Часть 20

Две недели пролетели как один затяжной круг на симуляторе. Паддок Сильверстоуна встретил их классической английской погодой — свинцовое небо, пронизывающий ветер и мелкая изморозь, которая мгновенно превращала асфальт в каток. На четверничных пресс-конференциях они сидели через одного. Шарль, застегнутый на все пуговицы в свое красное поло Скудерии, хладнокровно рассуждал о новинках аэродинамики, хотя краем глаза ловил, как Макс лениво крутит на пальце кольцо от ключей, не сводя с него тяжелого, обещающего взгляда. ​Едва журналисты выключили диктофоны, Макс незаметно кинул на колени Шарлю связку ключей. Номер его частного коттеджа, арендованного на уик-энд прямо у черты автодрома. ​Шарль зашел туда сразу после вечернего брифинга. В гостиной горел камин, отбрасывая длинные янтарные тени на кожаные диваны. Стоило двери захлопнуться, как из темноты коридора выросла массивная фигура Макса. Без лишних слов, без единого звука Ферстаппен толкнул Шарля на широкий кожаный диван, сбивая с него спесь и остатки дневного самоконтроля. ​— Два уик-энда без тебя — это чертов ад, Леклер, — прорычал Макс, наваливаясь сверху и жестко фиксируя ладонями бедра Шарля, разводя их в стороны. ​Поцелуй вышел голодным, глубоким до тошноты, со вкусом мятной жвачки и дорогого парфюма. Шарль рвано выдохнул, выгибаясь навстречу и отчаянно цепляясь пальцами за воротник толстовки Макса. Сильверстоун всегда требовал максимальной прижимной силы, и сейчас Макс вдавливал его в подушки дивана с такой мощью, что у Шарля поплыло перед глазами. Одежда полетела на ковер за секунды. Без малейшего намека на нежность, ведомый лишь накопившейся за две недели жаждой, Макс вошел в него единым, сокрушительным толчком. ​Шарль дико, рвано вскрикнул, выгибаясь дугой, его пальцы судорожно впились в жесткую кожу дивана. Ритм, который задал Макс, был безумным — быстрые, глубокие, вышибающие дух толчки, от которых каминные блики на потолке закружились в безумном вихре. Шарль задыхался, его стоны срывались на хриплый плач, а Макс лишь сильнее сжимал его талию, оставляя новые багровые отметины. Это была чистая, концентрированная страсть, где не было места мыслям о чемпионате — только два тела, сгорающие в раскаленном британском тумане под треск горящих поленья.