Глава 22. Драко и Тео, старая грязь

Пергамент не сгорел. Это было первым плохим знаком. Гермиона держала палочку ровно, почти хирургически, и снимала с листа слой за слоем так осторожно, будто перед ней была не мерзкая записка на общей доске, а рана, в которой мог остаться осколок. Серебристая рябь по краям пергамента то вспыхивала, то гасла, словно лист сопротивлялся не уничтожению, а самому факту прикосновения. Вопрос на доске оставался прежним, чёрным, простым и оттого почти непристойным: КТО БЫЛ У ДВЕРИ 3В ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ? Драко стоял рядом и чувствовал, как у него ноет запястье там, где Гермиона перехватила его руку. Она сделала это быстро, точно, без страха, и от этого было хуже. Если бы она испугалась, он мог бы разозлиться. Если бы попросила, мог бы не послушаться. Но она просто остановила его так, будто он был частью проблемы, которую тоже нужно обезвредить. И, что особенно бесило, она была права. — Нижний слой не трогай, — сказал Тео у неё за спиной. — Он завязан не на доску, а на реакцию. Гермиона не повернулась. — Я вижу. — Не сомневаюсь. — Тогда не комментируй очевидное. Пэнси, стоявшая сбоку, тихо фыркнула. — Какая трогательная рабочая атмосфера. Ещё немного, и я поверю в командный дух. Драко не смотрел на неё. Он смотрел на Тео. Тот стоял чуть позади Гермионы, не слишком близко, но достаточно близко, чтобы Драко видел эту проклятую линию между ними: не прикосновение, не право, не открытое подтверждение — хуже. Координацию. Гермиона произносила заклинание, Тео видел структуру, она понимала его полуслово, он не лез в её движение. Они работали так, будто уже успели научиться молчать на одном языке. Драко захотел сломать что-нибудь. Желательно Тео. Или себя. Блейз вернулся с Макгонагалл через несколько минут. Директор шла быстро, в тёмной мантии, с лицом, которое после войны редко выражало удивление: Хогвартс уже показал ей достаточно мерзостей, чтобы новая записка на доске не могла стать чудом. За ней шёл Флитвик, тихий, встревоженный, и ещё двое преподавателей, которых Драко даже не стал узнавать. Толпа расступилась сразу. Не из уважения. Из страха, что теперь их заставят отвечать за удовольствие, с которым они смотрели. — Мисс Грейнджер, — сказала Макгонагалл. — Копирующие чары. Многоуровневые. Первый слой переносит текст на мелкие носители, второй, кажется, реагирует на попытку грубого уничтожения. Если сорвать лист, копии могут разойтись быстрее. — Источник? — Пока нет. — Мистер Нотт? Тео чуть склонил голову. — Я согласен с мисс Грейнджер. Автор хотел, чтобы записку сняли импульсивно. Лучше изолировать доску, не касаясь пергамента напрямую. Макгонагалл посмотрела на Драко. Очень коротко. Слишком точно. Будто уже знала, чьими руками эта доска могла бы быть разнесена, если бы Гермиона не остановила его вовремя. — Мистер Малфой, — произнесла она сухо, — вы можете помочь тем, что не будете помогать. Пэнси тихо сказала: — Наконец-то официальное признание твоего таланта. Драко повернул к ней голову. — Заткнись. — Позже. Сейчас занята наслаждением. Макгонагалл наложила вокруг доски изолирующие чары. Воздух дрогнул, словно между запиской и коридором встало невидимое стекло. Шёпот толпы стал тише, но не исчез. Драко почти физически чувствовал, как вопрос продолжает жить в чужих головах: у двери, после полуночи, Гермиона, Малфой, Нотт, кто видел, кто знал, кто был снаружи, кто был внутри. Эта мерзость уже не нуждалась в пергаменте. Она получила тело раньше, чем её успели снять. Гермиона наконец опустила палочку. Пальцы у неё не дрожали. Драко почему-то возненавидел это сильнее всего. Она была бледной, с застывшим лицом и сухими губами, но держалась так, будто злость стала для неё позвоночником. Она не смотрела на него. И не смотрела на Тео. Она смотрела на пергамент, как на противника, которого ещё не убила только потому, что сначала нужно понять, где у него горло. — Все расходятся, — приказала Макгонагалл. — Сейчас. Люди начали уходить неохотно, оглядываясь, будто надеялись, что в последнюю секунду записка всё же взорвётся признанием. Гермиона осталась у доски вместе с преподавателями, Пэнси и Тео. Драко тоже сделал шаг вперёд, но Макгонагалл посмотрела на него поверх очков. — Мистер Малфой, я сказала: все. — Я могу… — Нет. Одно слово. Драко сжал зубы. — Профессор… — Сейчас вы можете только усугубить ситуацию. Гермиона не вмешалась. Не защитила, не смягчила, не сказала, что он имеет право остаться. Она даже не повернулась. Драко сам не знал, чего ждал, и от этого унижение стало ещё грязнее. Он хотел быть нужным там, где его присутствие было опасным. Хотел стоять