа побледнела и уронила перо. Возможно, она сказала вовсе не это. Возможно, она обсуждала оконную раму в задании. Но Гермиона уже не могла отделить реальный звук от ожидаемого. К полудню она устала настолько, будто всю ночь не спала. Хотя, если быть честной, так оно и было. В библиотеке она попыталась записать план эссе по послевоенному праву, но вместо тезисов написала на краю пергамента: кто первым расскажет. Потом зачеркнула. Потом написала: ничего не было. Потом зачеркнула и это, потому что фраза выглядела как признание, только перевёрнутое. — Если ты продолжишь убивать пергамент, он подаст жалобу. Гермиона не подняла головы. — Нотт, я не в настроении. — Это, кажется, общее заболевание Восточного крыла. Он сел напротив без приглашения. Сегодня Тео выглядел особенно собранным: тёмный свитер, белая рубашка, волосы чуть влажные после душа, лицо спокойное до раздражения. На стол он положил только одну книгу и тонкий свёрнутый пергамент. Гермиона посмотрела на пергамент, но он не стал объяснять. — Ты слышал? — спросила она. — Слух про окно? — Значит, слышал. — Его трудно не услышать, если половина людей повторяет слово «окно» так, будто это неприличное место. Она сжала перо. — И ты пришёл сказать, что предупреждал? — Нет. — Тогда зачем? — Посмотреть, насколько сильно ты собираешься притворяться, что это тебя не задело. Гермиона закрыла глаза. — Ты невыносим. — Да. — Это не вопрос. — Я и не спорю. Она открыла глаза и посмотрела прямо на него. — Ничего не было. Тео чуть наклонил голову. — Я знаю. Это было неожиданно. — Знаешь? — Да. — Почему? — Потому что если бы между тобой и Драко действительно что-то было, он сегодня выглядел бы иначе. Гермиона почувствовала, как лицо нагрелось от злости. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Ты анализируешь, был ли у меня секс с Малфоем, по его выражению лица? — Нет. Я анализирую, насколько близко ты подошла к тому, чтобы он захотел разрушить комнату, но не настолько близко, чтобы он перестал понимать, кого именно хочет наказать. Она несколько секунд молчала. — Это отвратительно. — Я не говорил, что это красиво. — Ты вообще слышишь себя со стороны? — Часто. Поэтому говорю мало. Гермиона откинулась на спинку стула. — Между мной и ним ничего не было. — Фактически — вероятно, нет. — Нотт. — Но слухи редко интересуются фактом. Их интересует напряжение. А оно было. Она не нашла, что сказать. Тео смотрел на неё не с насмешкой. Это делало разговор хуже. Если бы он усмехался, она могла бы разозлиться проще. Но он говорил так, будто констатировал погоду, не плохую и не хорошую, просто мокрую. — Пэнси сказала почти то же самое, — произнесла Гермиона. — Значит, сегодня у неё был хороший день. — Она сказала, что грязная история начинается с паузы, в которой человек не может ответить достаточно быстро. Тео на секунду опустил глаза. — Иногда Пэнси формулирует лучше, чем хотелось бы. — Ты согласен? — Да. — И что мне делать? — Решить, кто получит право на твою версию раньше, чем чужая станет удобнее. — То есть оправдываться? — Нет. Выбирать, где молчание работает против тебя. Гермиона горько усмехнулась. — Снова молчание. — Оно сегодня популярно. — Я не хочу жить так, будто каждый мой шаг должен быть заранее подготовлен к допросу. — Тогда Восточное крыло тебя разочарует. — Оно уже. Тео не ответил сразу. В библиотеке было тихо. За окном снег всё ещё падал, превращая двор в серую кашу. За соседним столом двое хаффлпаффцев шептались над картой чар, но, заметив взгляд мадам Пинс, мгновенно уткнулись в книги. — Утром в душевых Уоррингтон снова подошёл слишком близко, — сказала Гермиона вдруг. Она не планировала это говорить. Тео поднял глаза. — Что значит «слишком близко»? Голос у него не изменился, но что-то в нём стало неподвижным. — Стоял у входа. Смотрел. — На тебя? — Да. — Он что-то сделал? — Нет. — Сказал? — Достаточно. Тео медленно положил ладонь на закрытую книгу. — Пэнси была рядом? — Да. — Хорошо. — Хорошо? — Если бы рядом был Драко, Уоррингтона пришлось бы оттаскивать от стены. Гермиона представила это слишком легко: Драко, бледный от ярости; Уоррингтон, ударяющийся спиной о камень; кровь из носа; Пэнси, раздражённо говорящая, что он всё