Глава 20. Вторая закрытая вечеринка

Утро после разговора с Пэнси не стало легче, но стало точнее. Это было хуже облегчения. Гермиона проснулась с ощущением, будто кто-то за ночь переставил мебель не в комнате, а у неё внутри. Стол стоял там же, книги лежали там же, мантия была переброшена через спинку стула с той же почти раздражающей аккуратностью, но теперь всё вокруг казалось частью схемы: дверь, через которую могли подсунуть записку; тонкая стена, за которой могли пройти; коридор, где могли остановиться Драко и Тео; стол, на котором она сама вписала своё имя в список подозреваемых, свидетелей и материала. Она перечитала написанное ночью при тусклом утреннем свете. Драко. Тео. Пэнси. Я. Последнее слово раздражало сильнее остальных. Не потому, что было неверным, а потому, что было слишком честным. Если шантажист охотился за реакциями, то Гермиона тоже становилась частью механизма: её злость, её стыд, её желание, её попытки держаться прямо, её молчание за завтраком, её слишком резкие ответы, её закрытый воротник, её взгляд на Драко, её злость на Тео за то, что он понял слишком много. Всё могло быть прочитано. И, что хуже, всё могло быть использовано. В Большом зале она старалась не смотреть ни на кого дольше обычного. Это требовало почти физического усилия. Драко сидел с Блейзом и Пэнси, бледный, собранный, с лицом человека, который снова выбрал высокомерие вместо нормального человеческого поведения и, судя по всему, был готов умереть в этой позе. Синяк на его скуле стал темнее, рассечённая губа зажила не до конца, и когда он пил кофе, край чашки касался раны так, что он едва заметно морщился. Гермиона ненавидела себя за то, что заметила. Тео сидел чуть дальше. Он не делал ничего особенного: листал книгу, почти не ел, иногда отвечал Блейзу сухой фразой, но Гермиона чувствовала его присутствие так же ясно, как чувствуют закрытую дверь за спиной. Он не смотрел на неё постоянно. В этом и была проблема. Когда Тео смотрел, это можно было выдержать как факт. Когда не смотрел, оставалось ощущение, будто он всё равно видит. Пэнси поймала взгляд Гермионы через стол и чуть приподняла бровь. Не сочувствие. Не предупреждение. Скорее вопрос: ты уже поняла, что сегодня будет хуже? Гермиона поняла это ближе к обеду, когда Блейз, проходя мимо неё в коридоре, сказал почти лениво: — Вечером галерея. Она остановилась. — Что? — Вторая закрытая вечеринка. Если ты спросишь, кто устраивает, я отвечу, что не знаю. Если спросишь, зачем мне это говорить, отвечу, что Пэнси велела. Если спросишь, почему она сама не сказала, отвечу, что ей нравится оставлять людям иллюзию выбора. Гермиона посмотрела на него с усталостью. — Замечательная компания. — Мы стараемся быть отвратительными последовательно. — Я не пойду. Блейз улыбнулся так, будто именно этого ответа и ожидал. — Разумеется. — Это значит «разумеется, не пойду» или «разумеется, пойду»? — Это значит, что к вечеру ты решишь, что лучше войти в комнату самой, чем позволить комнате обсуждать тебя без присутствия главной героини. Гермиона сжала книги. — Передай Пэнси, что её методы раздражают. — Она знает. Это часть метода. Он ушёл, оставив после себя лёгкий запах дыма и дорогих духов. Гермиона осталась в коридоре и вдруг поняла, что уже думает не о том, идти или нет, а о том, что надеть так, чтобы это не выглядело ни вызовом, ни капитуляцией. Она разозлилась на себя за эту мысль, потом ещё сильнее разозлилась на то, что Пэнси была права: если она не пойдёт, её отсутствие перескажут; если пойдёт, перескажут её присутствие. Любой выбор становился материалом. Значит, оставалось выбрать тот, в котором она хотя бы присутствует при собственном разрушении. К вечеру Восточное крыло изменило звук. Днём оно жило обычным нервным шумом: шаги, двери, голоса, вода в душевых, скрип перьев, короткие ссоры на лестницах. Но перед закрытыми вечеринками звук становился другим — более низким, приглушённым, с тайным возбуждением, которое люди пытались спрятать под небрежностью. Где-то смеялись слишком громко. Где-то ругались шёпотом. В общей душевой пахло горячей водой, мылом, спиртовыми чарами для укладки волос и тревогой, замаскированной под предвкушение. Гермиона долго стояла перед шкафом. Тёмное платье Джинни казалось теперь слишком очевидным, почти репликой из прошлой вечеринки. Белая рубашка и юбка — слишком защитными, слишком школьными. В итоге она выбрала простое чёрное платье с длинными рукавами и вырезом, достаточно сдержанным, чтобы не выглядеть приглашением, и достаточно открытым, чтобы не быть бронёй. Волосы она оставила распущенными, хотя почти сразу пожалела об этом: кудри касались шеи, напоминали о следе, который уже потускнел, но не исчез полностью. Она наложила лёгкие маскирующие чары. Потом сняла их. Потом наложила снова — слабее. Это было унизительно: не знать, прятать следы или оставлять их как доказательство того, что она не обязана стыдиться. В конце концов она просто застегнула тонкую цепочку на шее, посмотрела на себя в зеркало и увидела женщину, которая старалась выглядеть так, будто не старалась. В дверях появилась Лаванда. — Идёшь? — Похоже на то. Лаванда оглядела её, но не оценивающе. Скорее проверяюще. — Ты уверена? — Нет. — Честный ответ. — А ты? — Я пойду ненадолго. Мне нравится помнить, что я могу быть в комнате с людьми и не ждать, что кто-то умрёт. Иногда это получается только с алкоголем и плохой музыкой. Гермиона посмотрела на неё. Лаванда пожала плечом, но улыбка у неё была не весёлой. — У всех свои причины. В заброшенной галерее было жарче, чем в прошлый раз. Кто-то зачаровал окна так, что за ними не было видно настоящего снега: вместо него стекло отражало тёмно-красные всполохи, будто снаружи горел не зимний двор, а далёкий пожар. Воздух был густым от дыма, огневиски, дешёвого сладкого ликёра, духов