Глава 39. Следы

След — это не только то, что осталось. Иногда следом становится слишком чистое место, слишком ровная память, слишком тихая комната. Опытный маг ищет не пятно. Он ищет причину, по которой пятна нет.

Из учебных пометок к разделу «Сокрытие и восстановление ментального контура»

Гермиона почти не спала. Она лежала за пологом, открыв глаза в темноту, и слушала, как башня Гриффиндора живёт ночной жизнью: где-то скрипнула кровать, за окном шевельнулся ветер, в камине внизу, наверное, осыпалась последняя зола. Простыня холодила лодыжки. Подушка пахла стиркой, пергаментом и слабым следом её собственных волос. В голове всё ещё шуршали страницы. Дагворт-Грейнджер Фамилия больше не помещалась в школьную тетрадь. Она расползалась по старым архивам, по чужому льду, по будущему, где её собственные руки однажды могли стать самым страшным способом любить. След. Улика. Отсутствие улики. Снег. Матовый лёд. Выбор виновного. Гермиона перевернулась на бок и уткнулась лицом в ладонь. Кожа пахла мылом, но ей всё равно чудился пепел. Он будто осел где-то глубже ногтей, в складках пальцев, под языком. Дуэлянт оставляет вспышку. Дагворт-Грейнджер оставляет отсутствие улики. Она закрыла глаза крепче. Сразу увидела Драко. Не в ванной. Не под лестницей. В голове — как Снейп описывал: чёрное озеро под матовым льдом, снег в трещинах, глухая поверхность, плохая видимость. И где-то там — то, что нельзя было найти. Его страх. Его вина. Она. Гермиона села в кровати так резко, что полог тихо качнулся. Слишком тесно стало под тканью. Слишком много воздуха и одновременно нечем дышать. Она достала пергамент. Долго смотрела на пустое место. Писать ему сейчас было глупо. Он, возможно, спал. Или сидел где-нибудь в тени со своей проклятой флягой. Или стоял перед шкафом, о котором она всё ещё не знала, хотя теперь незнание казалось ей не защитой, а дырой в полу. Она написала: здесь? Ответ пришёл не сразу. Гермиона сидела, поджав ноги, и считала удары сердца. На двенадцатом проступили буквы. здесь Она выдохнула. Перо дрогнуло в пальцах. ты спал? Пауза. ты теперь отвечаешь за мой сон тоже? Уголок её губ сам поднялся. да Ответ появился почти сразу. опасное расширение полномочий Она смотрела на эти слова и почему-то чувствовала, как внутри становится тише. Потом написала: не исчезай сегодня Долго ничего. Так долго, что тишина успела стать острой. Потом: постараюсь Не «обещаю». Именно поэтому она поверила. Гермиона сложила пергамент и положила под подушку. Потом снова легла. Сна всё равно не было. Только темнота, ветер и новая мысль, которая лежала в ней тяжело, как камень в кармане: она больше не защищала его случайно. Теперь она знала, что делает. И всё равно не собиралась забирать снег.

* * *

Рон проснулся после обеда. Гермионе сообщил Гарри — короткой запиской, переданной через Джинни: Очнулся. Спрашивает, почему все выглядят как на похоронах. Она пришла почти сразу. В больничном крыле пахло тем же мылом, теми же зельями, но воздух стал легче. Не радостным. До радости было далеко. Просто смерть отступила от кровати Рона на несколько шагов и теперь стояла у двери, притворяясь, что зашла не к нему. Рон лежал на подушках, бледный, с пересохшими губами и выражением человека, который сильно обижен на собственное тело за предательство. Гарри сидел рядом. Джинни держала чашку воды. Лаванда устроилась в кресле у окна, красная от слёз и упрямства. Она не бросилась к Гермионе, не сказала ничего, только сжала в руках платок так, будто могла задушить им ситуацию. Рон повернул голову, когда Гермиона подошла. — Привет, — прохрипел он. Голос был ужасный. Живой. — Привет. Она остановилась у изножья кровати. Не слишком близко. Но и не в стороне. Рон попытался улыбнуться. — Я что, правда чуть не умер? Гермиона посмотрела на Гарри. Гарри опустил глаза. — Да, — сказала она. Рон поморщился. — Вы могли бы соврать. — Могли бы. Но ты спросил меня. — Точно. Моя ошибка. Джинни фыркнула, но глаза у неё