рядом с ней именно тогда, когда рядом с ней уже стоял Нотт. Пэнси поймала его взгляд и почти незаметно качнула головой. Не здесь. Как будто все сегодня сговорились повторять ему одно и то же. Драко развернулся и ушёл. Он шёл по коридору быстро, но не бежал. Малфои не бегают, даже когда внутри всё летит к чёртовой матери. Мантия била по ногам, камень под подошвами был скользким от сырости, за окнами серел снег, превращаясь в водянистую грязь. В какой-то нише двое студентов замолчали при его приближении. Драко даже не посмотрел на них, хотя пальцы сами потянулись к палочке. Нет. Сегодня он уже почти стал зрелищем. Второго раза Пэнси не переживёт. Или переживёт с таким выражением лица, что лучше сразу умереть. В комнате он запер дверь и только тогда позволил себе ударить кулаком в стену. Камень был старый, плотный, равнодушный. Боль разошлась по костяшкам мгновенно, горячо, тупо. Драко ударил ещё раз, сильнее, и кожа на пальцах лопнула. Маленькая, почти смешная кровь выступила на белой коже, но он смотрел на неё с каким-то тупым удовлетворением, потому что это была хотя бы конкретная боль. Не слух, не взгляд, не вопрос на доске, не Гермиона, говорящая: я собираюсь думать. Не Тео, стоящий за её спиной так, будто имеет право быть тише всех и всё равно ближе. Он ударил в третий раз, но на этот раз стена ответила не только болью. Сработало старое защитное заклинание комнаты: камень вспыхнул короткой искрой, и Драко отшатнулся, выругавшись сквозь зубы. — Блядь. Кровь потекла по пальцам медленнее, чем он ожидал. Красная линия спустилась к запястью, пересекла светлые следы старых шрамов, оставшихся после войны, после допросов, после собственной глупости. Он поднял руку к лицу и почти рассмеялся. Смешно. Очень смешно. Гермиону снова обсуждают как вещь, которую можно поставить между двумя слизеринцами, а он стоит у себя в комнате и дерётся со стеной, потому что это единственное, что не обвинит его в собственничестве. На столе лежал пустой бокал. Рядом — бутылка огневиски, начатая ещё после нападения, когда Гермиона обрабатывала ему раны и смотрела так, будто не прощала, но и не хотела, чтобы он истёк кровью просто ради удобной морали. Драко налил себе почти до половины, выпил слишком быстро, почувствовал, как огонь прошёл по горлу и ударил в желудок. Не помогло. Конечно, не помогло. Он поставил бокал на стол, подошёл к окну и посмотрел вниз, во внутренний двор. Там несколько учеников шли под снегом, прикрывая головы мантиями. Один из них поднял лицо к Восточному крылу, но сразу отвёл взгляд. Драко усмехнулся. Теперь даже окна могли стать свидетелями. Стук в дверь прозвучал не сразу. Сначала Драко решил не отвечать. Потом стук повторился — не громче, не настойчивее, но с той невыносимой уверенностью человека, который знает: его всё равно впустят. — Убирайся, Пэнси. — Я польщён сравнением, — сказал Тео за дверью. Драко закрыл глаза. Нет. Только не он. — Пошёл к чёрту. — Я уже в Восточном крыле. Разница незначительная. Драко резко повернулся к двери. — Я сказал: пошёл к чёрту. — Слышал. — Тогда почему ты всё ещё здесь? — Потому что ты бил стену достаточно громко, чтобы даже я счёл это приглашением к вмешательству. — Ты ошибся. — Бывает. Открой. Драко медленно усмехнулся. В этой усмешке не было веселья. Он подошёл к двери, снял запирающее заклинание и распахнул её так резко, что дерево ударилось о стену. Тео стоял в коридоре без мантии, в тёмной рубашке, застёгнутой слишком аккуратно для человека, который только что провёл полдня в эпицентре репутационной бойни. Лицо спокойное. Глаза тёмные. В руке — сложенный клочок пергамента. Драко посмотрел на него. — Пришёл доложить, как вы с Грейнджер прекрасно поработали командой? Тео вошёл, не спрашивая разрешения. Это было первой ошибкой. Драко закрыл дверь медленно. — Нотт. — Малфой. — У тебя есть десять секунд. Тео положил пергамент на стол, рядом с бутылкой. — Копия вопроса появилась в моей книге через пять минут после изоляции доски. Значит, основной слой успел разойтись до вмешательства Макгонагалл. — Поздравляю. Тебя тоже пригласили в клуб тех, кто умеет читать. — Драко. — Что? Тео посмотрел на его руку. — Ты кровоточишь. — Проницательно. Именно за это тебя все и терпят? — Не все. — Да, Грейнджер, кажется, уже не просто терпит. Фраза повисла между ними так быстро, что даже воздух изменился. Тео не моргнул. Это было второй ошибкой. Драко почувствовал, как злость поднимается опять, но теперь она была не горячей, а холодной, почти ясной. Он подошёл ближе к столу, налил ещё огневиски, но не выпил. Только держал бокал окровавленными пальцами, пачкая стекло. — Скажи мне, — произнёс