и влажной шерсти мантий, брошенных в углу. Музыка пульсировала низко, почти телесно, не столько звучала, сколько била в рёбра. Люди стояли слишком близко друг к другу. Смех казался не радостью, а способом не услышать собственные мысли. Вторая вечеринка действительно была темнее первой. Не внешне. Внешне она могла бы показаться почти красивой: золотые чаши, зачарованные свечи, тёмные ткани на стенах, мокрые от снега волосы, расстёгнутые воротники, блеск бокалов, тени в нишах. Но под этой красотой было что-то липкое. Все уже знали, что после первой вечеринки пошли слухи. Все уже понимали, что Восточное крыло умеет переваривать ночь в грязь к завтраку. И всё равно пришли. Может быть, именно поэтому. Пэнси заметила Гермиону первой. Она стояла у стола с напитками в зелёном платье, которое выглядело слишком дорогим для школьной галереи и слишком опасным для спокойного вечера. В руке у неё был бокал, на губах — лёгкая помада, а в глазах — то самое выражение человека, который заранее разочарован в людях и поэтому редко удивляется. — Неплохо, — сказала она, когда Гермиона подошла. — Это комплимент? — Не порть момент вопросами. — Ты знала, что я приду. — Я знала, что ты умная. Это иногда приводит к одним и тем же ошибкам, что и глупость, только с лучшим словарём. Гермиона взяла бокал, но пить не стала. — Кто всё это устроил? — Официально — никто. — А неофициально? — Все, кто слишком устал изображать восстановление. Гермиона обвела взглядом зал. Драко был у дальней стены. Он стоял с Блейзом, но почти не слушал его. В чёрной рубашке, с рукавами, закатанными до предплечий, он выглядел слишком бледным и слишком живым одновременно. Свет свечей зацеплялся за острые линии его лица, за тёмный синяк на скуле, за едва заметную тень у воротника. Он увидел Гермиону сразу. И на мгновение между ними снова возникла та комната. Не целиком — только ощущение: кровь на его губе, его пальцы на её талии, его дыхание у её кожи, её собственный голос, который не звучал как голос героини. Потом его утреннее молчание. Потом его попытка извиниться. Потом её «сегодня — да». Драко не подошёл. Это было почти достойно. Почти. Тео стоял ближе к центру галереи, у зачарованного стола, где кто-то раскладывал карты. Он был в тёмно-синем, почти чёрном, и выглядел так, будто любое место становилось вокруг него менее шумным, просто потому что он не признавал за шумом права существовать. Его взгляд скользнул по Гермионе не так, как взгляд Драко. Драко помнил телом. Тео видел систему. Он посмотрел на её волосы, на цепочку, на бокал в её руке, на то, как она не пьёт, на то, как она заметила Драко раньше, чем хотела бы. И только потом — ей в глаза. Гермиона почувствовала раздражение почти болезненно. Пэнси наклонилась к ней ближе. — Не смотри сразу на обоих. Это слишком щедро для публики. — Отстань. — Я пытаюсь спасти тебя от плохой композиции. — Я думала, ты не обещаешь красиво. — Я и спасаю некрасиво. Блейз тем временем уже собирал людей вокруг стола. На этот раз это были не карты «Правда или действие». Посреди стола стоял кубок из тёмного металла, высокий, узкий, с гравировкой, которая двигалась, если смотреть слишком долго. Жидкость внутри была почти чёрной и отражала лица не сразу, а с задержкой, будто сначала решала, стоит ли показывать человеку его собственное выражение. — Что это? — спросила Гермиона. Пэнси сделала глоток. — Плохая идея. — Конкретнее. — Кубок откровенности. Не настоящий артефакт, не пугайся. Подделка, усиленная чарами. Задаёт вопросы. Иногда вытаскивает те, на которые человек не хочет отвечать. Формально можно отказаться. — А неформально отказ считается признанием. — Быстро учишься. Гермиона поставила бокал на стол. — Это отвратительно. — Да. Поэтому все и смотрят. И правда — смотрели все. Не обязательно на кубок. Кто-то смотрел на Драко. Кто-то на Тео. Кто-то на Гермиону. Кто-то на Пэнси, потому что Пэнси умела выглядеть так, будто знает, кто сегодня будет разорван первым. Вечеринка перестала быть вечеринкой и стала ареной с алкоголем вместо песка. Блейз поднял кубок. — Правила простые. Кубок выбирает человека, человек пьёт, вопрос появляется на поверхности. Можно ответить, можно отказаться, можно выполнить действие вместо ответа. Если действие скучное, кубок сам решит, что с тобой делать. — Это незаконно, — сказала Гермиона. Блейз повернулся к ней. — Почти всё интересное после войны незаконно, Грейнджер. — Это не аргумент. — Нет. Это приглашение. Кто-то рассмеялся. Гермиона хотела уйти уже тогда. Это было бы разумно. Уйти до того, как её имя окажется в чужом вопросе, до того, как кто-нибудь достаточно пьяный решит, что слухи можно проверить вслух, до того, как Драко сорвётся, Тео вмешается, а Пэнси потом скажет, что предупреждала. Но она осталась. Потому что уход тоже стал бы ответом. Сначала кубок выбрал Симуса, и вопрос оказался почти безобидным: кого он поцеловал бы в этой комнате, если бы никто не вспомнил утром. Он громко выругался, выпил ещё и вместо ответа поцеловал Лаванду в щёку, за что получил от неё толчок локтем и настоящее, почти живое веселье вокруг. На несколько минут стало легче. Потом кубок выбрал девушку из Рейвенкло, спросил, чью смерть она однажды мысленно назвала справедливой, и лёгкость закончилась так резко, что в воздухе стало слышно потрескивание свечей. Вопросы шли по кругу, становясь всё хуже. Кого ты ненавидишь за то, что он выжил? Кому ты завидуешь, потому что его горе выглядит красивее твоего? Кого ты хотел бы простить, если бы это не сделало тебя предателем? Кто в этой комнате видел тебя слабым? На последнем вопросе кубок выбрал Тео. Жидкость внутри дрогнула, и на поверхности проступили серебристые буквы. Тео прочитал их без изменения лица. Несколько человек вытянули шеи. Драко поднял взгляд. — Ну? — спросил Блейз, и даже у него голос