блеснули. Рон с трудом повернул голову к Гарри. — Я хотя бы выглядел героически? Гарри впервые за сутки почти улыбнулся. — Ты был серый, хрипел и пытался умереть от медовухи. — Так себе героизм, — добавила Гермиона. Рон закрыл глаза. — Предатели. Все. Лаванда всхлипнула у окна. Рон открыл один глаз. — Лав? Она тут же поднялась, но мадам Помфри, появившаяся словно из воздуха, ткнула пальцем в кресло. — Сидеть. Мистер Уизли только что перестал умирать, и я не позволю вам снова довести его до бессознательного состояния эмоциональной осадой. Лаванда села. Рон моргнул, будто пытался восстановить цепочку событий. — Я что-то говорил? Тишина стала неловкой. Джинни отвернулась к окну. Гарри потёр переносицу. Гермиона встретила взгляд Рона спокойно. — Ты был в бреду. — А. Он покраснел даже сквозь бледность. — Я сказал что-то тупое? Лаванда снова всхлипнула. Гермиона увидела, как Рон мгновенно напрягся: вина, страх, привычное желание спрятаться за шуткой. Она шагнула ближе. — Рон. Он посмотрел на неё. — Ты мой друг, — сказала она тихо. — Сейчас этого достаточно. Его лицо дрогнуло. Не так, как вчера у Драко, когда она говорила о вине. Иначе. Проще. Больнее по-другому. — Ясно, — хрипло сказал он. — Нет, — сказала Гермиона мягче. — Не ясно. Но когда ты сможешь нормально сидеть и не выглядеть так, будто тебя победила бутылка, мы поговорим. Рон попытался ухмыльнуться. — То есть никогда? — Если будешь пить что попало — да. Гарри выдохнул почти смехом. Лаванда смотрела на Гермиону странно. Уже не только злость. Там было что-то ещё: унижение, боль, ревность, и, может быть, слабое понимание, что Гермиона не пришла забирать у неё место. Гермиона не стала ничего объяснять. Она посмотрела на Рона ещё раз. — Отдыхай. — Ты уйдёшь? Вопрос прозвучал детски. От этого стало больно. — Да. Но я вернусь. Рон кивнул. — Хорошо. Она вышла в коридор, и Гарри пошёл следом почти сразу.

* * *

Он догнал её у окна между больничным крылом и лестницей. Свет падал на каменный пол бледными полосами. Снаружи было мутное зимнее небо, без снега, но с его обещанием. — Гермиона. Она остановилась. — Да? Гарри смотрел на неё устало. В руках у него не было книги Принца — впервые за последнее время. От этого он казался более уязвимым. — Он жив. — Да. — И ты всё равно уходишь. Гермиона провела пальцами по холодному подоконнику. — Я была там. Я поговорила с ним. Он понял достаточно для человека, который недавно чуть не умер и всё ещё считает себя героическим. — Это не то, что я имел в виду. — Знаю. Гарри подошёл ближе. — Я не понимаю тебя. Фраза вышла тихо. Не обвинением. Признанием. Гермиона посмотрела на него, и злость, которая уже готова была подняться, осела. Потому что перед ней стоял не следователь, не обвинитель, не мальчик, вцепившийся в свою правоту. Перед ней стоял Гарри. Её Гарри. Человек, который слишком часто терял тех, кого любил, и поэтому пытался удержать мир понятным хотя бы силой подозрения. — Я знаю, — сказала она. — Тогда помоги. Она устало улыбнулась. — Если бы могла — помогла бы. — Ты можешь. Ты просто не хочешь. — Нет. Я не могу сказать тебе то, что ещё сама не могу удержать в руках. Гарри сжал губы. — Это опять про него? Гермиона не ответила. И ответа хватило. Он отвернулся к окну. — Я хочу, чтобы ты сказала: «Да, Гарри, ты прав. Малфой опасен. Малфой что-то делает. Малфой чуть не убил Рона». Она закрыла глаза на секунду. — Малфой опасен. Гарри резко повернулся. — Тогда почему? — Потому что опасный не значит потерянный. В коридоре стало тихо. Гарри смотрел на неё так, будто эта фраза была на языке, который он мог перевести, но не хотел. — Он не ребёнок, Гермиона. — Я знаю. — Он сделал выбор. — Да. — Рон мог умереть. — Да. — И ты всё равно… Он не договорил. Гермиона помогла: — Всё равно не могу сделать его простым. Гарри коротко рассмеялся. Зло. — Простым? Он слизеринец, который ненавидел тебя с первого курса, называл тебя… — Я помню. Голос вышел резче, чем она хотела. Гарри замолчал. Гермиона почувствовала, как пальцы сжались на подоконнике. — Я помню всё, Гарри. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждую мерзкую ухмылку. Я не переписала прошлое, чтобы мне было удобнее смотреть на настоящее. — Тогда почему ты смотришь? Она хотела ответить красиво. Не получилось. — Потому что он ещё там. — Где? Гермиона не сразу поняла, что почти сказала: за льдом. Она сглотнула. — В себе. Гарри посмотрел на неё внимательно. Слишком внимательно. — Ты говоришь так, будто знаешь. — Я знаю достаточно, чтобы бояться. — За него? — И за него тоже. Гарри отвернулся. — Я не знаю, что с этим делать. — Я тоже. Это была правда. Они стояли рядом у окна, но между ними было расстояние, которого раньше не существовало. Не ненависть. Не разрыв. Просто новая территория, на которую они вошли с разных сторон. Гарри сказал: — Если он причинит тебе вред… — Уже причинил. Он замолчал. Гермиона посмотрела на него. — И я ему тоже. И война всем нам. И это не снимает с него вины. Но если ты хочешь, чтобы я говорила только простые вещи, я больше не смогу быть честной. Гарри провёл рукой по лицу. — Я просто не хочу потерять тебя из-за него. У Гермионы сжалось горло. — Я тоже не хочу, чтобы ты потерял меня. — Но? Она не ответила сразу. — Но я не могу обещать тебе остаться прежней, чтобы тебе было менее страшно. Гарри опустил взгляд. Это было жестоко. Не нарочно. Всё равно жестоко. — Когда Рон сможет нормально говорить, скажи мне, — сказала она тише. Он кивнул. — Гермиона. Она уже сделала шаг. — Да? — Ты правда думаешь, что опасный не значит потерянный? Перед глазами вспыхнул Драко у шкафа. Драко у воды. Драко, пишущий: но я всё равно здесь. — Да, — сказала она. И пошла вниз, в подземелья.

* * *

Снейп ждал её с тремя предметами на столе. Перо. Чашка. Пуговица. Гермиона остановилась в дверях. — Если это проверка моей способности угадывать предметы, я готова рискнуть репутацией. — Не переоценивайте свои шансы. Снейп стоял у стола, руки сложены за спиной. Котёл сегодня был пуст. Никакого пепла на поверхности, никакой серебристой ряби. Только три предмета на чёрном дереве и холодный свет лампы. Дамблдора не было. От этого стало легче. И страшнее. — Сегодня мы обойдёмся без директора? — спросила Гермиона. — Директор склонен превращать неприятную информацию в моральную беседу. Сегодня нам нужна работа. Она подошла к столу. Пуговица была тёмная, костяная. Чашка — простая, белая, с трещиной у ручки. Перо — серое, потрёпанное у края. Ничего особенного. Именно поэтому ей сразу не понравилось. — Что это? — Следы. Слово легло между ними холодно и точно. Гермиона посмотрела на предметы иначе. — Чьи? — Если бы я сказал, упражнение потеряло бы жалкие остатки смысла. Она сжала губы. — Что я должна сделать? — Найти след. Не прочитать предмет целиком, не утонуть в чужой памяти, не устроить драматическое путешествие по эмоциональным остаткам владельца. Найти след и сказать, что по нему может узнать компетентный легилимент. Гермиона взяла перо. Оно было лёгким, почти невесомым. На кончике засохли крошечные частицы чернил. Ствол чуть погнулся от долгого использования. Она закрыла глаза. Сначала ничего. Потом — слабое касание: пальцы, нервные, быстрые; запах дешёвых чернил; усталость; страх не успеть. Не лицо. Не имя. Только ощущение руки, писавшей слишком много за слишком короткое время. — Ученик, — сказала она. — Много писал. Волновался. Возможно, перед экзаменом. — Гениально. Вы описали половину Хогвартса. Она открыла глаза и раздражённо посмотрела на него. — След слабый. — Следы всегда слабее истории, которую вы хотите придумать вокруг него. Она снова закрыла глаза. Перо стало холоднее. Не физически. В восприятии. Где-то ближе к основанию был другой отпечаток — не владельца. Чужое касание. Недолгое. Намеренное. Пальцы задержались там, где обычно никто не держит перо. — Его брали, — сказала она медленно. — Не тот, кто писал. Другой человек. Проверял? Нет… искал. — Что