Глава 14. Ревность без права

— Доброе утро, — сказала Гермиона. Голос был хриплым, но не сломанным, и именно это, кажется, помешало Драко сразу сделать то, что уже собиралось у него на лице: сказать что-нибудь резкое, грязное, слишком точное и слишком несправедливое, чтобы потом весь день притворяться, будто он не хотел ударить не её, а собственное бессилие. Коридор Восточного крыла встретил эту фразу молчанием. Пэнси стояла чуть сбоку, в тёмной мантии, с идеально собранными волосами и лицом человека, который уже видел достаточно утренних катастроф, чтобы не путать тишину с безопасностью. Тео был у окна, спокойный, ровный, почти небрежный в этой своей невозможной собранности, будто ночи, в которых люди выходят босиком в коридор и не могут снять платье, действительно были для него чем-то, что можно пережить без лишних жестов. Драко стоял напротив Гермиониной двери, бледный, с содранными костяшками, с губами, сжатыми так сильно, что даже его молчание казалось оскорблением. Гермиона почти физически почувствовала, как его взгляд прошёлся по ней: старая рубашка, сползшая с плеча; спутанные волосы; слишком белое лицо; запястье, на котором больше не было серебряного слова, но оставался шрам, упрямый, живой, не исчезающий ни после чар, ни после сна, ни после чужих утренних вопросов. Она не прикрыла руку. Не потому, что было легко. Потому что ночью уже слишком много людей и вещей пытались заставить её спрятаться. — Ты плохо выглядишь, — сказал Драко. Пэнси закрыла глаза. — Великолепное начало, Малфой. Просто образец тонкой человеческой заботы. — Я не с тобой разговариваю. — А жаль. Со мной у тебя было бы больше шансов не сказать что-нибудь окончательно идиотское. Драко даже не посмотрел на неё. Его внимание оставалось на Гермионе, и от этого становилось хуже, потому что в нём было не только раздражение. Раздражение она могла бы выдержать. Презрение тоже. Даже злость, если бы она была честной и направленной прямо. Но под всем этим лежало что-то более неприятное: страх, стыд, ревность, которым не полагалось существовать, и поэтому они искали себе форму постыднее. — Спасибо за медицинское заключение, — сказала Гермиона. — Теперь можешь отойти от моей двери. — Я не стою у твоей двери. — Ты стоишь настолько близко, что дверь, вероятно, уже подала жалобу. Пэнси коротко фыркнула. Тео опустил взгляд, и Гермиона почти разозлилась на него за это едва заметное движение. Не улыбка, не смех, не поддержка — просто признание того, что фраза попала точно. Даже его реакция была слишком экономной. Даже сейчас. Драко посмотрел на Тео. — Тебе смешно? — Нет. — Тогда не делай вид. — Я обычно делаю вид, когда мне нужно казаться заинтересованным. Сейчас необходимости нет. — Нотт, — сказала Пэнси предупреждающе. — Что? — Тео повернул к ней голову. — Я стараюсь соответствовать утреннему уровню общения. Гермиона вдруг поняла, что если сейчас они продолжат, её ночь станет общей собственностью коридора. Сначала между четырьмя. Потом между десятью. Потом между всем Восточным крылом, потому что в этом месте стены были тонкими не только физически. Любая пауза, любое слишком точное молчание, любой взгляд становились материалом для чужих выводов. — Всё, — сказала она. — Я иду завтракать. — В таком виде? — вырвалось у Драко. Она медленно повернулась к нему. Пэнси произнесла очень тихо: — Драко. Но было поздно. Гермиона почувствовала, как что-то внутри неё встало на место. Ночь была плохой. Тело ещё дрожало под рубашкой, во рту стоял привкус бессонницы, на запястье тянуло шрам, голова болела от огневиски и чужих голосов. Но злость — злость была ясной, горячей, чистой. Почти спасительной. — В каком именно виде? — спросила она. — Не в платье, которое вчера вся галерея так внимательно оценивала? Не с серебряным словом на руке? Не достаточно собранная для твоего утреннего представления о том, как должна выглядеть женщина после того, как ей стало плохо? Лицо Драко дёрнулось. Не сильно. Достаточно. — Я не это имел в виду. — Тогда формулируй лучше. — Ты прекрасно поняла. — Нет, Малфой. Я прекрасно устала понимать за других людей то, что они слишком трусливы сказать нормально. Слово ударило в него. Она увидела это сразу. Трусливы. Вчерашняя метка исчезла с его кожи, но не из него. Драко резко отвёл взгляд, будто на секунду увидел на собственном запястье серебро, которого уже не было, и в этом движении оказалось так много боли, что Гермиона почти пожалела. Почти. Но не настолько, чтобы забрать сказанное обратно. Тео не вмешался. Пэнси смотрела на Драко так, будто мысленно держала его за воротник. А сам Драко вдруг усмехнулся — плохо, криво, с тем самым