он мягко, — ты всегда так выглядишь после чужой постели? Или это специально для меня? Тео молчал достаточно долго, чтобы стало понятно: он выбирает не ответ, а то, как именно резать. — Осторожнее, — сказал он наконец. Драко коротко рассмеялся. — Осторожнее? Ты пришёл в мою комнату, после того как вся школа обсуждает, кто был у её двери, после того как ты стоял у неё за спиной как проклятый надгробный ангел, и говоришь мне осторожнее? — Да. — Пошёл ты. — Уже предлагал. Драко резко поставил бокал на стол. Стекло стукнуло о дерево, огневиски плеснул через край и растёкся янтарным пятном. — Что было вчера? — Ты знаешь достаточно. — Я спросил не это. — А я ответил не тебе. Драко ударил ладонью по столу. Боль в разбитых костяшках вспыхнула белым. — Не играй со мной сейчас. — Я не играю. — Нет, ты всегда играешь. В молчание, в ум, в контроль, в эту свою отвратительную благородную дистанцию. Ты смотришь на людей так, будто они все заранее проиграли тебе в шахматы, а потом делаешь вид, что просто стоял рядом. Тео перевёл взгляд с его руки на лицо. — Я никогда не делал вид, что просто стою рядом. — Правда? А что ты делаешь? Забираешь? Ждёшь, пока кто-то сломает дверь, чтобы войти через щель? Тео слегка наклонил голову. — Ты пришёл к этому образу сам или Пэнси помогла? Драко шагнул к нему. — Не произноси её имя. — Пэнси? — Гермионы. Тео замолчал. И вот это молчание окончательно вывело Драко из себя. Он оказался рядом за секунду, схватил Тео за воротник и толкнул к стене. Удар вышел не таким сильным, чтобы действительно повредить, но достаточно жёстким, чтобы деревянная панель за спиной Тео глухо скрипнула. Тео не поднял палочку. Не ударил. Не оттолкнул сразу. Только посмотрел на руку Драко, сжимающую ткань у его горла, и это спокойствие стало почти оскорблением. — Наконец-то, — сказал Тео тихо. — Ты нашёл действие, которое соответствует твоему словарю. Драко приблизил лицо. — Скажи ещё что-нибудь умное. — Ты сейчас хочешь ударить меня, потому что ударить её нельзя, а ударить себя уже пробовал. Драко ударил. Не в лицо. В стену рядом с головой Тео. Дерево треснуло, костяшки снова раскрылись, кровь брызнула на тёмную панель и на воротник Тео. Несколько алых капель попали ему на шею, и Драко на секунду застыл, потому что это выглядело слишком знакомо. Кровь на чужой коже. Тёмная ткань. Слишком близкое дыхание. Чужое лицо, не отводящее взгляд. Тео медленно поднял руку и перехватил его запястье. Крепко. Не больно. Именно так, как вчера, наверное, держал Гермиону. Эта мысль была такой мерзкой, такой острой, что Драко дёрнулся, но Тео удержал его. — Отпусти, — сказал Драко. — Нет. — Отпусти, блядь. — Ударишь ещё раз — сломаешь руку. — Тебя это волнует? — К сожалению. Драко замер. К сожалению. В этом было слишком много прошлого. Не нынешний Нотт, не сегодняшняя записка, не Гермиона, не галерея. Что-то старое, почти забытое не потому, что исчезло, а потому что оба годами держали его под слоем презрения, войны, фамилий, смертей и плохих решений. Драко резко выдернул руку. — Не смей. — Что именно? — Делать вид, что тебе не всё равно. Тео посмотрел на кровь на своих пальцах. Потом на него. — А ты не делай вид, что узнал это только сегодня. Тишина между ними стала тяжелее. Драко отошёл первым. Налил ещё огневиски, но не выпил. Он просто стоял спиной к Тео, чувствуя, как кровь стягивает кожу на руке. За окном снег снова пошёл гуще, серый и мокрый, и Хогвартс за стеклом казался не замком, а старым телом, которое кое-как зашили после вскрытия. — Ты всегда так делал, — сказал Драко. Голос получился ниже, спокойнее, чем он ожидал. — Как? — Ждал. Смотрел. Позволял людям разрушить себя достаточно, чтобы потом сказать что-нибудь точное. — Ты путаешь меня с пророчеством. — Нет. Пророчества хотя бы иногда ошибаются. Тео усмехнулся почти незаметно. — Ты переоцениваешь мою компетентность. — Я переоцениваю твою порядочность. Постоянно. Это хуже. Тео отошёл от стены. На его воротнике темнела кровь Драко, и почему-то именно это пятно делало его менее собранным, почти живым. Драко смотрел на него и ненавидел то, что заметил: кровь ему шла. Как шли тёмные рубашки, молчание, полутени библиотеки, способность говорить мало и оставлять после себя слишком много. — Она не вещь, — сказал Тео. Драко рассмеялся коротко, зло. — Великолепно. Ты пришёл читать мне мораль? Ты? После вчерашнего? — Именно после вчерашнего. — Разумеется. Теперь ты эксперт по её свободе. — Нет. Я человек, который хотя бы пытается не превращать свою боль в право. Драко повернулся к нему медленно. — Скажи это ещё раз. — Ты слышал. — Скажи. — Ты превращаешь боль в право, Драко. И делаешь