именно? — Не знаю. — Неприемлемый ответ. Гермиона стиснула зубы. След был тонким. Как волос в воде. Она потянулась осторожнее. Не вглубь. По краю. И вдруг почувствовала не предмет, а отсутствие: маленькое место у основания пера было слишком чистым. Словно отпечаток стёрли, но не полностью. Стерли грубо, оставив ровный участок среди естественного шума. — Здесь что-то убрали. Снейп чуть прищурился. — Лучше. — След касания стёрт, но место слишком ровное. Оно выделяется. — Почему? — Потому что естественный предмет не бывает чистым кусками. На нём есть случайность. Шум. Мелкие следы. А здесь пустота. — Пустота тоже улика, — сказал Снейп. — Запомните это, если в вашей жизни однажды появится желание сделать что-нибудь героически идиотское вроде полного стирания следа. Гермиона положила перо. — Значит, задача не стереть. — Задача — оставить правдоподобную ложь. Она посмотрела на чашку. — Звучит отвратительно. — Ментальная магия редко пахнет ромашками. Гермиона взяла чашку. Керамика была холодной. Трещина у ручки цепляла кожу. Она провела большим пальцем по краю, и в голове вспыхнул короткий образ: губы, касание, горький чай, раздражение, усталость. Потом другой след. Тонкая магия на внутренней стороне ручки. Не заклинание. Остаток. — Кто-то держал её после наложения чар. — Каких? — Скрывающих. — Не угадывайте. Чувствуйте. Она вдохнула. Мята, пепел, сырой камень кабинета. След на чашке был похож на тёплую нитку, натянутую под слоем пыли. — Чары не скрывали чашку. Они скрывали то, кто её держал. Снейп молчал. Это означало: продолжайте. — Если легилимент увидит след, он поймёт, что человек боялся быть найденным. Но не поймёт кто. Только… — она нахмурилась, — только направление страха. — Достаточно, чтобы искать дальше. — Да. — Что сделает Дагворт-Грейнджер? Она посмотрела на него. Слово всё ещё странно резало. — Уберёт направление. — Нет. — Нет? — Новички всё время пытаются убирать. Уберёте направление — оставите пустую дыру. Вплетёте его в шум — следователь решит, что это обычный страх обычного человека, который пил обычный чай в обычный день. Гермиона медленно поставила чашку. — То есть не стереть улику. Сделать её неотличимой от фона. Снейп наклонил голову. — Поздравляю. Вы начали думать не как дуэлянт. — Это комплимент? — Это временное снижение разочарования. Она почти улыбнулась. Почти. Потом взяла пуговицу и сразу пожалела. След был сильнее, тяжелее. На секунду перед глазами вспыхнули пальцы, дрожащие так сильно, что не могли застегнуть мантию. Дыхание. Холод у горла. Чужой голос рядом: слишком близко, слишком тихо. Гермиона едва не уронила пуговицу. Снейп оказался рядом, но не коснулся её. — Откройте глаза. Она открыла. Кабинет качнулся и вернулся на место. — Чья она? — Это не важно. — Важно. — Нет. Важно то, что вы сделали. — Я провалилась. — Вы пошли за историей, вместо того чтобы изучить след. Гермиона сжала пуговицу в ладони. Она была маленькая. Тёплая уже от её кожи. — Там был страх. — На большинстве вещей, принадлежащих живым людям, есть страх. — Это было слишком… — Лично? Она резко посмотрела на него. Снейп держал её взгляд. — Следы не ваши друзья, мисс Грейнджер. Не исповедники. Не приглашение страдать за каждого, кто оставил отпечаток. Вы должны видеть их форму, а не тонуть в них. — А если человек… — Особенно если человек. Тишина стала плотнее. Гермиона поняла, что он говорит уже не о пуговице. О Драко. О Роне. О ней самой. Она положила пуговицу на стол. — Ещё раз. Снейп смотрел на неё несколько секунд. Потом кивнул. — Ещё раз. На второй попытке она не пошла в страх. Осталась у края. Пуговица: ткань, пальцы, спешка, слабый остаток бытовых чар, попытка стереть конкретный момент. И снова — пустота. Неаккуратная. Слишком чистая. — Здесь убрали имя, — сказала она. — Хорошо. — Но оставили состояние. — Лучше. — Если искать по этому следу, можно понять, что человек был напуган, спешил и скрывал принадлежность к кому-то. Но не понять к кому. — Почти. — Что я