стал осторожнее. Тео взял кубок, отпил совсем немного и произнёс: — Не твоя публика. Кубок потемнел. — Это отказ? — спросил кто-то. — Это ответ, — спокойно сказал Тео. — Скучный. — Тебе не идёт требовать зрелищ, когда ты сам выглядишь как недописанное предупреждение. Несколько человек засмеялись нервно. Гермиона поймала себя на том, что ей хочется улыбнуться, и разозлилась. Тео не сказал ничего нежного. Не защитил никого напрямую. Просто поставил границу так, будто вокруг были не пьяные студенты, а плохо обученные свидетели в суде. И это подействовало. Потом кубок выбрал Драко. На этот раз смеха не было. Даже музыка будто стала тише. Драко медленно подошёл к столу, взял кубок, посмотрел на поверхность. Его лицо застыло. Гермиона увидела, как напряглись его пальцы; костяшки побелели, но рука не дрогнула. — Читай вслух, Малфой, — сказал высокий парень с веснушками, тот самый, что утром говорил о звуках в Восточном крыле. Пэнси медленно повернула голову в его сторону. — Ты удивительно настойчив для человека, который не умеет вовремя закрыть рот. — Я просто хочу услышать вопрос. — Нет, ты хочешь услышать боль, но у тебя слишком бедный словарь, чтобы назвать это честно. Драко не смотрел на Пэнси. Он смотрел в кубок. Потом произнёс: — «Кого ты хотел спасти слишком поздно?» Тишина стала такой плотной, что Гермиона почувствовала её на коже. Она знала, кого сейчас вспомнили все. Не только её, но и её тоже. Малфой-мэнор вошёл в комнату без приглашения: мрамор, кровь, крик, Беллатриса, Драко у края. Гермиона ощутила, как старый шрам на руке будто стянулся. Не заболел по-настоящему, но напомнил о себе тем мерзким внутренним холодом, который не имел отношения к температуре. Драко поднял кубок к губам. — Отказываюсь. Веснушчатый усмехнулся. — Конечно. Очень по-малфоевски. Драко медленно поставил кубок на стол. — Повтори. — Что? — Повтори громче. Блейз мгновенно шагнул ближе. — Драко. — Нет, пусть повторит. Веснушчатый, уже пьяный настолько, чтобы чувствовать себя храбрым, но ещё недостаточно пьяный, чтобы не понимать опасность, пожал плечами. — Я сказал, что это очень по-малфоевски. Молчать, когда надо отвечать. Удар не случился. Драко только сделал шаг, но Гермиона уже увидела, чем это могло закончиться: разбитый рот, кровь на полу, Макгонагалл, очередные слухи, очередная история, в которой её имя окажется рядом просто потому, что она стояла в комнате. Но раньше неё вмешался Тео. Он даже не повысил голос. — Отойди, Малфой. Драко резко повернулся к нему. — Не лезь. — Я не ради тебя. — Конечно. Ты никогда не ради меня. Эта фраза прозвучала слишком лично. Слишком старо. Гермиона увидела, как взгляд Тео изменился. Не сильно — Тео вообще редко позволял лицу быть щедрым, — но достаточно, чтобы Пэнси, стоящая рядом, тихо выругалась себе под нос. — Не здесь, — сказал Тео. Драко усмехнулся. — А где, Нотт? В твоей комнате? Там ты обычно лучше объясняешь? Тео не двинулся. Но воздух между ними стал другим. В нём не было просто ревности к Гермионе. В нём было что-то, о чём Пэнси говорила вчера: слишком много дружбы, названной дружбой слишком поздно. Блейз заметил. Пэнси заметила. Гермиона заметила, и от этого внутри всё неприятно сместилось. Драко смотрел на Тео с такой злостью, которая не могла родиться только вчера. Тео смотрел на Драко так, будто видел не его сегодняшний рот, полный яда, а какую-то старую комнату, старую ошибку, старое почти. — Ещё слово, — тихо сказал Тео, — и ты сам сделаешь то, чего от тебя ждут. — А ты, как всегда, будешь стоять рядом и выглядеть умнее? — Нет. Сегодня, возможно, я просто дам тебе договорить и посмотрю, как быстро ты уничтожишь всё, что хотел оставить себе. Драко побледнел. Гермиона почти физически почувствовала попадание. Веснушчатый студент, кажется, понял, что оказался рядом с чем-то гораздо более опасным, чем чужой слух, и отступил. Но кубок, будто почуяв кровь, снова дрогнул. Жидкость внутри поднялась тонкой тёмной волной. На поверхности появилось новое имя. Гермиона Грейнджер. Пэнси закрыла глаза. — Блядь. Гермиона подошла к столу медленно. Каждый шаг казался слишком заметным. Музыка уже не спасала. Кто-то перестал целоваться в нише. Кто-то поставил бокал. Кто-то улыбался заранее — не открыто, но с тем самым выражением, которое Гермиона теперь умела узнавать: они не знали вопроса, но уже хотели, чтобы он оказался грязным. Она взяла кубок. Металл был тёплым, почти как кожа. Буквы всплыли на поверхности жидкости. Кого из тех, кого ты должна ненавидеть, ты хотела не из жалости? Никто не произнёс ни звука. Вопрос был составлен слишком хорошо. Не грубо. Не прямо. Не так, чтобы можно было отмахнуться от пьяной пошлости. Он бил именно туда, куда вчера ударила записка: не в факт, не в слух, не в дверь 3В, а в выбор. В возможность сказать: да, я хотела, и это не отменяет меня. Гермиона почувствовала взгляд Драко. Тяжёлый, горячий, почти болезненный. Потом взгляд Тео. Тише. Опаснее. Не требующий ответа, но слышащий уже саму паузу. Она могла отказаться. Могла выпить. Могла поставить кубок обратно, уйти и потом всю ночь ненавидеть себя за то, что позволила комнате решить, будто молчание — это признание. Но Пэнси вчера сказала: нужно выбирать, где говорить. Гермиона подняла голову. — Не из жалости? — повторила она. Кто-то нервно усмехнулся. Она посмотрела не на Драко и не на Тео, а на всех сразу. — Себя. Смех не прозвучал. — Я хотела себя, — сказала Гермиона спокойно. — Не правильную, не удобную, не героическую, не ту, которую можно повесить в коридоре рядом с благодарственной табличкой. Себя живую. Злую. Ошибающуюся. Способную хотеть не потому, что это красиво объясняется, а потому что я всё ещё не умерла. Кубок потемнел. Он принял ответ. И именно это почему-то оказалось страшнее. Гермиона поставила его на стол. Руки не дрожали, но