Часть 1

Под ногами шелестел гравий. Он рассыпался в стороны со слегка припорошенных снегом дорожек, оседал на оградах и памятниках. Порой встречались нагробия, сплошь усыпанные мелкими камушками — будто кто-то старательно закидывал их на плиты, чтобы вездесущему мху не было одиноко. Тристан не поднимал взгляда от дороги. Он не знал маршрута наизусть, но и внимательно следить за табличками было выше его сил. Указательные столбы видно и так, не нужно для этого читать очередное имя и очередные две даты. Могила, к которой он шел, не успела зарасти мхом. Как и многие другие рядом с ней. И даже, увы, не потому, что скорбящие родственники готовы много платить за содержание их покойников. Просто на дворе всего-то начало марта. Трису казалось, что прошло совсем немного времени. Ерунда, каких-то пара дней. Он успел затянуть раны, — хотя и сейчас на предплечье под курткой красовалась повязка, — немного помочь Нике устроиться на новой должности, отшучиваться на любые вопросы и даже пару раз поспать. Прошло две недели. Целых четырнадцать дней. И тринадцать — с того момента, как тяжелый памятник закрыл собой небольшой холм. Еще двадцать семь. Целая жизнь, на самом-то деле. За двадцать семь дней может рухнуть все, уж Трис знал это, как никто. Жаль только, не появиться что-то новое. На базе он старался быть громче, словно звук его смеха отгонял призраков прошлого — пустые коридоры, идеально застеленные койки, безмолвные ангары. И остальные тянулись за его ухмылкой, как за последним, что оставалось надежным в этом чертовом мире. Прятали слезы в подушки, поднимали глаза к небу и пускали горящие бумажные авионы — а потом искали в себе силы жить дальше, цепляясь за тех, кто остался в живых. Когда прощались с ней, Трис не пришел. Вставал с кровати, смотрел в зеркало на себя, заросшего, колючего, жалкого предателя, и падал вновь. В конце концов, она не была бы рада. Он не имел права приходить. Ради сестры. Да и она — она его ненавидела. Трис на следующее утро не встречался ни с кем глазами. Уходил от вопросов, словно ничего не случилось. Ведь правда — ничего. Вот если бы он пришел… Может быть, она бы не поняла — с того света. И тот хрупкий баланс, что они нашли в последние — о небо, какое страшное слово, — месяцы, разлетелся бы на осколки. Может быть, разлетелась бы картина, которую Трис выстраивал так долго и тщательно. Ради памяти Триссы жить, смеяться всем назло, выходить победителем вновь и вновь — и ненавидеть ту, с которой просыпался самым счастливым на свете человеком. Может быть, он бы вдруг позволил боли стереть улыбку с его лица. Спирали жизни — сделать еще один оборот, вернуться к самому страшному дню в его жизни. Только Трис теперь старше, прибавилось шрамов и на теле, и на душе — одиночество помечало его своим даром. Может быть — но никто уже не проверит, что было бы на самом деле. Точно так же, как Трис уже не узнает, каково было бы сделать первый шаг. Небо, какие они идиоты. Он ведь боялся даже в мыслях назвать ее по имени. Когда Трис сумел в ту ночь заснуть на пару часов, почти на рассвете, ему приснилась Трисса. Сестра стояла около обломков авиона, утопая сапогами в луже крови, и протягивала руку авионере, которая пыталась выбраться из груды измятого металла. Сердце колотилось в горле, и Трис пытался заставить себя сделать шаг, увидеть… Что? Подтверждение малодушным мыслям, что пострадавшая — не та, о ком он думает? Только реальность была хуже сна. Он оставил механикерам авион, чтобы те попытались залатать эту посудину хотя бы на еще один вылет. А сам нетерпеливо переминался с ноги на ногу, наблюдая за разрывающимся от пуль и грохота небом. Вот Ника уходит в крутое пике, спасаясь от трех авиолетов. Рия азартно гонится за подбитым врагом, не видя… Нет, все-таки видя смертника. Трис сжал кулаки, впился ногтями в ладони. Еще несколько минут, и он снова будет с ними. Внезапный грохот на взлетной полосе заставил его стремительно обернуться — атака? Но нет, лишь подбитый авион с трудом рухнул на подкашивающиеся шасси. Его развернуло поперек полосы, будто выбившегося из сил, умирающего хищника. Слишком знакомый, даже со сбившейся с крыльев краской, с разбитым вдребезги стеклом и вмятиной на носу. Трис бежал, не разбирая дороги, через все летное поле. Горло сдавило, он едва мог глотнуть воздуха, обжигавшего легкие. Почему так медленно, черт побери?! Так медленно приближалась фигурка, откинувшаяся на кресло — в голубой летной форме, всегда так шедшей ее чудесным глазам. Нет, это всего лишь обморок. Усталость, перенапряжение, может, сотрясение… Полежит в постели пару дней и снова будет командовать всеми. Снова будет прежней. Трис успел как раз к моменту, когда медики вытащили ее из переломанного, превратившегося в месиво металла авиона. Она дышала — судорожно хватала ртом воздух. И все равно упрямо смотрела на небо, будто собиралась вернуться туда — в свою родную стихию. Если не опускать взгляд ниже ее лица, могло показаться, что ничего страшного. Лишь дежурная царапина. Лишь временные трудности… Небо, сколько крови. Кровь текла сквозь пальцы