упускаю? Снейп взял пуговицу двумя пальцами. — Упускаете то, что отсутствие имени само по себе говорит: имя опасно. Гермиона замолчала. Воздух в кабинете стал холоднее. — Как это исправить? — Не вырезать имя. Затопить его другими именами. Шумом. Мелкими, правдоподобными, скучными следами, которые не ведут никуда. Она медленно выдохнула. — Снег. Снейп посмотрел на неё. — Именно. Гермиона почувствовала, как где-то внутри тихо поднялась метель. Не как откат. Как понимание. — Он не стирает Драко. — Нет. — Он заметает путь к тому, что нельзя найти. — Наконец-то мы сэкономили двадцать минут. Она не отреагировала на укол. — И если я буду учиться этому сознательно… — Вы станете опаснее. — Для кого? — Сначала для себя. Он положил пуговицу обратно на стол. — Сегодня ваша задача проста. Сотрите след с пера так, чтобы я не увидел, что вы его стёрли. — Это не просто. — Я солгал. Она взяла перо. На первой попытке след исчез полностью. Снейп даже не наклонился. — Великолепно. Теперь любой компетентный маг поймёт, что здесь что-то убрали. — Я убрала след. — Вы оставили отсутствие. Иногда отсутствие орёт громче улики. На второй попытке она оставила слишком много. — Трогательно. Теперь нас арестуют не сразу, а после второго взгляда. На третьей — получилось иначе. Она не стирала. Она добавляла. Крошечные случайные отпечатки. Слабое касание воздуха, стола, пальцев, чернил. Не ложь как пустая стена. Ложь как переполненная комната, где нужный человек стоит в толпе и никто не понимает, куда смотреть. Снейп взял перо. Долго молчал. — Лучше, — сказал наконец. У Гермионы внутри что-то дрогнуло. — Насколько? — Настолько, чтобы не умереть от стыда. Она устало улыбнулась. — Невероятный прогресс. — Не привыкайте. * * * Драко не хотел садиться. Снейп не предложил. Они стояли друг напротив друга в пустом классе у подземелий, где стены были достаточно толстыми, чтобы не выпускать лишних звуков, а факелы горели так ровно, будто боялись вмешиваться. — Закройте разум, — сказал Снейп. — Уже. — Не льстите себе. Драко сжал челюсть. После медовухи слова внутри стали хуже. До этого вина была камнем, привычным, почти удобным: тяжесть, которую можно носить, пока не сломается спина. Теперь она стала жидкой. Просачивалась везде. Уизли мог умереть. Не Дамблдор, не цель, не человек, на которого Лорд указал пальцем, — Уизли. Её друг. Человек из её мира. Человек, к кровати которого она пришла. Человек, из-за которого она написала: рядом не значит невиновен. — Мистер Малфой. Драко поднял глаза. — Я слышал. — Тогда перестаньте выглядеть так, будто вас уже похоронили и забыли присыпать землёй. — Очень вдохновляюще. — Закройте разум. Он закрыл. Чёрное озеро. Лёд. Холод. Поверхность стала матовой. Снег лежал не белой красотой, а глухим слоем, забившим трещины. Под ним вода почти не двигалась. Или двигалась так глубоко, что её уже нельзя было увидеть сверху. Снейп вошёл резко. Не глубоко. Проверкой. Драко выдержал первый удар. Второй. На третьем снег поднялся, лёгкой метелью прошёл по поверхности, стёр след от вторжения. Лёд не треснул, и именно это взбесило. Драко рванулся внутрь — не к Снейпу. К снегу. Пальцами, которых в ментальном пространстве не было, но ощущались сильнее настоящих, он попытался сгрести его с трещины. Не имею права. Снег жёг холодом. После Уизли — не имею. Снейп ударил его по щеке. В реальности. Не сильно. Достаточно, чтобы голова дёрнулась в сторону, а окклюментный ландшафт схлопнулся. Драко резко открыл глаза. — Что вы… — Перестаньте уничтожать единственное, что удерживает вас от пропасти. Голос Снейпа был тихий. От этого бил сильнее пощёчины. Драко застыл. Потом губы сами скривились. — Это она. — Это защита. — Это она. Снейп шагнул ближе. — Одно не отменяет другого. Драко рассмеялся. Плохо. — После Уизли? — Снег не оправдывает вас, Малфой. Драко замолчал. — Он удерживает форму, — продолжил Снейп. — Не путайте спасение с прощением. Слова вошли под рёбра. Туда, где после вчерашней