внутри всё было слишком горячим, как после заклинания, которое прошло рядом с сердцем и не задело только чудом. Пэнси смотрела на неё с выражением почти одобрительного раздражения. — Неплохо, — сказала она тихо. — Не начинай. — Я и не закончила. Драко сделал шаг к Гермионе, но Тео оказался между ними раньше, чем это стало очевидным. Он не загораживал её телом. Не прикасался. Просто сменил положение в пространстве так, что Драко остановился. — Не сейчас, — сказал Тео. Драко посмотрел на него. — Ты решил говорить за неё? — Нет. Я решил не дать тебе говорить за себя, потому что обычно в такие моменты ты выбираешь самый тупой способ попросить не уходить. Драко усмехнулся, но в этой усмешке было слишком много боли. — Ты удивительно много знаешь о моих способах. — Я давно имел несчастье наблюдать. — Наблюдать. Конечно. Это ведь твоё любимое. Тео слегка наклонил голову. — А твоё — ломать то, что мог бы попросить. Гермиона больше не могла находиться в этой комнате. Не из-за вопроса. Не из-за Драко. Не из-за Тео. Из-за того, что всё стало слишком явным. Их треугольник, который она всё ещё пыталась назвать набором ошибок, вдруг проступил наружу под светом зачарованных свечей, под взглядами людей, которые ещё не понимали всей формы, но уже чувствовали: здесь есть что-то, на что можно смотреть. А секс, Грейнджер, — самый быстрый способ собрать толпу. Пэнси была права. Гермиона развернулась и пошла к выходу. Никто не остановил её сразу. Возможно, потому что её ответ всё ещё висел над столом. Возможно, потому что даже пьяным людям иногда нужно несколько секунд, чтобы понять, что зрелище покинуло сцену. Коридор встретил её холодом. После галереи он казался почти стерильным: камень, снег за узкими окнами, далёкий шум музыки, приглушённый дверью. Гермиона шла быстро, но не бежала. Бегство выглядело бы слишком честно. Она дошла до поворота, где лестница уходила вверх к Восточному крылу, и только там остановилась, упёршись ладонью в холодную стену. Дыхание было ровным. Слишком ровным. Она уже знала это состояние: когда тело ещё держит форму, но внутри всё начинает расходиться по швам. — Ты выбрала хороший ответ. Гермиона закрыла глаза. Тео. Конечно. — Я не просила идти за мной. — Знаю. — Тогда почему ты здесь? — Потому что ты ушла не от них. Она резко повернулась. — Не начинай. — Ты ушла от того, что сама сказала. Гермиона посмотрела на него с такой злостью, что любой разумный человек отступил бы. Тео не отступил. Он стоял в нескольких шагах, не слишком близко, но достаточно близко, чтобы коридор стал меньше. На нём не было мантии, только тёмная рубашка, застёгнутая не до конца у горла; волосы чуть растрепались, но даже это выглядело не небрежностью, а частью какой-то невозможной внутренней дисциплины. — Ты всегда так делаешь? — спросила она. — Догоняешь людей, чтобы объяснить им, от чего они на самом деле ушли? — Нет. Обычно люди не интересуют меня настолько, чтобы тратить шаги. — Как лестно. — Я не пытался быть лестным. — Да, это заметно. Тео опустил взгляд на её руку, всё ещё лежащую на камне. — Ты сжимаешь стену так, будто хочешь оставить след. Гермиона отдёрнула ладонь. — Прекрати меня читать. — Не могу. — Можешь. — Нет, — сказал он спокойно. — Могу молчать о выводах. Читать — нет. Это было почти невыносимо. С Драко всё было иначе. Драко сталкивался с ней лбом, словами, болью, телом. Он ломал дистанцию и сам резался о края. Его можно было ударить ответом, оттолкнуть, назвать трусом, заставить сорваться. Тео не ломал дверь. Он находил щель под ней и оставлял там тишину, от которой потом невозможно было спать. — Ты вмешался, — сказала Гермиона. — Да. — Зачем? — Драко собирался сделать больно. — Мне? — Себе. Тебе. Мне. В комнате было слишком много вариантов. — Ты его хорошо знаешь. — К сожалению. Пауза легла между ними не пустотой, а подтверждением. Гермиона вспомнила слова Пэнси: Драко вышел из комнаты Тео с лицом человека, который собирается разбить всё, что не может поцеловать снова. Теперь эта фраза стояла в коридоре рядом с ними почти как третий собеседник. Тео заметил изменение её взгляда. — Пэнси говорила. Это не был вопрос. Гермиона усмехнулась без веселья. — Ты тоже читаешь её? — Пэнси пишет крупным почерком, когда хочет, чтобы её поняли. — Что между вами с Драко? Тео замолчал. Впервые за вечер его молчание не было оружием. Оно стало защитой. Живой, почти заметной. — Старое, — сказал он наконец. — Это не ответ. — Это самый честный из коротких. — А длинный? — Не сегодня. Гермиона кивнула, чувствуя злость. — Разумеется. Она отвернулась, но Тео произнёс: — Не потому, что не хочу сказать. — А потому что ты всегда выбираешь момент лучше всех остальных? — Потому что если я скажу сейчас, ты используешь это как способ не говорить о себе. Она остановилась. Попал. Снова. — Ты невыносим. — Да. — Не соглашайся так быстро. — Это экономит время. Гермиона почти рассмеялась, но смех застрял в горле, превратившись в усталый выдох. Музыка из галереи стала тише, как будто дверь закрылась плотнее. Коридор вокруг них был пуст. Или казался пустым, что в Хогвартсе после войны никогда не было достаточным доказательством. — Мне нужно уйти, — сказала она. — Куда? — В комнату. — Твою? Она резко посмотрела на него. Вопрос был слишком простым. И слишком опасным. Тео не улыбался. Не двигался ближе. Не делал ничего, что можно было бы назвать соблазнением в привычном, грубом смысле. Он просто стоял и оставлял ей пространство для ответа, а от этого пространство становилось невыносимо личным. — Не делай этого, — сказала Гермиона. — Чего? — Не оставляй мне выбор так, будто это безопаснее, чем давление. Тео долго смотрел на неё. — А безопаснее? Гермиона не ответила. Потому что нет. Потому что давление Драко можно было ненавидеть. Его грубость можно было отбросить, его защитные мерзости — вернуть ему же, его страх — распознать и всё равно не прощать. С Тео было хуже. Он не брал. Он ждал. Он видел. Он создавал такое отсутствие принуждения, в котором каждый шаг Гермионы становился полностью её собственным, и именно это пугало сильнее. Она сама сказала это Пэнси — почти сказала. С Драко можно было списать всё на злость, кровь, нападение, старую вину, на то, что он был рядом с комнатой Малфой-мэнора и вчера снова оказался рядом с её болью. С Тео так не получится. Тео не был срывом. Тео был выводом. — Комната без портретов свободна? — спросила она. Его лицо не изменилось. Но воздух изменился. — Да. — Тогда пойдём. Он не переспросил. И за это Гермиона была ему благодарна почти так же сильно, как зла. Комната без портретов встретила их тишиной. Она была такой же, как в их странной, недосказанной близости: высокий потолок, тяжёлые стены, старый диван у окна, стол с царапинами, несколько пустых полок, пыль в углах, запах камня, дерева и давно не зажигавшихся свечей. Здесь не было лиц на стенах. Не было глаз. Не было рам, шепчущих после закрытия двери. Не было даже зеркала. Тео вошёл первым и сразу проверил помещение чарами. Гермиона заметила. — Привычка? — Выбор. — Между чем и чем? — Между осторожностью и глупой смертью от чужой самоуверенности. — Поэтично. — Практично. Он наложил заглушающие чары. Потом ещё одни, на обнаружение присутствия. Потом запер дверь обычным заклинанием и посмотрел на неё, будто только после этого позволил себе вспомнить, зачем они пришли. Гермиона стояла у стола. Сердце билось слишком ровно. Она ждала, что будет дрожать, но дрожь не приходила. Было другое — острое, тёмное, собранное ощущение, будто все события последних дней наконец сошлись в одну точку: записка, Пэнси, кубок, Драко, взгляд Тео, её собственный ответ о том, что она хотела себя живую. — Мы можем просто поговорить, — сказал Тео. Гермиона усмехнулась. — Ты правда думаешь, что после этой фразы я поверю в безопасность разговора? — Нет. — Тогда зачем сказал? — Чтобы у тебя была возможность выбрать его. Она медленно подошла ближе. — А если я не хочу говорить? Тео смотрел на неё без той жадности, которую она видела у других мужчин, и именно поэтому его взгляд действовал сильнее. В нём было желание, но не как требование. Скорее как признанный факт, с которым он не собирался спорить и который не собирался навязывать. — Тогда скажи, чего хочешь. Гермиона остановилась почти вплотную. — Я не знаю. — Знаешь. — Не решай за меня. — Я не решаю. Я не Драко. Фраза была тихой, но в ней вдруг сверкнуло что-то острое. Гермиона подняла глаза. — Не используй его сейчас. — Я не использую. Он и так здесь. Это было правдой. Драко был здесь — не телом, но следом. В её коже, в слухах, в вопросе кубка, в том, как Тео стоял в галерее между ними, в старой грязи между двумя слизеринцами, которую Гермиона ещё не понимала полностью. Драко был здесь как то, что уже случилось и не дало ни одному из них остаться прежним. — Тогда сделай так, чтобы его не было, — сказала она. Тео не двинулся сразу. — Это опасная просьба. — Я знаю. — Нет, — произнёс он мягко. — Ты знаешь, как звучит опасная просьба. Это не то же самое, что понимать последствия. Гермиона почувствовала вспышку злости. — Ты всегда будешь останавливать меня словами? — Пока ты злишься не на то, чего хочешь, а на то, что хочешь. Она ударила его первой. Не по лицу. Ладонью в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы это было уже не жестом речи. Тео не отступил. Только опустил взгляд на её руку, потом снова посмотрел ей в глаза. — Ещё раз, — сказал он, — и я решу, что ты просишь не разговаривать. Гермиона сделала это снова. На этот раз он поймал её запястье. Не грубо. Не больно. Но крепко, точно, окончательно. Большой палец лег рядом с пульсом, и от этого простого касания у Гермионы внутри что-то сорвалось. Не страх. Страх был знакомым. Это было хуже — узнавание собственного желания до того, как она успела придумать ему объяснение. — Отпусти, — сказала она. Он отпустил мгновенно. И именно это стало последней точкой. Гермиона сама вцепилась пальцами в его рубашку и потянула к себе. Первый поцелуй не был похож на тот, в комнате без портретов раньше. Тогда всё остановилось на грани, на почти, на дыхании, на возможности. Сейчас возможности больше не было. Тео наклонился к ней без спешки, но когда их губы встретились, осторожность оказалась не слабостью, а контролем, который он держал до последнего. Он целовал её глубоко, не грубо, но так, будто проверял каждую её реакцию: как она отвечает, где задерживает дыхание, когда пальцы сильнее сжимают ткань, когда тело подаётся ближе, а голова ещё пытается оставаться отдельно. Гермиона ненавидела эту точность. И тянулась к ней. Его рука легла ей на талию поверх платья, другая поднялась к шее, не сжимая, а удерживая линию движения. Он провёл большим пальцем по коже под цепочкой, и Гермиона резко вдохнула ему в рот. Тео отстранился на едва заметное расстояние. — Да? — спросил он. Не «можно». Не «продолжать». Одно слово, в котором оказалось слишком много места. Гермиона кивнула. — Скажи. Она зажмурилась от злости. — Да. Тогда он поцеловал её снова. Теперь глубже. Поцелуй стал горячее, менее аккуратным, но всё ещё не терял его невыносимой внимательности. Тео не пытался доказать силу. Не вжимал её в стол, не брал резкостью, как будто близость была спором. Он делал хуже: давал ей самой сокращать расстояние, самой отвечать, самой тянуться, самой становиться участницей каждого следующего движения. Его язык касался её медленно, затем увереннее, и Гермиона почувствовала, как от этого терпеливого, почти изучающего ритма у неё подкашивается что-то внутри, гораздо глубже коленей. Она потянула его рубашку из-за пояса. Пуговицы поддались не сразу, и это раздражение стало почти спасительным: действие, ткань, пальцы, конкретность. Тео помог ей только после того, как она сама справилась с первой пуговицей. Потом второй. Потом его рубашка раскрылась, и Гермиона коснулась кожи ладонями. Он был тёплым. Эта простая телесность ударила неожиданно сильно. Не символ. Не загадка. Не наблюдатель. Мужчина с живой кожей под её пальцами, с дыханием, которое всё-таки сбилось, когда она провела ладонью по его груди, с напряжением в мышцах, которое он не смог спрятать полностью. Гермиона почувствовала почти злое удовлетворение: значит, не только она теряет контроль. Значит, его спокойствие тоже имеет предел. — Вот, — сказала она хрипло. — Ты тоже умеешь. — Что? — Реагировать. Тео посмотрел на неё темнеющими глазами. — Ты даже сейчас хочешь выиграть. — А ты даже сейчас хочешь анализировать. Он вдруг коротко улыбнулся. Не красиво. Не мягко. Опасно. — Тогда перестань давать мне материал. Он подхватил её за талию и посадил на край стола. Движение было быстрым, но не резким. Гермиона успела вдохнуть, успела почувствовать холод дерева под бёдрами, успела понять, что теперь он стоит между её коленями, и это уже не разговор. Его губы опустились к её шее, но он не начал с того места, где оставил след Драко. И она поняла, что он заметил его. Конечно, заметил. Тео Нотт замечал всё. Он поцеловал кожу ниже уха, потом линию челюсти, потом ключицу у края выреза. Не торопился. Не пытался стереть чужой след своим. Это было хуже ревности. Это было уважение к факту, от которого Гермионе захотелось одновременно ударить его и удержать ближе. — Ты не спросишь? — выдохнула она. — О Драко? — Да. — Нет. — Почему? Он поднял голову. — Потому что сейчас ты здесь. Ответ был слишком простым. И от этого почти невыносимым. Гермиона поцеловала его сама. Уже без попытки выглядеть собранной. Её пальцы ушли в его волосы, сжались у затылка, притягивая ближе. Тео выдохнул резко, почти неслышно, и в этом звуке впервые было не наблюдение, а потеря равновесия. Он скользнул ладонями по её спине, нашёл застёжку платья, но остановился. — Можно? Гермиона закрыла глаза. С Драко вопросы звучали как попытка доказать, что он не чудовище. С Тео — как способ сделать её соучастницей собственного желания. Не зрителем. Не уликой. Не героиней, которой что-то случилось. Человеком, который отвечает. — Можно. Платье расстегнулось медленно. Ткань ослабла на плечах, и Гермиона почувствовала холод комнаты кожей. Она хотела прикрыться из старой привычки, но Тео поймал не руку — взгляд. И ничего не сказал. Просто ждал, пока она сама решит, прятаться или нет. Это было жестоко. Эта свобода была почти жестокой. Она позволила платью соскользнуть ниже. Тео смотрел на неё без торопливой жадности, но от этого взгляд не становился менее откровенным. В нём было желание, сосредоточенность и что-то ещё — почти уважение, которое не охлаждало, а делало происходящее более настоящим. Он коснулся её плеча губами. Потом ниже, по открытой коже, задерживаясь там, где она вздрагивала, обходя следы, которые могли быть слишком свежими, пока Гермиона сама не притянула его обратно. — Не обращайся со мной так, будто я разобьюсь, — сказала она. — Я не считаю тебя хрупкой. — Тогда почему ты такой осторожный? Тео поднял взгляд. — Потому что ты не обязана быть хрупкой, чтобы с тобой нельзя было обращаться небрежно. Гермиона отвернулась. Эта фраза ударила сильнее любого грубого желания. Он не дал ей спрятаться в реакции. Поцеловал её в плечо, потом в шею, потом снова в губы — дольше, глубже, уже менее сдержанно. Его ладони стали увереннее, скользнули по её бокам, по талии, по бедру, собирая ткань выше. Гермиона выгнулась к нему и сама потянулась к его ремню, потому что терпеть его аккуратность дальше было невозможно. Тео перехватил её руку. — Не спеши. — Я хочу. — Я знаю. — Тогда в чём проблема? — В том, что ты привыкла доказывать желание скоростью. Она резко вдохнула. — Пошёл ты. — Сейчас не лучшая траектория. Гермиона почти рассмеялась — тихо, сорванно, неверяще. Смех тут же утонул в поцелуе, потому что Тео снова наклонился к ней, и на этот раз в нём уже не было прежней безупречной выдержки. Он целовал её так, будто вся его осторожность держалась слишком долго и теперь начала трескаться по краям. Его руки сдвинули ткань выше, пальцы крепче сжали её бёдра, он притянул её ближе к краю стола, и Гермиона почувствовала его напряжение всем телом. Это было не как с Драко. С Драко близость была столкновением, почти дракой, попыткой доказать, что оба ещё живы и могут хотеть, даже если всё вокруг говорит, что это неправильно. С Тео всё было тише и от этого страшнее. Он не заполнял комнату собой. Он освобождал пространство так, что Гермиона сама входила в него шаг за шагом, и отказаться от ответственности за эти шаги было невозможно. Он перенёс её со стола на диван у окна. Не рывком. Не театрально. Просто подхватил, когда она сама обвила его плечи, и опустил на тёмную ткань, не разрывая поцелуя. За зачарованным стеклом шёл снег, настоящий теперь, не красный, не праздничный, серый и мокрый. Свет свечей двигался по коже Тео, по его открытой рубашке, по линии плеч, по его лицу, которое наконец перестало быть спокойным. Гермиона потянула его к себе. Он накрыл её своим телом, но оставил ей место дышать, и это странным образом возбуждало сильнее, чем давление. Она чувствовала его вес, тепло, сдержанную силу, чувствовала, как он отзывается на каждое её движение, как его дыхание меняется, когда она проводит ногтями по его спине, как его губы становятся жёстче, если она сама просит больше не словами, а телом. Одежда исчезала постепенно, не как красивая сцена, а как необходимость. Пуговицы, ткань, сбившееся дыхание, тихое ругательство Гермионы, когда рукав зацепился за браслет, короткая почти улыбка Тео, его ладонь на её запястье, чтобы освободить