это так давно, что почти называешь характером. На этот раз Драко ударил бы его в лицо, если бы Тео не перехватил движение быстрее. Они столкнулись почти без магии. Не дуэль. Не красивая ссора, которую потом можно пересказать с достоинством. Всё вышло грязнее: плечо в плечо, рука на запястье, локоть в рёбра, короткий болезненный выдох, ткань, рвущаяся у воротника. Драко попытался вывернуть руку, Тео шагнул ближе, и на секунду они оказались слишком близко не для драки, а для чего-то гораздо менее удобного. Драко почувствовал дыхание Тео у губ. И ненависть изменила температуру. Она не исчезла. Просто стала горячее. Память, сука, всегда выбирает неподходящий момент. Шестой курс. Пустой коридор возле старой галереи, ещё не разрушенной войной и не превращённой в место для пьяных игр. Тео стоит у окна с разбитой губой, потому что его отец решил, что сын слишком медленно учится подчиняться. Драко тогда сам был весь из страха, метки, приказов, Люциуса в Азкабане и матери, которая говорила слишком тихо, когда боялась. Он увидел кровь на губе Тео и сказал какую-то гадость, потому что иначе пришлось бы спросить: кто это сделал? Тео тогда ответил: «Не начинай, Малфой. Ты слишком плохо притворяешься равнодушным, когда тебе страшно». Драко схватил его за мантию почти так же, как сейчас, прижал к стене и хотел ударить. Или не хотел. Он до сих пор не знал. Их лица оказались слишком близко, и Тео посмотрел на него не с вызовом, а с каким-то усталым знанием, будто видел в Драко то, что тот сам пытался спрятать под фамильной жестокостью. Потом Драко поцеловал его. Нет. Не так. Это слово было слишком мягким. Он врезался в его рот, зло, неровно, почти как в драку, и Тео на секунду ответил. Всего на секунду. Достаточно, чтобы потом оба могли годами делать вид, что этого не было. Достаточно, чтобы Драко помнил вкус крови, потому что губа Тео снова раскрылась, и его собственное дыхание, сбившееся не от страха. Достаточно, чтобы потом на следующем ужине Тео смотрел сквозь него, а Драко смеялся слишком громко рядом с Пэнси и думал, что если никто не назвал событие, значит, его можно похоронить. Только похороненное иногда гниёт. А не исчезает. — Ты вспомнил, — сказал Тео тихо. Драко резко оттолкнул его. — Заткнись. — Поздно. — Я сказал, заткнись. — Ты вспоминаешь это только когда ревнуешь? Драко замер. Тео поправил разорванный воротник. Движение было почти обычным, но пальцы у него дрогнули на долю секунды. Драко увидел. И от этого злость стала ещё хуже, потому что Тео тоже был не камнем. Просто умел стоять так, чтобы никто не заметил трещины. — Не льсти себе, — сказал Драко. — Я не о себе. — Тогда о ком? О ней? Тео молчал. — Конечно, о ней. Всё теперь о ней. Грейнджер вошла в комнату, и ты внезапно решил, что умеешь хотеть вслух? — Я ничего не сказал вслух. — Ты никогда не говоришь вслух. Ты просто становишься рядом, и все остальные начинают выглядеть грубыми идиотами. — Ты справляешься без моей помощи. Драко усмехнулся. — Вот он. Настоящий Нотт. Я уже начал скучать. — Нет, ты начал бояться, что настоящего Нотта она видела раньше тебя. Фраза ударила точно. Драко отвернулся, но было поздно. Тео увидел. Конечно, увидел. — Ты не знаешь, что она видела, — сказал Драко. — Знаю достаточно. — Ты был там? В мэноре? Тео замолчал. Это был грязный удар. Драко понял это ещё до того, как договорил. Но остановиться не смог. Слова уже пошли, как кровь из раскрытой раны. — Нет, тебя там не было. Ты не стоял в этой чёртовой гостиной, пока Беллатриса бросала её на пол. Ты не слышал, как она кричала от Круциатуса так, что даже стены, казалось, хотели отвернуться. Ты не видел, как тётя резала ей руку проклятым ножом, медленно, с удовольствием, выводя это слово, будто украшение, и кровь шла по мрамору слишком ярко, слишком много, мать его, слишком много для человека, которого все потом будут называть символом. Ты не стоял рядом и не делал ничего. Комната стала мёртвой. Даже снег за окном будто замедлился. Тео смотрел на него иначе. Без обычной защиты. Без язвительности. И это было почти невыносимо, потому что жалость Драко бы отбросил, а понимание — нет. — Нет, — сказал Тео тихо. — Я не был там. Драко сжал кулаки, и свежая кровь снова выступила на костяшках. — Тогда не говори мне, как не превращать боль в право. — Я не говорил о её боли. — А о чьей? — О твоей. Драко отвернулся. Он хотел снова выпить, но рука болела слишком сильно, а алкоголь на столе вдруг показался жалкой театральной деталью. Он смотрел на бутылку и думал, что всё в его жизни стало либо уликой, либо декорацией: кровь на руке, слухи в коридорах, Гермиона у доски, Тео у стены, его собственная