выражением, которое Гермиона уже начинала ненавидеть заранее, потому что после него обычно следовала мерзость, сказанная не для того, чтобы выиграть спор, а чтобы сделать боль общей. — Ну да, — сказал он. — У тебя теперь есть кому помогать с формулировками ночью. Тишина стала ледяной. Гермиона не сразу ответила. Не потому, что не нашлась. Потому что фраза вошла под кожу слишком грязно. Не как прямое обвинение в сексе — нет, Драко был достаточно умен и достаточно труслив, чтобы не сказать это прямо. Хуже. Он намекнул на уязвимость, на ночную слабость, на то, что Тео был рядом в момент, который не предназначался для зрителей, и сделал из этого почти непристойность. Это было ровно то, чего она боялась. Что кто-то возьмёт не её тело даже, а её беспомощность — и превратит в намёк. Пэнси резко выдохнула. — Ты сейчас серьёзно? Тео поднял глаза на Драко. В его лице ничего не изменилось, но воздух вокруг стал опаснее. — Повтори, — сказал он спокойно. Драко повернулся к нему. — С удовольствием. — Драко, — сказала Пэнси уже жёстче. — Что? — Он усмехнулся, и эта усмешка не дошла до глаз. — Все же так трогательно защищают чужие ночные тайны. Я просто пытаюсь понять правила. Гермиона шагнула вперёд. Не к нему. Между ним и Тео. Это было ошибкой, потому что Драко увидел движение и понял его так, как хотел понять. Его лицо стало ещё белее, а злость — тише. Тише у него всегда было хуже. — Не надо, — сказала она. — Что именно? — спросил он. — Спрашивать? Замечать? Или говорить вслух, что Нотт почему-то знает о твоей ночи больше, чем люди, которые вчера хотя бы не изображали санитаров? — Ты не имеешь права. — На что? — На эту ревность. Слово оказалось настолько точным, что даже Пэнси перестала дышать на секунду. Драко застыл. А потом очень медленно улыбнулся. — Ревность? — переспросил он. — Мерлин, Грейнджер. Какое богатое воображение для женщины, которая пять минут назад вышла в коридор в чужой рубашке и с личным ночным смотрителем под дверью. Это было уже не просто грязно. Это было намеренно. Тео двинулся первым, но не резко. Он сделал один шаг вперёд, и этого хватило, чтобы Драко повернул к нему всё тело. Пэнси встала между ними быстрее, чем Гермиона успела поднять руку. — Нет, — сказала она. — Даже не думайте. — Уйди, Пэнси, — произнёс Драко. — Нет. — Я сказал… — А я услышала и решила, что твой вклад в утро уже достаточно позорный. Гермиона смотрела на Драко и вдруг видела не только его. Видела мальчика в гостиной Малфой-мэнора, бледного, неподвижного, с ужасом, который не стал действием. Видела мужчину в коридоре галереи, который вчера просил её сказать «нет» и отступил, когда она сказала. Видела человека, который умел остановиться телом, но не умел остановиться словами. Он мог не коснуться её без разрешения. Мог отступить на шаг. Мог не сделать худшее. Но когда ему становилось страшно, он всё равно выбирал удар. Только теперь вместо кулака был рот. — Ты хочешь знать, что случилось ночью? — спросила Гермиона тихо. Пэнси резко повернулась к ней. — Грейнджер. — Нет, — сказала Гермиона, не отводя глаз от Драко. — Он же хочет понять правила. Драко перестал улыбаться. — Не надо. — Почему? Ты же начал. — Я сказал глупость. — Нет. Глупость — это перепутать дату экзамена. А ты сделал то, что делаешь всегда: испугался и попытался сделать больно первым. Он молчал. Теперь уже не красиво. Просто молчал. — Ночью мне стало плохо, — сказала Гермиона. — После платья. После карты. После того, как чужое слово оказалось поверх старого шрама. После того, как я вспомнила, как Беллатриса пытала меня Круциатусом на полу в твоём доме, как она держала меня за волосы, как резала проклятым ножом кожу буква за буквой, как кровь текла по руке и капала на мрамор. После того, как я снова вспомнила, что ты там стоял. Нотт оказался в коридоре. Он не тронул меня. Не зашёл в комнату. Не решил за меня. Не сделал из этого спектакль. А ты сейчас сделал. Драко вздрогнул так, будто она ударила его. Возможно, так и было. Не кулаком. Точнее. Пэнси закрыла лицо рукой на одну секунду, а потом убрала её, снова собравшись. Тео смотрел на Гермиону, но не с упрёком. Скорее с тем самым неприятным спокойствием, которое говорило: он понимал, зачем она сказала это вслух, и понимал, сколько ей это стоило. Драко открыл рот. Не сказал ничего. Гермиона устало кивнула. — Вот теперь можешь молчать. Это у тебя получается лучше. Она развернулась и вернулась в комнату, закрыв дверь перед всеми тремя. Не хлопнула. Хлопок был бы слишком дешёвым завершением для того, что уже произошло. Она просто закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как по телу проходит поздняя