ткань, его губы на внутренней стороне её руки — не на шраме, рядом. Не избегая. Не присваивая. Просто признавая, что эта кожа помнит больше, чем он имеет право знать. У Гермионы сжалось горло. — Не надо так, — сказала она. Он сразу остановился. — Как? Она сама не знала. Не так бережно. Не так внимательно. Не так, будто её тело не было ни полем боя, ни доказательством, ни способом закрыть чужую вину. Не так, будто он оставлял ей шанс не превратить это в разрушение. — Просто… не останавливайся. Тео посмотрел на неё долго. Потом кивнул. Дальше всё стало медленнее и горячее одновременно. Он целовал её так, будто хотел запомнить не картину, а последовательность реакций: где она отвечает сразу, где сопротивляется по привычке, где задерживает дыхание, где начинает злиться от собственного удовольствия. Его губы спускались ниже, возвращались, снова находили её рот, и Гермиона уже не могла сказать, что именно заставляет её терять равновесие — его руки, его голос у её кожи, его способность останавливаться за полсекунды до того, как она сама попросит, или то, что он не торопился забрать у неё контроль, пока она сама не начала отдавать его кусками. Когда близость стала полной, Гермиона вцепилась пальцами в его плечи и резко вдохнула. Не от боли. От того, что мир на секунду стал слишком настоящим. Тео остановился сразу, полностью, тяжело дыша над ней. — Гермиона? Она ненавидела, как звучит её имя в его голосе. Без украшения. Без просьбы. Без победы. — Да, — сказала она, прежде чем он успел отстраниться. — Всё нормально. — Скажи точнее. Она открыла глаза. — Не останавливайся. Он послушался не сразу. Сначала поцеловал её — медленно, почти болезненно глубоко, будто хотел убедиться, что она остаётся с ним не только телом. Потом начал двигаться. Сначала осторожно, размеренно, давая ей привыкнуть, давая дыханию найти ритм, не позволяя происходящему стать бегством. Гермиона почти злилась на эту медленность, потому что она оставляла слишком много места для сознания. Слишком много места для понимания: она здесь, она выбрала, она не может свалить это на алкоголь, Драко, слухи, жалость, войну или случайность. Она потянула его ближе. — Быстрее, — выдохнула она. Тео опустил лоб к её виску. — Не потому что хочешь сбежать? — Потому что хочу почувствовать. На этот раз он не спорил. Ритм изменился. Не стал грубым, но стал глубже, плотнее, честнее. Диван тихо скрипнул под ними. Где-то за стеной замка прошёл ветер. Гермиона слышала собственное дыхание, его дыхание, глухой звук поцелуев, шёпот ткани, короткие сорванные звуки, которые она пыталась удержать и не удерживала. Тео целовал её между движениями, иногда в губы, иногда в шею, иногда просто прижимался ртом к её плечу, когда сдержанность явно давалась ему слишком тяжело. Он не был холодным. Вот что стало самым страшным. Не был безупречным, не был отстранённым, не был человеком, который только наблюдает. Его пальцы слишком крепко сжались на её бедре, и он тут же ослабил хватку, но Гермиона удержала его руку на месте. Он коротко выдохнул ей в кожу что-то неразборчивое, почти ругательство. Она выгнулась навстречу, и его ритм сбился впервые по-настоящему. Это маленькое разрушение его контроля оказалось почти невыносимо возбуждающим. — Вот, — прошептала она ему в губы. — Так лучше. Тео посмотрел на неё тем взглядом, от которого все слова на секунду потеряли смысл. — Ты уверена, что хочешь, чтобы я перестал держаться? — Нет. — Тогда? — Именно поэтому. Он поцеловал её резко. И на несколько минут осторожность действительно отступила. Не исчезла полностью — Тео всё равно слышал её дыхание, всё равно ловил каждое изменение, всё равно оставлял ей возможность остановить. Но теперь в нём появилась жадность, не шумная, не драконовская, а глубокая и почти злая в своей сдержанности. Он двигался быстрее, увереннее, и Гермиона перестала пытаться отделить удовольствие от страха, стыд от желания, прошлое от настоящего. Всё смешалось: его рот, его руки, жар, снег за окном, её собственные пальцы на его спине, тёмная комната без портретов, в которой впервые за долгое время никто не смотрел, кроме того, кого она сама впустила. Когда напряжение стало слишком сильным, Гермиона закрыла рот рукой. Тео сразу убрал её руку и прижал к дивану рядом с её головой. — Не надо. — Нас могут услышать. — Не могут. — Ты уверен? — Да. Она усмехнулась сквозь сбившееся дыхание. — Самоуверенно. — Проверено. — Ненавижу тебя. — Сейчас нет. Она хотела возразить, но он изменил угол, и фраза рассыпалась на резкий вдох. Гермиона повернула лицо в сторону, вцепилась пальцами в край дивана, потом снова в него, потому что край дивана не мог удержать её так, как нужно. Тео произнёс её имя уже не вопросом, а почти предупреждением, и этого хватило. Всё сжалось, вспыхнуло, стало горячим и белым, как заклинание за закрытыми веками. Она не думала о том, как выглядит, как звучит, что это значит и кем станет утром. Несколько секунд она просто была телом, которое не пытали, не обсуждали, не превращали в символ, а слушали так внимательно, что это почти пугало. Тео последовал за ней не сразу. Он удержался ещё немного, и Гермиона почувствовала это как последнюю попытку контроля, почти упрямую. Потом и она сломалась. Он прижался к ней, дыхание стало тяжёлым, неровным, губы коснулись её плеча, и в этом жесте впервые не было анализа. Только усталость, жар и что-то слишком человеческое для человека, который так долго делал вид, что живёт выше человеческого. Они долго не двигались. Свечи потрескивали. Снег за окном таял на стекле и стекал вниз мутными дорожками. Гермиона лежала под ним, чувствуя вес его тела, тепло его кожи, собственное слишком быстрое сердце и то странное послевкусие близости, которое с Драко было горечью, злостью и больной ясностью, а с Тео оказалось тишиной. Не спокойной. Нет. В