злость, которую все уже научились предсказывать. — Ты не был там, — повторил он, уже тише. — Но ты всегда вёл себя так, будто знаешь, кто я после. Тео подошёл ближе, но не слишком. — Я знал тебя до. Драко резко поднял взгляд. Эта фраза была хуже, чем обвинение. До. До Метки, до войны, до мэнора, до криков, до крови на мраморе, до того, как Драко научился произносить мерзости быстрее, чем кто-то успевал заметить страх. До того поцелуя у окна, который не должен был случиться. До того утра, когда они сделали вид, что ничего не было, потому что проще было стать трусами по отдельности. — Не произноси это так, будто оно что-то спасает, — сказал Драко. — Оно ничего не спасает. — Тогда зачем? — Потому что ты ведёшь себя так, будто ревнуешь только её. Драко усмехнулся. — А что, по-твоему, я ревную ещё и тебя? Какая трогательная версия. Тео не улыбнулся. — Да. Слово было таким спокойным, что Драко сначала даже не понял, как глубоко оно вошло. Потом понял. Он шагнул к Тео снова, но на этот раз не ударил. Просто оказался слишком близко. Между ними было несколько дюймов, может меньше. В комнате пахло огневиски, кровью, мокрым снегом и старой злостью, которая наконец перестала притворяться только дружбой. — Ты охренел, — сказал Драко. — Возможно. — Не повторяй мои фразы. — Они иногда точные. — Ты думаешь, что всё понял. — Нет. Я думаю, что ты не хочешь понимать вообще ничего, потому что тогда придётся признать: Гермиона не создала это. Она просто вошла в комнату, где мы давно оставили труп и решили, что он не пахнет. Драко резко схватил его за воротник снова, но в этот раз Тео не позволил прижать себя к стене. Он шагнул навстречу. Их тела столкнулись не как в драке — слишком прямо, слишком осознанно. Драко почувствовал тепло Тео через ткань, напряжение его плеч, кровь на собственных пальцах, которая теперь пачкала чужую рубашку ещё сильнее. — Ты всегда был самодовольным ублюдком, — прошептал Драко. — А ты всегда предпочитал оскорбления признаниям. — Признаниям? — Да. — Хочешь признание, Нотт? Тео смотрел на него тёмными глазами, и в этом взгляде было столько старого, что Драко почти захотел действительно ударить, потому что удар хотя бы вернул бы всё в понятную форму. — Скажи, — произнёс Тео. Драко поцеловал его. Коротко. Зло. Почти неправильно. Это не было нежностью и не стало примирением. Поцелуй вышел как сорванный удар, только хуже, потому что Тео на этот раз ответил не на секунду. Он не поддался сразу, не растворился, не сделал это красивым; он просто перестал сопротивляться ровно настолько, чтобы Драко понял: ответ есть. Живой. Настоящий. Никуда не исчезнувший за годы молчания. Драко сжал его воротник сильнее. Тео перехватил его запястье, но не оттолкнул. Их дыхание смешалось, жёсткое, неровное, почти болезненное. На губах Драко был вкус огневиски, на губах Тео — кровь, потому что, кажется, Драко задел старую трещину или прикусил слишком резко. И этот вкус вернул шестой курс так полно, что Драко отшатнулся первым. Он оттолкнул Тео, будто тот был виноват в том, что ответил. Тео остался на месте. Губа у него была рассечена. Совсем чуть-чуть. На нижней губе темнела кровь. Драко смотрел на неё слишком долго. — Доволен? — спросил он хрипло. Тео провёл большим пальцем по губе, посмотрел на кровь. — Нет. — Прекрасно. Хоть что-то новое. — Драко. — Не надо. — Это не о Гермионе. — Да пошёл ты. — Не полностью о ней. Драко отошёл к окну и опёрся ладонью о каменный подоконник. Холод вошёл в кожу почти сразу. Он хотел сказать что-то мерзкое. Что-нибудь достаточно грязное, чтобы вернуть Тео на расстояние. Что-нибудь про то, что Нотт всегда хотел чужое, но не умел признать своё. Что Гермиона выбрала его только потому, что устала от боли громче. Что тихие люди опаснее, потому что их мерзость выглядит почти добродетелью. Но ничего из этого не вышло. Потому что Тео был прав. Не полностью. Именно поэтому невыносимо. Драко ревновал Гермиону к Тео. Конечно. Ревновал её ночь, её выбор, её право уйти туда, где Драко не мог быть ни свидетелем, ни причиной, ни спасителем. Ревновал её способность хотеть Тео не через кровь и не через нападение, а через ясность, которую сам Драко дать не умел. Но он ревновал и Тео. К Гермионе. К тому, что Тео смотрел на неё так, как когда-то смотрел на него у окна — слишком точно, слишком близко, будто видел за фамилией живую часть и не спешил её добить. К тому, что Тео мог быть рядом с ней без зрелища, а с Драко когда-то не смог. Или не захотел. Или Драко сам всё сломал раньше, чем получил шанс узнать. — Почему тогда? — спросил Драко. Тео не сразу понял. Или сделал вид. — Когда? — Не строй из себя идиота, тебе