дрожь. За дверью молчали. Потом Пэнси сказала что-то слишком тихо, чтобы разобрать. Драко не ответил. Тео тоже. Через несколько секунд шаги разошлись. Гермиона не знала, чьи первыми. Она оделась медленно, почти механически. Не в платье, конечно. Платье лежало в нижнем ящике, как похороненная ошибка. Она надела тёмную юбку, плотный свитер, мантию, застегнула её выше обычного и сразу расстегнула обратно на две пуговицы, потому что ткань у горла всё ещё напоминала о ночи. Волосы удалось собрать только наполовину; часть прядей всё равно выбивалась у висков, и она решила не бороться. Иногда поражение перед волосами было единственным разумным видом капитуляции. Перед выходом Гермиона посмотрела на запястье. Шрам был на месте. Слово исчезло. Но почему-то пустая кожа над ним казалась ещё более открытой, чем серебро ночью. Она провела пальцем рядом, не касаясь самой линии, и на секунду вспомнила, как Беллатриса наклонялась над её рукой с проклятым ножом, как лезвие входило в кожу не глубоко сразу, а достаточно медленно, чтобы боль успевала становиться мыслью. Вспомнила кровь на пальцах, липкость, крик, который сорвал горло, и Драко у края комнаты — не монстра, не спасителя, а свидетеля, чьё молчание стало частью шрама. Сегодня утром он снова попытался сделать её тело местом чужого смысла: не грязнокровка, не трус, а что-то ещё, более скользкое, почти сексуальное, почти обвиняющее. Она сжала руку в кулак. — Нет, — сказала она тихо. На этот раз голос звучал её собственным. Большой зал после вчерашней вечеринки выглядел оскорбительно обычным. Сотни свечей висели под потолком, отражаясь в кубках и серебряных блюдах. Завтрак пах маслом, кофе, кашей, жареными грибами и свежим хлебом. Ученики ели, спорили, зевали, переписывали домашние задания, жаловались на занятия, и только среди совершеннолетних студентов восстановительной программы обычность была слишком натянутой. Они сидели группами, чуть ближе друг к другу, чем вчера, или, наоборот, демонстративно дальше. Кто-то прятал похмелье за чашкой чёрного кофе. Кто-то носил на лице вчерашний поцелуй в виде красного следа у шеи. У кого-то на руке ещё бледнела остаточная серебристая полоска от карты, потому что, видимо, некоторые метки уходили не одновременно. Слухи уже были там. Не в виде громких фраз. В виде взглядов. Гермиона почувствовала их ещё у дверей. Несколько человек из галереи повернули головы слишком быстро. Хаффлпаффка, которая вчера произнесла «мамы», посмотрела на неё с неловким сочувствием и тут же отвернулась, будто чужая уязвимость теперь делала их почти родственницами по несчастью. Уоррингтон сидел дальше, с чуть опухшим носом, и пытался выглядеть так, будто разбитое лицо украшает его лучше, чем характер. При виде Гермионы он усмехнулся, но быстро перестал, когда заметил за её спиной Пэнси. Пэнси догнала её у входа, словно весь путь из Восточного крыла намеренно шла чуть позади, давая возможность сделать вид, что они пришли не вместе. — Ты могла бы не говорить ему всё это в коридоре, — сказала она негромко. — Могла бы. — Но сказала. — Да. — Хорошо. Гермиона посмотрела на неё. — Это не звучит как упрёк. — Потому что это не упрёк. Просто теперь он будет вести себя ещё хуже. — Он и так справлялся. — Поверь, у Драко есть резервы. Они прошли к столу, который за последние недели стал чем-то средним между гриффиндорским островком, нейтральной зоной и полем боя. Невилл уже сидел там с чашкой чая и раскрытой книгой, которую явно не читал. Рядом с ним Дин говорил с Симусом слишком тихо для завтрака. Лаванда ковыряла вилкой омлет, глядя в тарелку. Всё это было похоже на утро после ссоры в большой семье, где никто не знает, кого именно теперь нельзя упоминать. — Гермиона, — сказал Невилл, сразу поднимаясь. — Ты как? Вопрос был нормальный. И от этого почти невыносимый. — Жива, — ответила она. Невилл нахмурился. — Это не совсем ответ. — Зато точный. Пэнси села рядом, хотя ещё неделю назад такой жест вызвал бы у половины зала моральный кризис. Теперь люди просто посмотрели. Возможно, кризис тоже был, но после вчерашнего у всех не хватало сил оформлять его вслух. Гермиона налила себе кофе. Руки почти не дрожали. Почти. — Ты не обязана сегодня идти на первую пару, — сказал Невилл осторожно. — Обязана. — Макгонагалл поймёт. — Она поймёт. Остальные решат, что я не справилась. — Гермиона… — Я знаю, что это глупо, — перебила она. — Но я всё равно пойду. Невилл хотел возразить, но Пэнси неожиданно пришла на помощь. — Не спорь. Она сейчас не про расписание. Она про то, чтобы не дать им удовольствие наблюдать отсутствие. Гермиона посмотрела на неё с раздражением и благодарностью