этой тишине было слишком много вопросов. Но она не была разрушением. И это пугало сильнее. Тео медленно приподнялся, чтобы не давить на неё, и убрал волосы с её лица. — Всё в порядке? Гермиона посмотрела на него. Слова были простые. Почти обычные. Но после всего они звучали слишком близко к заботе, а забота сейчас была опаснее любого желания. — Не спрашивай так. — Как? — Будто ответ что-то исправит. Он молчал несколько секунд. — Я не пытаюсь исправить. — Тогда что? — Узнать. Гермиона отвернулась к окну. — Это почти хуже. Он не стал заставлять её смотреть на него. Просто поднялся, нашёл её платье, свою рубашку, молча подал ей ткань. В этом не было неловкости любовника, который не знает, что делать после. Скорее точность человека, понимающего: после такой близости тело может внезапно почувствовать себя раскрытым слишком надолго. Гермиона села, натянула платье на плечи, но не застегнула сразу. Пальцы не слушались. Не от слабости. От понимания. Она не могла списать это на Драко. Не могла сказать, что Тео воспользовался её срывом. Не могла сказать, что всё произошло случайно, в шуме, в алкоголе, под давлением. Здесь были чары. Тишина. Проверенная комната. Его вопросы. Её ответы. Её собственные руки, которые тянули его ближе. Это стало не ошибкой. Именно поэтому было страшно. Тео застегнул рубашку не до конца, сел рядом, но не коснулся её. — Ты сейчас уйдёшь, — сказал он. Гермиона усмехнулась. — Опять читаешь? — Нет. Предсказываю очевидное. — Самодовольный ублюдок. — Иногда. Она повернулась к нему. — Ты жалеешь? — Нет. Ответ был быстрым. Слишком быстрым, чтобы быть красивым. — Даже не подумал? — Подумал. Не жалею. — Почему? Тео посмотрел на неё так, будто ответ был простым, но произнести его всё равно значило отдать слишком многое. — Потому что с тобой я меньше похож на человека, который только наблюдает. Гермиона почувствовала, как внутри снова что-то дрогнуло. Нельзя было сейчас становиться мягкой. Нельзя. Это было хуже, чем желание. Желание хотя бы можно было назвать физиологией, ошибкой, последствием стресса. Мягкость означала, что её защита дала трещину там, где она не планировала. — Не говори так, — сказала она. — Хорошо. — И не соглашайся. — Тогда плохо. Она всё-таки улыбнулась — устало, почти против воли. Потом начала застёгивать платье. Тео помог ей только с последней застёжкой, когда она сама не смогла дотянуться. Его пальцы коснулись спины коротко, почти целомудренно, и Гермиона вдруг вздрогнула сильнее, чем во время всего, что было до этого. Потому что это касание было не про секс. Оно было про после. Про то место, где люди либо становятся чужими, либо ещё опаснее. — Не провожай меня, — сказала она. — Хорошо. — Ты опять согласился слишком быстро. — Я учусь. Она встала. Комната слегка качнулась, но не от огневиски. От слишком резкого возвращения в вертикальный мир, где были двери, коридоры, слухи, Драко, Пэнси, записки, следующий день. Гермиона подошла к выходу, но у двери остановилась. — Тео. Он поднял взгляд. В полурасстёгнутой рубашке, с растрёпанными волосами, с лицом, на котором спокойствие ещё не успело восстановиться полностью, он выглядел моложе. И опаснее. Потому что теперь она знала: под его тишиной есть не пустота. — Это ничего не решает, — сказала Гермиона. — Знаю. — И ничего не отменяет. — Тоже знаю. — Не делай вид, что теперь имеешь право. Тео смотрел на неё без обиды. — Я не хочу право. — А что ты хочешь? Пауза была долгой. — Чтобы в следующий раз ты не называла это только злостью на себя. Гермиона почувствовала, как сердце ударило где-то высоко, почти в горле. — Следующего раза может не быть. — Может. — Ты невыносимо спокоен для человека, который только что… — Я не спокоен, — перебил он тихо. И эта фраза была, возможно, самым откровенным, что он сказал за всю ночь. Гермиона открыла дверь. Коридор был пуст. Почти. У дальнего поворота на секунду мелькнула тень — слишком быстрая, чтобы быть уверенной, слишком реальная, чтобы списать на свечи. Гермиона замерла, палочка мгновенно оказалась в руке. Тео поднялся за её спиной, но не вышел сразу, как она и просила. — Кто там? — тихо спросил он. — Не знаю. Тень исчезла. В коридоре остался только холод и далёкое эхо музыки из галереи. Гермиона стояла на пороге комнаты без портретов и вдруг поняла, что её выбор снова не успел остаться только её выбором. Кто-то мог видеть. Кто-то мог просто проходить мимо. Кто-то мог уже знать достаточно, чтобы завтра превратить тишину этой комнаты в новую грязную версию. Тео подошёл ближе, но не коснулся. — Гермиона. Она не обернулась. — Не говори, что это ничего не значит. — Я собирался сказать обратное. Она закрыла глаза. Это было хуже. Гермиона вышла в коридор одна. Она дошла до Восточного крыла быстро, не встретив никого, хотя теперь каждый изгиб лестницы казался глазом. У своей двери она остановилась и несколько секунд смотрела на щель у пола, ожидая увидеть пергамент. Его не было. Пока. В комнате она зажгла свет, сняла платье, села на край кровати и только тогда почувствовала, что руки дрожат. На коже оставались следы — не грубые, не такие, как после Драко, другие. Тише. Почти бережные. От этого они не становились менее опасными. Гермиона коснулась губ. Потом шеи. Потом места на запястье, где Тео удержал её пульс всего на несколько секунд, а она запомнила так, будто это было заклинание. С Драко она могла ненавидеть себя за то, что хотела бывшего врага. С Тео — нет. С Тео ей придётся признать, что она хотела не наказания, не срыва, не крови, не способа доказать себе жизнь через боль. Она хотела, чтобы кто-то увидел её слишком ясно. И не отвернулся. Утро ещё не наступило, но Гермиона уже знала: завтра будет хуже. Потому что теперь у неё действительно было две причины злиться на себя. И ни одна из них больше не помещалась в слово ошибка.