испортил; Тео, стоящий чуть в стороне и уже понимающий последствия. Картина была неправильной, опасной и почему-то почти убедительной. — Это не смешно. — Я не смеюсь. — Малфой не имеет права… — Конечно, не имеет. — Ты даже не дал мне договорить. — Потому что знаю окончание. — Ты опять это делаешь. — Да. Она сжала пальцы. — Ты не спросил, как я. Тео посмотрел на неё так внимательно, что ей стало неуютно. — Потому что ты бы сказала, что нормально. — Возможно. — А это было бы не ответом, а защитной реакцией. Гермиона ненавидела его в этот момент почти спокойно. — Тогда что ты хотел спросить? — Ты хотела ударить его? Уоррингтона. Не Драко. Она поняла сразу. И эта точность снова оказалась ближе любого прикосновения. — Да, — сказала она после паузы. Тео кивнул. — Хорошо. — Хорошо? — Значит, ты не испугалась настолько, чтобы исчезнуть из собственного тела. Слова ударили странно. Не мягко. Не грубо. Точно. Гермиона вдруг вспомнила, как стояла в предбаннике, мокрые волосы на плечах, рубашка застёгнута до горла, пальцы у палочки, и чувствовала не страх, а готовность сделать больно. Это действительно было лучше, чем исчезнуть. Лучше, чем снова быть на полу Малфой-мэнора, где Беллатриса смеялась, где проклятый нож пил её кожу, где кровь стекала по руке, а тело переставало быть местом выбора. — Ты говоришь страшные вещи так, будто они нормальные, — сказала она. — Нормальных вещей осталось мало. — Это не оправдание. — Я и не оправдываюсь. Он поднялся. — Ты куда? — Найти Пэнси. — Зачем? — Спросить, насколько сильно она ударила Уоррингтона вчера. — Нотт. Он посмотрел на неё. — Я шучу. — Нет, не шутишь. — Почти не шучу, — признал он. — Не надо. — Я ничего не сделаю. — Почему я тебе не верю? — Потому что ты не глупая. Он ушёл, оставив на столе после себя ощущение недосказанного разговора и ещё одну проблему, которую Гермиона не просила. Вечером Восточное крыло стало теснее, чем утром. Это было почти невозможно, но всё же произошло. После ужина люди возвращались в гостиную группами, и каждая группа несла свои версии дня. Уоррингтон уже рассказывал кому-то, что Паркинсон «психованная» и что Грейнджер «смотрит так, будто все должны падать ниц». Маклагген пересказывал слух об окне уже с новыми подробностями, которых физически не могло быть. Кто-то говорил, что видел Драко в коридоре после отбоя. Кто-то говорил, что Гермиона шла за ним. Кто-то уверял, что они стояли слишком близко. И чем больше людей повторяли эту фразу, тем меньше она принадлежала реальности. Гермиона прошла через гостиную, не останавливаясь. — Грейнджер, — окликнул Маклагген. Она остановилась. Не потому, что хотела. Потому что если не остановиться, это тоже станет историей. Маклагген сидел на подлокотнике кресла, слишком расслабленный для человека, которому следовало бы чаще бояться последствий собственной глупости. Рядом стояли двое студентов, один из них Уоррингтон. На щеке у него уже почти не было следа от удара, и это, кажется, придало ему смелости. — Слышал, у нас теперь ночные патрули по окнам, — сказал Маклагген. — Это часть восстановительной программы или личная инициатива? В гостиной стало тише. Не полностью. Но достаточно. Гермиона медленно повернулась к нему. — Повтори. Пэнси, сидевшая у камина с книгой, подняла глаза. Забини перестал тасовать карты. Невилл, только что вошедший в гостиную, замер у двери. Маклагген улыбнулся. — Да ладно, я же просто… — Шутишь? — закончила Гермиона. Пэнси едва заметно наклонила голову, будто отметила правильный ход. Маклагген развёл руками. — Все какие-то нервные. Просто интересно, о чём можно говорить с Малфоем после отбоя. — О том, что курение в коридорах запрещено. — О, конечно. Дисциплина. Я сразу не подумал. Уоррингтон хмыкнул. Гермиона шагнула ближе. — Тебе правда интересно, Маклагген? — А ты расскажешь? — Нет. Но я могу объяснить кое-что другое. Она говорила ровно. Почти вежливо. — Если ты ещё раз попытаешься превратить мой разговор с кем бы то ни было в грязную шутку, я не буду доказывать, что ты неправ. Я просто сделаю так, что в следующий раз, когда ты захочешь открыть рот, ты сначала вспомнишь, сколько зубов у тебя осталось. Невилл тихо выдохнул. Симус где-то за его плечом прошептал: — Вот теперь я