одновременно. — Ты могла бы не звучать так, будто меня прочитала. — Могла бы. Но я голодная и поэтому экономлю деликатность. Симус, до этого молчавший, наклонился ближе. — Если кто-то будет что-то говорить про вчера, я могу… — Не можешь, — сказала Гермиона. — Я даже не закончил. — Я уже знаю, что это будет что-то ирландское, громкое и с риском дисциплинарного взыскания. Дин фыркнул. — Она тебя знает. — Я бы назвал это репутацией, — сказал Симус и сделал глоток сока. — Но вообще, если серьёзно, Уоррингтон вчера получил мало. — Уоррингтон вчера получил ровно столько, чтобы теперь всем было что обсуждать, — сказала Пэнси. — Ещё один удар сделал бы из него мученика с отвратительным лицом, а это уже эстетическая катастрофа. — Ты всегда так говоришь о людях, которым разбили нос? — Только если нос не был главной проблемой их лица. Гермиона почти улыбнулась. Почти. Потом увидела Драко. Он вошёл в Большой зал не один. Забини шёл рядом, на полшага позади, с тем усталым выражением, которое бывает у людей, вынужденных утром отвечать за вечерние идеи. Тео появился с другой стороны, чуть раньше или чуть позже — Гермиона не поняла, потому что её взгляд уже слишком предательски нашёл Драко. Пальцы на чашке сжались. Она заставила себя отпустить. Драко выглядел безупречно. Вот что было самым мерзким. Свежая рубашка, идеально застёгнутая мантия, волосы убраны, лицо холодное. Только костяшки выдавали вчерашнее: тонкая красная кожа на руке, слишком живая на фоне его утренней мраморности. Он не посмотрел на Уоррингтона. Не посмотрел на Пэнси. Не посмотрел на Гермиону сразу. Сначала он посмотрел на Тео. И это заметили те, кто умел замечать. Тео сел не рядом с Гермионой, но недалеко. Так, чтобы это можно было объяснить свободным местом. Так, чтобы нельзя было назвать случайностью. Он взял тост, налил себе чай, открыл газету, которую явно не собирался читать, и выглядел так, будто в его жизни не было ни ночного коридора, ни Гермиониной дрожи, ни Драко у двери, ни слов, которые слишком легко могли стать оружием. Драко это увидел. Гермиона тоже. И вдруг поняла, что именно выводит Драко из себя: не мысль о сексе, которого не было. Не романтическая ревность, не право, которого у него не существовало. Его бесило другое. Тео видел то, что Драко не видел. Тео был рядом там, где Драко был не просто лишним, а опасным. Тео знал, как Гермиона выглядела, когда переставала быть героиней, и Драко не мог это отнять, отменить, высмеять или присвоить без того, чтобы не испачкаться окончательно. Поэтому он сел напротив. Не сразу. Сначала прошёл мимо, как будто собирался к своему обычному месту у слизеринцев. Потом передумал слишком демонстративно, развернулся и опустился на свободное место через стол от Гермионы, рядом с Забини, который посмотрел на него с выражением человека, мысленно подписывающего отказ от ответственности. — Доброе утро, — сказал Забини в пространство. — Учитывая вчерашнее, сам факт, что никто не умер, можно считать признаком благословения свыше. — Или недоработкой организации, — сказала Пэнси. — Я признаю некоторые ошибки в драматургии. — Блейз, ты принёс магическую шкатулку с травматическими вопросами на вечеринку, где половина гостей должна была бы ходить с табличкой «осторожно, взрывоопасно». — В мою защиту… — Нет, — сказала Пэнси. — Справедливо. Несколько человек за столом почти расслабились. Драко не расслабился. Он взял чашку кофе, но не пил. Гермиона чувствовала его взгляд как тепло слишком близко к коже. Не постоянный — хуже. Он отводил глаза, возвращал, снова отводил, и каждое это движение говорило больше, чем если бы он просто смотрел. Он пытался не смотреть на неё. Пытался не смотреть на Тео. Пытался не думать о том, что сам только что сделал в коридоре. У него плохо получалось всё сразу. — Полагаю, — сказал он наконец, слишком ровно, — Восточное крыло пережило ещё одну ночь взросления. Пэнси напряглась. Гермиона медленно поставила чашку. — Малфой. — Что? — Подумай. — Поздно, — сказал Забини тихо. Драко усмехнулся, глядя уже на Гермиону. — Я просто отметил, что некоторым вчерашняя игра дала больше, чем другим. Кто-то получил слово на руке. Кто-то — повод для благотворительности. Кто-то — ночную компанию. Невилл резко поднял голову. Симус выругался сквозь зубы. Гермиона почувствовала, как стол, зал, свечи, запах кофе — всё отступает. Остаётся только его фраза. Ночная компания. Как будто её приступ был интимной интригой. Как будто её слабость была грязной услугой. Как будто Тео не стоял на расстоянии, не говорил «посмотри на пол», не помогал ей выбраться из тела, которое вспомнило пытку, а просто оказался в нужном