медбрата, пока тот пытался зажать рану. Попадала на его костюм, капала на асфальт, пропитала кровью форму. Расстегнули ремень, затянули поспешно на плече — небеса, это не все?.. Кровь стекала по рукаву, пачкая эмблему — все еще Танго. Все еще ее дом. Трис остановился у края полосы. Не стоило мешать врачам делать свою работу. Надо выбросить все из головы, идти к авиону, готовиться — совсем скоро уже взлет. Почему только вместо этого отчаянно хотелось врезать медбрату, который причинял ей боль хищной хваткой за предплечье?.. Кровь была везде — окропила даже небосвод. Только лицо ее было бледное, как свежий снег. Губы посинели — нет, на этом лице достаточно одних голубых глаз… И все равно она находила в себе силы не провалиться в такую манящую дрему, за которой уже ничего не будет. Взгляд ее вдруг оказался у Триса — взгляд угасающий, тревожно скачущий по лицу. Самый худший укор на свете — потому что она доверяла ему эти секунды. За которыми стояли боль, кровь и слишком много отчаяния. Она вдруг улыбнулась — незаметно, уголками губ. Не движение — намек. Сквозь пелену, которая звала ее сдаться — утечь, будто кровь. Трис знал это чувство, когда липкий страх вдоль позвоночника перетекает в безразличие. Мир становится густым, как патока, и так манит спасительная темнота. «Пожалуйста, только держись». Мысль яркая, внезапная, словно не его, а посланная свыше. «Просто дыши. Не вздумай спать». Бледные пальцы вдруг вздрогнули, и она с трудом приложила ребро ладони к груди. Голубые глаза смотрели на Триса, и он не мог, не хотел, не имел права видеть то, что плескалось в глубине. Она закрыла глаза, будто у часового механизма кончился завод. Медики закричали на своем птичьем языке — что-то про большую кровопотерю, переломы ребер… Да разве это имело значение? Только эта обмякшая фигурка и ладонь, бессильно соскользнувшая с груди. Небо. Трис судорожно втянул воздух и осознал — он все это время не дышал. Осколки его камня светились так яростно, словно готовы были расплавить металл вокруг, поднять его в небо без этажерки крыльев. И все-таки — падая на очередной хвост, Трис видел вместо горящих обломков авиолетов капли бордовой крови на растрескавшемся асфальте. Он пытался привести себя в чувство. Вспоминал гроб, лежавший в земле, и казавшееся незнакомым лицо сестры. Но вместо гнева, поднимавшегося к горлу горячей волной, он раз за разом чувствовал лишь желание хоть как-то, хоть на мгновение забрать у нее боль. Получилось ведь в чем-то. Она так и не открыла больше глаз. Не увидела победы, гордо развевающийся флаг, реющие над Сирионом — ее Сирионом, — авионы. Больше ей не было больно — и Трис после никогда ее не видел. Объяснял себе старой обидой, местью — око за око. Только глупое сердце разрывалось, как в тот роковой день. Только Трис не хотел ее видеть — потому что боялся оставить в памяти неживую, навеки заснувшую маску. Он запомнил ее яростной, сражающейся, никогда не отступавшей ни на шаг — ледяной королевой с прожигающими насквозь глазами. Его королевой. Трис остановился, выныривая из череды воспоминаний. Осколки в чехле оттягивали на себя внимание, барабанили знакомым теплом по сознанию, словно пытались помочь. Он заставил себя усмехнуться. На этом памятнике она была как живая — слишком. Слишком ее поворот головы, слишком похожий обвиняющий взгляд, жесткие черты. А на плите не было цветов, которые цинично радовались яркими красками, лежа на других надписях. Ей даже сейчас холодно. Трис медленно опустился на одно колено. И пусть везде грязь — наплевать. Только три строчки, знакомое имя на уровне глаз имело значение. Анелия эр Мада. Дата рождения. Дата смерти. Слишком ужасающая дата. Голос Триса казался ему слишком громким, разносившимся по кладбищу, мешавшим мертвецам вокруг. Но то был лишь срывающийся шепот, прерываемый длинными, прерывистыми вздохами. — Ну же. Скажи, что я мудак. Скажи, что я ни к чему не отношусь серьезно. Можешь ударить. Можешь запретить к тебе приближаться. Что угодно делай. — Он перевел дух, сжимая в руках букет. — Только пожалуйста. Останься со мной. Небо, почему он всегда откладывал на потом? Почему он не давал себе на секунду задуматься, что его задевало, как она устало терла виски после бессонной ночи. Запрещал себе думать о ней. Выкинул альбомы с фотографиями, не упоминал ее в семейных разговорах. Только почему сейчас так хотелось выть? Глупое сердце. — Я такой идиот, — он наклонил голову, чтобы пряди волос скрыли глаза от холодного укора памятника. И его — от всего мира. — Я все еще во что-то верю… Алые как кровь гвоздики легли прямо к ее ногам — и снова капли на асфальте. И снова Трис не мог уже ничего сделать. — Пусть небо будет тебе крыльями, — прошептал он. — И когда-нибудь… Когда-нибудь мы встретимся, Нелли. Я обещаю. Нет, у него было еще дело. Сунуть пару монет сторожихе, пожилой женщине, не рисковавшей даже смотреть на него. — Подруга? — она торопливо спрятала деньги, словно боялась, что он отнимет обратно. Трис покачал головой, глядя невидящим взглядом на резную ограду кладбища Павших звезд. — Невеста.