Глава 7: Кто такая Майя

Г Л А В А   7

Кто такая Майя

❦

Мы шли, и поле менялось.       Незабудки становились ниже, мельче, моложе — будто и они теперь отступали назад во времени, к началу. Воздух стал другой. В нём наконец-то появился звук: далёкий, тонкий, на самом краю слышимости — детский смех. Не чей-то конкретный. Просто смех, какой стоит над двором летним днём, когда тебе восемь и каникулы только начались.       — Майя, — сказал я. — Тогда, в самом начале, ты сказала, что пришла за мной, потому что обещала. А я не помню никакого обещания. Я честно перерыл всё, что у меня есть. Не помню.       — Знаю, что не помнишь. — Она шла рядом, глядя под ноги. — Сейчас дойдём, и я покажу. Но сперва я расскажу тебе, как это вообще устроено. Про проводников. Ты ведь так и не спросил — а зря, это важный вопрос.       — Я думал, проводник — это просто… ну, кто-то. Кого назначают.       — Почти. — Она усмехнулась. — Каждой душе, которая приходит в своё поле, даётся проводник. Без проводника тут не пройти — заплутаешь в собственных дверях и останешься стоять. И проводник всегда приходит с лицом. С чьим-то определённым лицом. — Она наконец посмотрела на меня. — И лицо это не случайное, дурашка. Поле выбирает его само. Оно ищет в человеке того, кого он любил сильнее всех — и недолюбил больше всех. Того, с кем осталось больше всего недосказанного. Потому что вести через всю твою жизнь может только тот, к кому ты пойдёшь не раздумывая. А не раздумывая идут только туда, где осталась незакрытая любовь.       Я шёл и переваривал это.       И постепенно до меня доходило — холодно, нехорошо доходило.       — Тогда… — сказал я медленно. — Тогда ты не Майя. Поле просто взяло её лицо. Потому что она — та, кого я недолюбил больше всех. Ты — не она. Ты вроде… вроде моего стыда. Моей вины. В её платье.       Я остановился. Мне стало по-настоящему пусто. Пустее, чем было даже у белой двери.       Майя тоже остановилась. И не бросилась меня разубеждать — она вообще никогда не бросалась.       — Ты сейчас говоришь правду, — сказала она спокойно. — Поле правда взяло это лицо. Правда поэтому — потому что ты меня недолюбил, и недосказал, и сорок лет держал в комнате со стеной. Всё так. Если бы дело было только в этом — ты был бы прав, и я была бы просто твоей виной, которая надела горошек.       — А оно не только в этом?       — Нет. — Она улыбнулась — тихо, от левого уголка. — Скажи мне, дурашка. Ты помнишь, как мы с тобой познакомились?       — Конечно. — Это я помнил хорошо. — Мне было девятнадцать. Двор у общежития, ты вешала бельё, и верёвка оборвалась, и я…       — Нет, — мягко перебила она. — Это ты помнишь, как мы встретились во второй раз. А в первый — тебе было восемь.       Я открыл рот. И ничего не сказал.       — Вот мы и пришли, — сказала Майя.       Я и не заметил, как поле кончилось.       Незабудки расступились, и перед нами лежал — двор. Обыкновенный двор: четыре дома вокруг, тополь, песочница, выбитый кусок асфальта, на котором кто-то мелом расчертил классики. Стоял летний день. И было не тихо — двор был полон звуком, тем самым, потерянным: где-то скакалка, где-то мяч, где-то ругаются и тут же мирятся.       У тополя стояли двое детей.       Мальчишка лет восьми, нескладный, с ободранной коленкой. И девочка — того же роста, с торчащими косичками, очень серьёзная.       Я узнал мальчишку. Это было трудно — между нами лежала целая жизнь, — но я его узнал. Это был я.       — Я тебя не помню отсюда, — прошептал я.       — Восьмилетних себя никто не помнит, — сказала Майя. — Слушай. Это важно.       И я стал слушать.       Дети у тополя были заняты делом — серьёзным, как все детские дела. Девочка что-то говорила, мальчишка хмуро кивал. Потом они поплевали на ладони — основательно, по-честному — и сцепили руки.       — Клянёмся, — сказала девочка. — Кто умрёт первым, тот другого ждёт. И никуда без него не уходит. Ждёт сколько надо и приходит за ним. Чтоб не страшно.       — Клянёмся, — сказал мальчишка.       И они потрясли сцепленными руками — раз, два, три, — как трясут, скрепляя самое нерушимое, что есть на свете.       Я стоял и смотрел, и у меня внутри всё плыло.       — Мы были детьми, — сказал я. — Это была глупая детская клятва. Их сто раз на дню дают и тут же забывают.       — Ты забыл, — согласилась Майя. — Ты забыл сразу же, к вечеру, как забывают всё в восемь лет. А потом мы выросли, и переехали, и потеряли друг друга на одиннадцать лет, и встретились снова у того общежития с оборванной верёвкой — и ты не узнал меня, и я тебе не сказала. — Она смотрела на двух детей у тополя. — А я не забыла, дурашка. Я держала это в себе всю свою короткую жизнь. И когда пришёл мой черёд уходить — там, где каждому показывают его поле, — меня спросили, как и всех: остаться в своём мире или подождать. — Она помолчала. — Я ответила, что подожду. У меня клятва.       Я не мог говорить.       — Так что да, — тихо сказала Майя. — Поле искало для тебя лицо. Того, кого ты любил и недолюбил. Оно пошло искать — и не пришлось искать далеко. Я уже стояла у входа в твоё поле. Стояла и ждала. Сорок лет. Не как образ, не как твоя вина в платье — а как девчонка, которая в восемь лет поплевала на ладонь и дала слово.       — Сорок лет, — сказал я. Голос не слушался.       — Для меня — не сорок. Тут время не считается, ты сам видел. Для меня это было — будто я отвернулась на минутку. — Она улыбнулась. — «Эй, дурашка, ты идёшь?» Помнишь, первое, что я тебе сказала в поле? Это не я придумала красивую фразу. Это просто я наконец-то тебя дождалась — и позвала. Как обещала у тополя.       Я смотрел на неё. На мёртвую девушку, которая не была ни моей виной, ни моим стыдом, ни картинкой, склеенной полем из моей памяти. Которая была — она. Та самая. Сдержавшая слово, данное в восемь лет нескладным мальчишкой с ободранной коленкой.       — Я хочу тебе кое-что сказать, — выговорил я. — Сорок лет хотел. И всё запирал в комнату.       — Я знаю, что ты хочешь сказать, — мягко сказала Майя. — Но скажешь не здесь. Скажешь там, где это будет иметь вес.       Она повернулась.       Двор за её спиной кончался — а за двором уже не было ни поля, ни дверей, ни прошлого. Там начинался пологий подъём, холм, и на холме что-то белело — мягко, спокойно, как белеет рассвет, когда уже ясно, что это рассвет, а не обман глаз.       А над холмом, в небе, горел мой огонь.       Он больше не был далёкой искрой. Он стал светом — настоящим, тёплым, в полнеба, — и чернота отступала от него во все стороны, и края неба уже розовели.       — Одна дверь осталась, — сказала Майя. — Последняя. Самая первая. И за ней, дурашка, будет не воспоминание. За ней будет выбор. Идём — расскажу по дороге.       И мы пошли вверх, к холму, к свету.

* * *