месте для чужой пошлой версии. Тео сложил газету. Очень аккуратно. — Осторожнее, Драко, — сказал он. Драко повернулся к нему. — С чем? — С попыткой казаться циничнее, чем ты есть. Она плохо стареет уже к завтраку. — А твой образ ночного святого держится лучше? — Я не святой. — Да, я помню. — Нет, — сказал Тео, и голос стал чуть ниже. — Не помнишь. Ты обычно путаешь память с тем, что тебе удобнее ненавидеть. В зале стало тише. Не полностью, но рядом стихли разговоры. Кто-то повернулся. Кто-то сделал вид, что режет омлет с исключительной сосредоточенностью. Восточное крыло, вчерашняя галерея, общий стол — всё это уже научило людей чувствовать приближение зрелища. Гермиона ненавидела их за это. И себя за то, что тоже не могла отвернуться. Драко положил ладонь на стол. Содранные костяшки побелели. — А ты, значит, помнишь лучше? — Иногда. — Удобная позиция. — Удобная — это твоя. Сначала ударить, потом назвать это чужой провокацией. Сначала сказать мерзость, потом решить, что тебя неправильно поняли. Драко резко встал. Стул скрипнул по каменному полу. Несколько человек обернулись уже открыто. Невилл тоже поднялся, не угрожающе, но так, как встают люди, которые больше не хотят смотреть, как события развиваются сами. — Сядь, Малфой, — сказал он. Драко посмотрел на него с холодной неприязнью. — Не лезь, Лонгботтом. — Тогда не устраивай сцену за общим столом. — Сцена уже была ночью, насколько я понял. Это было последней каплей. Гермиона встала. Не резко. Очень спокойно. Так спокойно, что Драко наконец замолчал. — Ты ничего не понял, — сказала она. — И, видимо, очень хочешь доказать это всем присутствующим. — Грейнджер… — Нет. Теперь слушаешь. Ты не имеешь права превращать мою ночь в грязный намёк только потому, что тебя бесит, что рядом оказался не ты. Ты не имеешь права ревновать меня к человеку, который не тронул меня без разрешения, когда я не могла дышать. Ты не имеешь права использовать мою слабость как оружие в своей ссоре с Ноттом. И самое главное — ты не имеешь права делать вид, будто твоя вина даёт тебе какое-то особенное место рядом с моей болью. Каждое слово падало ровно. Не громко. Именно поэтому слышали все. Драко стоял неподвижно. На лице у него не было привычной маски. Она треснула, и под ней оказалось что-то некрасивое: стыд, ярость, желание исчезнуть и невозможность уйти, потому что уход тоже выглядел бы поражением. — Я не ревную, — сказал он. Пэнси тихо, почти устало усмехнулась. — О, Мерлин. Гермиона посмотрела на него с такой жалостью, что тут же пожалела о ней сама. — Тогда зачем ты говоришь как человек, который ревнует хуже, чем думает? Забини опустил глаза в чашку. Тео молчал. Драко резко взял свою чашку, и на секунду Гермиона подумала, что он снова швырнёт её в стену, как вчера бокал. Но он только сжал её так сильно, что фарфор треснул. Тонкая линия прошла от края вниз, кофе потёк по его пальцам горячей тёмной струёй. Он даже не сразу отпустил. — Драко, — сказала Пэнси. Он поставил чашку обратно. Не разбил. Это почему-то было страшнее. — Поздравляю, Грейнджер, — произнёс он тихо. — Ты выиграла утренний суд. — Это не был суд. — Для тебя всё суд. — Нет. Просто некоторые поступки действительно требуют приговора. Он посмотрел на неё так, будто она ударила туда же, куда ночью карта. — Конечно, — сказал он. — Ты же у нас умеешь выносить правильные приговоры. Особенно тем, кто стоял рядом и молчал. Гермиона побледнела. Не от самой фразы. От того, что он снова сделал это. Снова взял Малфой-мэнор, её кровь, её крик, своё молчание — и бросил между ними не как признание, а как грязный осколок, чтобы она порезалась тоже. Ему было больно. Он хотел, чтобы больно стало всем. На секунду Большой зал исчез, и снова был мрамор. Беллатриса наклонялась над ней с проклятым ножом, Круциатус ещё дрожал в мышцах, кровь собиралась в ладони, а где-то у края комнаты стоял Драко. Только теперь он был не мальчиком из прошлого, а этим утренним человеком, который знал, куда нельзя нажимать, и всё равно нажал. Гермиона не дала себе отступить. — Да, — сказала она. — Молчание тоже поступок. Ты это знаешь лучше многих. Драко перестал дышать на мгновение. Потом развернулся и ушёл. Не быстро. Не театрально. Но так, что разговоры за столами начали возвращаться не сразу, а осторожно, как вода после камня, брошенного в слишком глубокий колодец. Забини поднялся следом, но Пэнси остановила его взглядом. — Не сейчас. — Он может… — Он уже сделал достаточно. Пусть хотя бы пять минут побудет один со своим дерьмом. Забини помолчал, затем снова сел. Гермиона тоже села. Ноги оказались ватными. Она взяла чашку, но кофе уже остыл. Невилл