не идёт. Пауза стала длиннее. Тео подошёл к столу, взял салфетку и прижал к рассечённой губе. Движение было спокойным, но не настолько безупречным, как обычно. — Потому что мы были трусами, — сказал он. Драко усмехнулся. — Мы? — Да. Удобное местоимение, когда оба виноваты. — Я не был трусом. Тео посмотрел на него. — Ты тогда на следующий день поцеловал Асторию на глазах у половины гостиной, хотя до этого едва с ней говорил. Драко застыл. Он забыл. Нет, не забыл. Просто положил эту деталь так глубоко, что она стала частью мусора, который не разбирают, чтобы не воняло. — Ты видел? — Разумеется. — И ничего не сказал. — Что именно я должен был сказать? «Малфой, ты отвратительно целуешь девушек, когда пытаешься доказать, что не хотел меня»? Драко почти рассмеялся. Почти. Смех застрял в горле, потому что в этой фразе было слишком много мёртвой юности. Слишком много того, что могло бы стать чем-то другим, если бы вокруг не было меток, отцов, войны, крови, чистокровного бреда и их собственной гордости, глупой, как тупой нож. — Ты мог остановить меня, — сказал он. Тео медленно опустил салфетку. — Ты мог попросить. — Я Малфой. — Именно. — Это должно объяснить. — Это объясняет. Не оправдывает. Драко закрыл глаза на секунду. Слова Гермионы вернулись почти тем же ритмом: не оправдывает, но объясняет. Он ненавидел, когда разные люди начинали звучать как части одного приговора. — Ты ушёл, — сказал он. — Ты оттолкнул. — Ты позволил. — А ты хотел, чтобы я боролся за то, что ты тут же назвал бы ошибкой? Драко повернулся к нему. — Да. Ответ вышел прежде, чем он успел защититься. Тео замолчал. И вот теперь Драко действительно захотел провалиться сквозь каменный пол. Потому что признание получилось не красивым и не сильным. Детским. Жалким. Злым. Как будто под всеми слоями Малфоя, бывшего Пожирателя, любовника Гермионы Грейнджер, объекта школьной ненависти и участника грёбаного репутационного скандала всё ещё сидел шестнадцатилетний мальчик, который хотел, чтобы кто-то один раз не позволил ему сбежать в собственную мерзость. Тео не подошёл ближе. За это Драко был ему благодарен. И ненавидел его. — Я не знал, — сказал Тео наконец. — Чего? — Что ты хотел, чтобы тебя остановили. — Удобно. — Да. Драко посмотрел на него с раздражением. — Ты мог бы хотя бы поспорить. — Мог бы. Но тогда ты назвал бы меня лжецом, и мы потратили бы ещё десять минут. — Ты невыносим. — Это уже звучало сегодня. — Значит, день честнее, чем казался. Тео сел на край стола, не спрашивая разрешения. Драко хотел сказать ему убрать свою тощую задницу с мебели, но сил на обычную язвительность почему-то стало меньше. — Что было с ней? — спросил он тихо. Тео посмотрел на него. — Нет. — Я не спрашиваю подробностей. — Ты именно их и хочешь. — Я хочу знать, что ты сделал. — Спросишь у неё. — Она не ответит. — Тогда это будет её выбор. Драко выругался себе под нос. — Ты наслаждаешься этим? Своей правильностью? — Нет. Она неудобная. — Зато отлично выглядит со стороны. — Со стороны сегодня всё выглядит грязно. Это было верно. Драко снова посмотрел на стол, на пергамент, который Тео принёс. Маленькая копия вопроса лежала на дереве, почти невинная, если забыть, что именно такие невинные вещи ломают людей лучше проклятий. На большом листе у доски вопрос был публичным. На этом клочке — интимным. Его можно было подложить в книгу, сунуть в карман, оставить на подушке. Слух стал переносным. Почти домашним. — Кто это делает? — спросил Драко. — Кто-то достаточно близкий к Восточному крылу. — Очевидно. — Кто-то, кто знает маршруты после полуночи. — Уже лучше. — Кто-то, кто понимает, как ты реагируешь. Драко поднял взгляд. — Что? Тео взял пергамент двумя пальцами. — Записка была рассчитана не только на Гермиону. На тебя тоже. Возможно, на меня. Но сильнее всего — на твою импульсивность. Ты должен был сорвать лист, запустить копии, устроить сцену и подтвердить всё, что они уже хотят о тебе думать. Драко молчал. — Ты почти сделал это, — добавил Тео. — Спасибо, что напомнил. — Это не упрёк. — А что? — Факт. — Твои факты обычно звучат как упрёк. — Твои реакции обычно подтверждают гипотезы. Драко устало провёл чистой рукой по лицу. — Я не могу просто стоять. — Знаю. — Не знаешь. — Знаю. — Нет, Нотт. Ты умеешь стоять. Это твой талант. Стоять, молчать, смотреть, пока остальные расшибают головы о стены, а потом говорить: «Я предполагал». Я не такой. — Я заметил. Стена тоже. Драко едва не бросил в него бокалом, но Тео продолжил раньше. — Я не предлагаю тебе стоять. Я предлагаю тебе перестать быть самым удобным оружием в комнате. Эта фраза была неприятно точной. Драко посмотрел на свою разбитую