горжусь образованием. Маклагген перестал улыбаться. — Угрожаешь? — Нет, — сказала Гермиона. — Сообщаю расписание. Пэнси закрыла книгу. На её лице было почти незаметное удовлетворение. Маклагген посмотрел на неё, потом снова на Гермиону, видимо, понял, откуда пришла формулировка, и его раздражение стало сильнее. Но он всё же промолчал. Иногда даже самые самоуверенные люди чувствовали момент, когда шутка переставала быть безопасной. Гермиона поднялась к себе. Она не хлопнула дверью. Ей хотелось. Но она не стала. В комнате было холодно. Окно запотело, на подоконнике лежала тонкая полоска снега, каким-то образом пробившаяся сквозь старую раму. Гермиона сняла мантию, повесила её на спинку стула, достала книги и попыталась сесть за эссе. Через десять минут поняла, что всё ещё слышит гостиную. Через пятнадцать — что слышит комнату Тео. Сначала голоса были слишком тихими, чтобы различить слова. Один голос принадлежал ему. Второй, кажется, Забини. Может быть, Пэнси, но ниже, чем обычно. Гермиона не хотела слушать. Это было неправильно, мерзко, почти то же самое, против чего она сама злилась весь день. Но стены слушали за неё. — …не сейчас, — сказал Тео. Пауза. Потом голос Забини, мягкий и насмешливый даже сквозь камень: — Именно сейчас. — Ты не понимаешь. — Нет, это ты делаешь вид, что не понимаешь. Дальше слова стали глуше. Гермиона уставилась в книгу. Через стену снова донеслось: — Драко уже на пределе. Ответ Тео был тише, но она услышала: — Драко всегда на пределе. Он просто выбирает, кому показать обрыв. Забини что-то сказал резко. Потом, кажется, упал стул или его сдвинули слишком быстро. Гермиона поднялась. Нет. Она не будет подслушивать. Она прошла к раковине, открыла воду, умылась, закрыла воду — и в этот момент напротив хлопнула дверь. Дверь Драко. Громко. Слишком громко. Потом шаги в коридоре. Быстрые. Резкие. Остановились на секунду где-то между её дверью и лестницей. Гермиона замерла с полотенцем в руках. Снаружи было тихо. Так тихо, что она почти услышала чужое дыхание. Потом шаги ушли дальше. Она стояла, не двигаясь, и вдруг поняла, что Пэнси ошиблась только в одном: интимность в Восточном крыле начиналась не с желания и даже не с невозможности не видеть. Она начиналась с невозможности не слышать. Чужой гнев, чужую воду, чужие двери, чужое молчание у твоего порога. Ты ещё не выбрал человека. Но уже знаешь, когда он не спит. Когда он злится. Когда он врёт, что всё нормально. Когда останавливается у твоей двери и всё-таки не стучит. Позже она попыталась лечь. Не получилось. За стеной у Тео стало тихо. Напротив тоже. Восточное крыло постепенно проваливалось в ночь, но это была не мирная тишина. Она была полной невысказанных вещей, как рот, зажатый ладонью. Гермиона лежала на боку и смотрела на полоску света под дверью. Ей снилось нечто рваное, почти без сюжета: мокрые полотенца на полу; Уоррингтон у входа; Беллатриса, которая вместо ножа держит чужое перо; Пэнси, говорящая «грязь летит туда, где есть кожа»; Драко у окна, но вместо сигареты у него в пальцах окровавленная буква; Тео, который стоит в дверном проёме и говорит, что молчание тоже оставляет следы. Проснулась она от стука. Не громкого. Скорее от ощущения, что что-то лежит у двери. Утро ещё не началось полностью. За окном было серо, в коридоре никто не говорил. Гермиона села, нащупала палочку под подушкой и только потом подошла к двери. На пороге лежал конверт. Пустой, кремовый, без имени, без печати. Она несколько секунд смотрела на него, не наклоняясь. Потом открыла дверь шире, осмотрела коридор. Никого. Только камень, холод, дальний слабый свет факелов и тишина, в которой всё утреннее крыло ещё притворялось безопасным. Гермиона подняла конверт кончиками пальцев. Он был пуст. Внутри не было записки, не было угрозы, не было фразы, которую можно было бы разобрать, зачаровать, отнести Макгонагалл, показать Пэнси, сунуть под нос Тео и потребовать объяснений. Только тонкий запах дыма. Горький. Холодный. Почти знакомый. Гермиона медленно закрыла глаза. И впервые за эти дни ей стало по-настоящему страшно не потому, что кто-то лгал. А потому, что кто-то уже научился оставлять ей то, чего было достаточно, чтобы она сама всё додумала.