медленно опустился рядом. Его лицо было бледным от злости. — Он не должен был, — сказал он. — Знаю. — Нет, Гермиона, правда. Это было… — Знаю, — повторила она мягче. Симус наклонился через стол. — Я всё ещё могу сделать что-то ирландское и дисциплинарно опасное. Гермиона почти улыбнулась. — Спасибо. Пока не надо. — Пока, — уточнил он. — Пока. Тео встал. Гермиона посмотрела на него, уже готовая к тому, что он пойдёт за Драко, потому что между ними существовала какая-то старая линия, которую она ещё не понимала, но уже видела. Тео действительно посмотрел на выход. Потом на неё. — Я не пойду, — сказал он. — Я не спрашивала. — Но подумала. — Ты невыносим. — Это тоже уже было. Пэнси бросила на него взгляд. — Ты уверен? — Нет. — Редкий момент честности. — Я стараюсь делать их неожиданными. Тео сел обратно. И именно это окончательно запутало Гермиону. Потому что часть её — неприятная, тёмная, почти детская — не хотела, чтобы он шёл за Драко. Не потому, что Тео принадлежал ей. Он не принадлежал. Никто не принадлежал. Но после ночи его уход за Драко казался бы возвращением к какому-то старому порядку, где чужая мужская вина снова оказывалась важнее её права не быть сценой. Она ненавидела себя за эту мысль. Пэнси, кажется, заметила и это тоже. Конечно. После завтрака занятия тянулись плохо. Гермиона сидела на послевоенном праве с раскрытым пергаментом, но буквы расползались перед глазами. Преподаватель говорил о свидетельских показаниях, о правовой ценности молчания, об ответственности за недонесение, и тема была настолько неудачной для этого утра, что несколько студентов обменялись неловкими взглядами. Гермиона записывала каждое слово идеально ровным почерком. Чем хуже ей было, тем аккуратнее становились строки. Это тоже была форма паники, просто социально одобряемая. Драко на занятие не пришёл. Тео сидел через ряд и не смотрел на неё. Пэнси один раз передала ей маленький листок. Не превращай конспект в надгробие. Дыши. Гермиона прочитала, сжала губы и написала на полях: Не командуй. Через минуту листок вернулся. Ты путаешь меня с Ноттом. Я командую изящнее. Гермиона закрыла записку ладонью и впервые за день почти улыбнулась без боли. Почти. После пары Макгонагалл задержала её у выхода. Не при всех, конечно. У профессора было достаточно такта, чтобы не разрезать человека публичной заботой, если можно сделать это в коридоре. — Мисс Грейнджер, — сказала она, когда остальные ушли. — Вы выглядите утомлённой. — Я плохо спала. — Насколько плохо? Гермиона посмотрела на неё. Макгонагалл была строгой, сухой, с лицом, на котором война оставила не мягкость, а ещё более отчётливую способность видеть, когда студент врёт. Возможно, именно поэтому Гермиона не стала говорить «ничего серьёзного». — Достаточно, чтобы сегодня всё казалось громче обычного. Профессор долго смотрела на неё поверх очков. — Восстановительная программа не требует от вас постоянного доказательства стойкости. — Я знаю. — Знание и поведение, как правило, не всегда совпадают. Особенно у лучших студенток. Гермиона опустила взгляд. — Я не хочу, чтобы они думали, будто… — Кто именно? Она не ответила. Макгонагалл не стала давить. И за это Гермиона была ей благодарна. — Если вам понадобится пропустить занятие, вы сообщите мне. Не мистеру Лонгботтому, не мисс Паркинсон, не кому-либо ещё, кто будет пытаться уговорить вас быть разумной. Мне. — Хорошо, профессор. — И ещё, мисс Грейнджер. — Да? — Сила, которая не допускает отдыха, обычно является не силой, а дисциплинированным страхом. Это было слишком точно для школьного коридора. Гермиона кивнула и вышла, чувствуя, как внутри снова становится тесно, но уже не от платья, а от чужой способности назвать вещи. Пэнси ждала её у окна. — Макгонагалл сказала что-то мудрое и неприятное? — Да. — У неё дар. Она могла бы разрушать браки тремя фразами, если бы выбрала частную практику. Гермиона устало прислонилась к стене рядом. — Где Драко? — Не знаю. — Пэнси. — Правда не знаю. Но могу предположить: либо курит там, где не должен, либо ломает что-нибудь, что не имеет отношения к проблеме, либо сидит в комнате и ненавидит себя так усердно, будто это общественно полезный труд. — Ты говоришь о нём жестоко. — Я говорю о нём давно. Они помолчали. За окном снег уже почти растаял на подоконнике, оставив грязные влажные разводы. Двор был серым, мокрым, некрасивым. Грязный снег не исчезал чисто. Он превращался в воду, землю, следы, и от этого казался честнее праздничного белого покрова. — Он всегда такой? — спросила Гермиона. — Какой именно? У него широкий выбор отвратительных режимов. — Когда ему страшно. Пэнси посмотрела на неё боковым