руку. Удобное оружие. Его всю жизнь учили быть именно этим: фамильным лезвием, чужим наследником, чьим-то доказательством чистоты, чьим-то будущим, чьей-то угрозой. Потом война закончилась, и он думал, что стал бесполезным обломком. Оказалось, нет. Теперь его ярость тоже можно использовать. Достаточно подбросить вопрос, произнести имя Гермионы, поставить рядом Тео — и Драко сам сделает всё остальное. — Ты думаешь, автор смотрел сегодня? — спросил он. — Да. — В толпе? — Возможно. — Или через копии? — Возможно. Драко усмехнулся. — Великолепное расследование. — Я не Гермиона. Я не обязан превращать неопределённость в таблицу за первые двадцать минут. Имя опять встало между ними. Уже не как оправдание. Как центр тяжести. Драко взял пергамент со стола, но не голой рукой — салфеткой, которую Тео бросил рядом. На нижнем крае, как говорила Гермиона, тонкая линия букв почти не двигалась: копирующие чары, остаточные, ослабленные. Драко смотрел на вопрос и вдруг почувствовал не ревность, а что-то гораздо хуже — страх, трезвый, холодный, почти взрослый. Дверь 3В. После полуночи. Если шантажист знает об этой двери, он может знать и о других. О комнате Драко. О комнате без портретов. О том, как Гермиона вышла одна. О том, как Тео остался. О том, как Драко утром едва не проклял Маклаггена. О том, что Пэнси предупреждает, Блейз наблюдает, Невилл защищает, Лаванда предлагает алиби. Любая человеческая реакция становилась ниткой, за которую можно тянуть. — Он будет бить дальше, — сказал Драко. — Да. — По ней. — По всем. — Не делай вид, что это равномерно. Её будут пачкать иначе. Тео не стал спорить. Это было почти облегчением. — Да, — сказал он. — Её будут пачкать иначе. Драко медленно выдохнул. — И что, по-твоему, мне делать? Тео посмотрел на него внимательно. — Сначала обработать руку. — Нотт. — Ты хочешь стратегию от человека, которому минуту назад разбил губу? — Я не разбил. — Почти. Это, кажется, ваш семейный стиль: не довести до катастрофы и требовать зачесть милосердие. Драко посмотрел на него с неожиданной усталой злостью. — Ты тоже умеешь делать больно. — Знаю. — Нет, ты гордишься этим. Тео помолчал. — Иногда. Ответ был честным. Слишком. Драко ожидал привычной защиты, но Тео вдруг выглядел так, будто ему тоже надоело изображать человека, который всегда выбирает правильную меру жестокости. — Я умею делать больно словами, — сказал Тео. — Ты — действиями. Это не делает меня лучше. — Но делает тише. — Да. — А тишину проще принять за чистоту. Тео кивнул. — Именно. И вот это стало новым. Драко привык к тому, что Тео не оправдывается. Но признание без попытки выглядеть выше — это было нечто другое. Почти раздражающе взрослое. Почти опасное. — Ты был с ней честен? — спросил Драко. Тео посмотрел в сторону окна. — Вчера? — Не уходи. — Не полностью. Драко ощутил, как внутри опять натянулось. — Что это значит? — Это значит, что я не лгал. — Хуже. Ты молчал. Тео перевёл на него взгляд. И в этот момент Драко сам услышал, что сказал. Молчал. Слово легло между ними сразу в несколько слоёв: Малфой-мэнор, Беллатриса, кровь на руке Гермионы; шестой курс, поцелуй у окна, Астория, молчание за ужином; вчерашняя ночь, комната без портретов, Тео не провожает её, потому что она попросила; сегодняшняя доска, вопрос, копии, толпа. Все они молчали. Просто по-разному. — Да, — сказал Тео. — Я молчал. — О чём? — Пока не о том, что касается тебя. — Это должно меня успокоить? — Нет. — Гермиону касается? Тео не ответил сразу. И этим ответил. Драко почувствовал, как злость возвращается, но теперь она была уже не той. Не ревность. Не старая грязь между ними. Что-то ближе к предчувствию. — Нотт. — Не сейчас. — Что ты сделал? — Пока ничего. — Самая подозрительная фраза из возможных. — Я пытаюсь понять, кто за этим стоит, прежде чем кто-то ещё решит броситься на стену лицом. — Ты уже что-то знаешь. Тео спрыгнул со стола. — Я знаю, что копирующие чары похожи на те, которыми пользовались не в школе. Они слишком чисто прячут источник. Ученик мог повторить, но не придумать с нуля. — Откуда ты знаешь? Тео посмотрел на дверь. — От отца. Комната будто стала холоднее. Драко не любил говорить об отцах. Ни о своём, ни о чужих. Отцы их поколения были особым видом проклятия: живые или мёртвые, сидящие в Азкабане или оставшиеся дома, они всё равно продолжали дышать через сыновей. Люциус оставил Драко фамилию, страх и привычку к высокомерию как к броне. Нотт-старший, насколько Драко помнил, оставил Тео умение исчезать до того, как удар придётся в лицо. — Твой отец использовал такие чары? — спросил Драко. — Похожие. — Для чего? Тео задержал взгляд на своей крови, оставшейся