взглядом. — Хуже. — Хуже, чем сегодня? — Сегодня он хотя бы остановился на словах. Это уже прогресс, если подходить к Драко с достаточно низкими стандартами. — Почему ты его защищаешь? — Я не защищаю. Я объясняю, чтобы ты не приняла его мерзость за равнодушие. Гермиона усмехнулась. — Мне должно стать легче от того, что он ранит не потому, что ему всё равно, а потому что ему не всё равно? — Нет. Тебе должно стать понятнее. Легче — это вообще редкая роскошь, мы сейчас не о ней. Пэнси поправила манжету, словно разговор о Драко был всего лишь неприятной деталью костюма. — После войны он стал хуже не потому, что внутри ничего не осталось. Наоборот. Там слишком много. Вины, страха, злости, желания кому-нибудь доказать, что он не монстр, и одновременно желания вести себя как монстр, чтобы никто не ждал другого. Он ломает вещи, Грейнджер. Бокалы, чашки, разговоры, собственные шансы. Иногда людей, если они достаточно глупы стоять близко. Но чаще — возможность быть понятым. — Ты говоришь так, будто это оправдывает. — Нет. Я говорю так, чтобы ты знала, куда именно он ударит в следующий раз. Гермиона посмотрела на неё. — А Тео? Пэнси улыбнулась почти без улыбки. — Вот мы и пришли к интересному. — Не начинай. — Я ещё ничего не сказала. — У тебя лицо человека, который уже сказал мысленно. — Потому что мысленно я намного честнее. Гермиона отвернулась к окну. — Он помог мне ночью. — Я знаю. — Он ничего не сделал не так. — Я знаю. — Тогда почему ты смотришь так, будто это хуже? Пэнси не ответила сразу. Она оглянулась, убедилась, что коридор пуст, и только потом заговорила тише. — Потому что Драко ломает вещи, а Тео ломает выводы. — Ты уже говорила что-то похожее. — И повторю, потому что ты, несмотря на свой блестящий мозг, иногда очень медленно понимаешь опасных людей, если они говорят тихо. Драко бьёт в стекло — все видят кровь на костяшках. Тео ничего не разбивает. Он просто встаёт рядом в правильный момент, говорит правильную фразу, не трогает без разрешения, не требует, не давит. И ты вдруг обнаруживаешь, что рассказала ему то, что не собиралась отдавать никому. Это не делает его плохим. Это делает его опасным. Гермиона долго смотрела на неё. — Ты считаешь, он мной манипулировал? — Ночью? Нет. Если бы я считала, я бы уже стояла у его двери с проклятием, которое испортило бы ему симметрию лица. Но опасность не всегда в дурном намерении. Иногда человек просто умеет быть рядом так точно, что потом рядом с остальными становится невозможно. Это было неприятно. Потому что было правдой. После Тео утренние слова Драко казались не просто грубыми, а особенно грязными. После его «назови пять предметов» чужие намёки звучали как воровство. После его неподвижности любой резкий шаг казался вторжением. Тео ничего не взял. Именно поэтому то, что осталось после него, было таким большим. — Я не собираюсь становиться чьей-то проблемой, — сказала Гермиона. Пэнси тихо рассмеялась. — Поздно. — Спасибо за поддержку. — Поддержка — это когда я говорю тебе правду до того, как она ударит тебя в лицо. — Ты всегда такая милая? — Только с теми, кого почему-то решила не бросать совсем. Эта фраза повисла между ними. Пэнси будто сама удивилась, что сказала её почти мягко, и сразу отвернулась. — Идём. Если ты продолжишь стоять у окна, кто-нибудь решит, что у тебя трагический период, и начнёт писать стихи. — Это угроза? — В этом замке всегда есть рейвенкловцы. Конечно, угроза. День прошёл в странной, тугой обычности. Драко не появился ни на обеде, ни на следующем занятии. Забини ходил с выражением человека, которому очень хотелось выпить, но время суток пока мешало сделать это с достоинством. Тео держался ровно, отвечал преподавателям, один раз помог Лаванде с зачарованной диаграммой и ни разу не подошёл к Гермионе без необходимости. Это раздражало почти так же, как если бы подошёл. К вечеру Восточное крыло снова наполнилось голосами. Кто-то возвращался с занятий, кто-то спорил у камина, кто-то смеялся слишком громко, пытаясь перекрыть усталость и последствия вчерашнего. В общей гостиной пахло мокрой шерстью, кофе, чернилами и остатками дыма, который, вероятно, принёс кто-то из тех, кто думал, что окно скрывает привычки лучше, чем оно делало на самом деле. Гермиона села за дальний стол с книгами, но читать не могла. Взгляд всё время возвращался ко входу. Это злило. Она не ждала Драко. Не должна была ждать. Её не должно было интересовать, вернулся ли он, где был, что делал со своей злостью, нашёл ли способ не превратить её в очередной осколок. Но тело, предательское после войны, после ночи, после утра, реагировало на каждый шаг в коридоре. Тео сидел