на салфетке. — Для списков. Это слово ещё не значило того, что будет значить позже. Пока оно просто упало. Но Драко почувствовал, как в нём что-то напряглось. — Каких списков? — Тех, которые лучше не существовали бы. — Нотт. — Я сказал: не сейчас. — Ты пришёл в мою комнату, довёл меня до того, что мы снова… — Драко оборвал фразу, потому что назвать поцелуй значило сделать его настоящим. — А теперь говоришь «не сейчас»? Тео подошёл к двери. — Да. Драко в два шага оказался перед ним. — Нет. — Отойди. — Скажи, что знаешь. — Я знаю недостаточно. — Но больше, чем она. Тео посмотрел на него. — Пока да. Драко тихо выругался. — Ты серьёзно? После всего, что сегодня было, ты собираешься опять молчать? — Я собираюсь не бросить ей в руки полуправду, которая может привести не туда. — Ты собираешься решить за неё, что ей знать. Тео замер. Вот теперь попало. Драко увидел это так ясно, что почти пожалел. Почти. — Забавно, — сказал он. — Не так ли? Ты читаешь мне лекцию о том, что я превращаю боль в право, а сам уже стоишь на пороге того же самого. Только красивее. Тише. Умнее. Как обычно. Тео медленно выдохнул. — Возможно. — О, да ты сегодня щедр на признания. — Не привыкай. — Не собираюсь. Они тебе не идут. Тео открыл дверь, но не вышел. За дверью коридор был пуст. Слишком пуст для Восточного крыла, где после новой записки люди должны были торчать у каждой щели. Драко это заметил одновременно с ним. На полу, чуть в стороне от порога, лежал клочок пергамента. Не тот, который Тео принёс. Новый. Очень маленький. Сложенный вдвое. Драко медленно наклонился, но Тео схватил его за плечо. — Не руками. — Я уже понял, спасибо. Драко достал палочку и развернул пергамент заклинанием. Лист поднялся в воздух, раскрылся и повис между ними. Там было всего три слова. НЕ ТОЛЬКО 3В. Драко почувствовал, как кровь в теле стала холодной. Тео стоял рядом, и впервые за весь вечер его лицо действительно изменилось. Не сильно. Но достаточно. Исчезла отстранённость. Осталась голая, мгновенная оценка угрозы. Драко посмотрел на него. — Это было у моей двери. — Да. — Пока мы были внутри. — Да. — Значит, кто-то… — Слышал или знал, что я здесь. Драко медленно поднял взгляд по пустому коридору. Где-то далеко капала вода. За окном скрипнула ставня. Восточное крыло молчало так, как молчат люди, притворяющиеся сном. Драко почти рассмеялся, но не смог. Потому что старая грязь между ним и Тео вдруг перестала быть только прошлым, ревностью и неуместным поцелуем. Она стала материалом. Точно таким же, как Гермиона. Точно таким же, как дверь 3В. Точно таким же, как кровь, молчание и всё, что они слишком долго считали спрятанным. Тео забрал пергамент в воздухе заклинанием, не касаясь. — Теперь понятно, — сказал он. — Что? — Автор не просто смотрит на Гермиону. Драко сжал разбитую руку, и боль помогла не сорваться. — Он смотрит на нас всех. Тео повернулся к нему. Несколько секунд они молчали. Между ними всё ещё была кровь на воротнике, вкус сорванного поцелуя, шестой курс, Гермиона, доска, дверь 3В и новый клочок пергамента, который делал их обоих не свидетелями, а частью чужой схемы. Драко хотел сказать: мы должны ей рассказать. Тео, кажется, понял это до того, как слова появились. — Пока нет, — сказал он. Драко усмехнулся очень тихо. — Ты всё-таки идиот. — Возможно. — Она возненавидит тебя за это. — Вероятно. — И ты всё равно промолчишь? Тео посмотрел на пергамент. — До утра. — Почему? — Потому что ночью люди делают худшие выводы из неполных фактов. Драко шагнул ближе. — А утром? Тео поднял на него глаза. — Утром я скажу ей то, что смогу доказать. Драко хотел возразить, но вдруг понял, что злится не только на Тео. На себя тоже. Потому что часть его, самая плохая и самая честная, почувствовала облегчение: до утра Гермиона не узнает, что новая записка была уже не только про неё. Не узнает, что их с Тео старая, задавленная, почти похороненная грязь тоже начала подниматься из-под снега. Не посмотрит на них обоих так, будто они снова что-то спрятали у неё за спиной. И именно это облегчение было первым настоящим предательством. Тео спрятал пергамент в защитный конверт. Драко смотрел на него и понимал, что впереди будет хуже. Не потому, что шантажист стал умнее. А потому, что они сами уже начали помогать ему молчанием. Тео подошёл к двери, остановился на пороге и, не оборачиваясь, сказал: — Ты злишься не потому, что она меня хочет. Драко поднял голову. Голос Тео был тихим, но в нём больше не было ни защиты, ни насмешки, ни привычной отстранённости. Только старая правда, слишком долго пролежавшая под слоем пепла, снега и чужой крови. — Ты злишься, потому что я тоже.