у другого стола и писал что-то на пергаменте. Пэнси устроилась в кресле у камина с журналом, который читала вверх ногами уже десять минут. Гермиона заметила и ничего не сказала. Некоторые формы беспокойства лучше не разоблачать. Драко появился ближе к ужину. Один. На лице — прежняя холодность. На руке — свежая повязка, аккуратно намотанная на костяшки. Гермиона поняла, что он всё-таки либо разбил что-то, либо наконец обработал то, что разбил вчера. Он остановился у входа в гостиную, увидел её, увидел Тео, увидел Пэнси. Никто не сказал ни слова. Потом он подошёл к столу Гермионы. Пэнси подняла взгляд от перевёрнутого журнала. Тео не поднял головы. Это было почти демонстративно. — Грейнджер, — сказал Драко. Гермиона закрыла книгу. — Малфой. Он посмотрел на её руки. Потом на лицо. На этот раз взгляд не был грязным. Не был мягким тоже. Он был осторожным, как у человека, который идёт по льду и знает, что сам вчера бил по нему молотком. — То, что я сказал утром, было мерзко. Она ждала продолжения. Оправдания. «Но». «Я просто». «Ты сама». Он тоже, кажется, ждал, когда оно появится. Но не произнёс. — Да, — сказала Гермиона. Он кивнул, будто это было справедливо. — Я не должен был превращать это в намёк. — Нет. Не должен был. — Я злился. — Это не новость и не оправдание. — Я знаю. Эти два слова прозвучали тяжело. Не красиво. Не достаточно. Но не пусто. Гермиона посмотрела на повязку на его руке. — Что ты сделал? — Ничего, что требует твоего вмешательства. — Я и не предлагала. — Хорошо. Пауза получилась неловкой, слишком полной невысказанного. Пэнси тихо перелистнула страницу перевёрнутого журнала. Тео продолжал писать. Драко заметил это и напрягся, но не сорвался. Гермиона увидела усилие. Ненавидела, что увидела. Потому что усилие не отменяло утренней мерзости, но делало его человеком, а с людьми всегда сложнее, чем с чудовищами. — Я не буду спрашивать, что случилось ночью, — сказал Драко. — Правильно. — И не буду спрашивать его. Тео наконец поднял голову. — Щедро. Драко медленно повернулся к нему. — Не начинай. — Я не начинал. Я оценил. — Нотт. — Малфой. Гермиона резко встала. Оба замолчали. — Вы оба сейчас выглядите так, будто ждёте разрешения превратить мою жизнь в свою дуэльную площадку, — сказала она. — Так вот, разрешения не будет. Ни утром, ни вечером, ни после следующей катастрофы. Разбирайтесь со своей старой грязью без моего шрама в качестве повода. Тео опустил взгляд первым. Драко — вторым. Пэнси тихо произнесла: — Наконец-то кто-то сказал это вслух. Гермиона взяла книги. — Я пойду в библиотеку. — Уже закрывается, — сказал Тео. — Тогда посижу перед закрытой дверью. Она хотя бы не делает вид, что ей есть что сказать. Она вышла из гостиной, не дожидаясь ответа. В коридоре было прохладно и темнее, чем днём. Факелы горели ровно. Двери комнат стояли закрытыми. Издалека доносился смех, но здесь он казался чужим, приглушённым, неопасным. Гермиона дошла до поворота к лестнице и остановилась у доски объявлений Восточного крыла. Сначала она не поняла, что изменилось. Потом увидела. На доске, среди расписаний, списков дежурств, объявлений о восстановительных практиках и напоминания Макгонагалл о запрете алкоголя вне разрешённых помещений, висел новый лист пергамента. Обычный. Даже слишком обычный. Без серебряных краёв. Без чёрной магической изящности карт. Без запаха дыма. Просто плотный кремовый пергамент, приколотый ровно посередине, там, где утром ещё было пустое место. На нём было написано всего три слова. ГЕРОИ ТОЖЕ ЛГУТ. Гермиона стояла перед доской и чувствовала, как все разговоры дня, утренние намёки, Драко, Тео, Пэнси, ночь, платье, карты — всё вдруг выстраивается в одну линию. Это было ещё не личное письмо под дверью. Не прямой удар в Малфой-мэнор. Не обвинение, которое можно схватить и разобрать по словам. Но оно было ближе. Точнее. Кто-то уже понял, что героический образ можно вскрывать не ножом, а фразой. Не обязательно писать на коже, если можно написать на доске там, где все утром пройдут мимо. За её спиной стихли шаги. Пэнси подошла первой. Потом Тео. Драко остановился чуть дальше всех. Гермиона не обернулась. Она смотрела на три слова и почти слышала, как где-то далеко, в памяти, Беллатриса смеётся над чистым мрамором, над кровью, над тем, как легко чужое имя становится приговором, если его написать достаточно уверенной рукой. — Ну вот, — сказала Пэнси тихо. — Началось. Гермиона медленно подняла руку и коснулась края пергамента, но не сняла его. Пока нет. — Нет, — сказала она. Голос был спокойным. Слишком спокойным. — Оно началось раньше. Просто теперь автор решил, что мы готовы читать вслух.