ночи всё ещё стояло её: рядом не значит невиновен. Драко отвернулся. — Она должна забрать это. — Она, насколько мне известно, не склонна слушать идиотские распоряжения, особенно если они исходят от людей, пытающихся умереть красиво. — Вы ничего не понимаете. Снейп посмотрел на него так, что стало холодно уже без всякой окклюменции. — Я понимаю достаточно. Вы виновны. Вы напуганы. Вы отчаянно хотите превратить свою вину в повод отказаться от единственного элемента защиты, который сейчас работает. Это не раскаяние. Это самодовольная форма саморазрушения. Драко сжал кулаки. — Уизли мог умереть. — Да. — Из-за меня. — В значительной степени — да. Он ждал хоть чего-то ещё. Смягчения. Лжи. Снейп не дал. — И именно поэтому, — сказал он, — вам не следует делать следующую ошибку из желания наказать себя за предыдущую. Драко поднял глаза. — Какая следующая? — Открыть разум. В классе стало тихо. Факелы на стене едва слышно потрескивали. Снейп сказал: — Вы не имеете роскоши быть беззащитным. Не после того, как стали угрозой. Не после того, как стали связью. Не после того, как выбрали слишком много и слишком поздно. Драко выдохнул. — Я ничего не выбрал. Снейп смотрел прямо. — Вы продолжаете не заканчивать. Это оказалось хуже любого обвинения. Драко опустил взгляд. В голове, где только что был лёд, снова тихо лежал снег. Её снег. Его защита. Не прощение. Форма. — Ещё раз, — сказал Снейп. Драко закрыл глаза. На этот раз, когда снег поднялся у трещин, он не стал его трогать. * * * Гермиона нашла Драко после ужина. Или он нашёл её. С такими вещами в Хогвартсе всё чаще становилось трудно определить точку начала. Она вышла из библиотеки с тремя книгами в руках и пергаментом, сложенным между страницами верхней. Коридор был почти пуст. За окнами темнел вечер, стекло отражало факелы и её лицо: бледное, собранное, с пепельной прядью у виска. Драко стоял у ниши между двумя доспехами. Не прятался. Просто находился там так, будто коридор был обязан признать его право на тень. Она остановилась. — Ты ел? Он закрыл глаза на секунду. — Неужели мы снова начнём с этого? — Да. — Частично. — Малфой. — Да. Она подошла ближе. Не слишком. Достаточно, чтобы почувствовать от него холодный воздух подземелий и слабый запах дыма. Он выглядел хуже, чем утром. Собраннее. Значит, хуже. — Снейп был у тебя, — сказала она. — Снейп бывает у всех, кого хочет довести до желания выброситься из окна. — Драко. Он посмотрел на неё. И все шутки сразу стали тонкими, как пергамент над огнём. — Ты знаешь, — сказал он. Не вопрос. Гермиона кивнула. — Больше, чем вчера. Он усмехнулся. — Плохая тенденция. Она положила книги на подоконник рядом. — Я знаю, что снег делает в твоей голове. Его лицо стало почти неподвижным. — Поздравляю. — Не начинай. — Что именно? Отвращение к тому, что моя голова стала совместным учебным пособием? Она шагнула ближе. — Я не буду забирать снег. Он побледнел так быстро, что злость на его лице не успела перестроиться. — Ты должна. — Нет. — После Уизли? — Особенно после Уизли. Он смотрел на неё так, будто она ударила. — Ты с ума сошла. — Возможно. Но не сейчас. — Ты понимаешь, что говоришь? — Да. — Я чуть не убил твоего друга. Она вдохнула. Медленно. Горло всё равно сжалось. — Да. Он отшатнулся бы, если бы не умел держать тело лучше, чем лицо. — И ты всё ещё… — Рядом не значит невиновен. Я уже сказала. — Это должно что-то исправить? — Нет. Она подошла ещё ближе. Теперь между ними оставался шаг. Один шаг, который в любой другой жизни значил бы почти ничего. В их — целую войну. — Снег не прощает тебя, Драко. Его лицо дрогнуло. Имя ударило точнее фамилии. — Тогда зачем? — Затем, что если я заберу его, ты станешь легче для них. Он отвёл взгляд. — Может, так и надо. Гермиона резко взяла его за рукав. Не ласково, не больно, чтобы он посмотрел. — Не смей. Он медленно опустил глаза на её пальцы. Потом на неё. — Ты не понимаешь. — Уже понимаю больше, чем ты хочешь. — Это не награда, Грейнджер. — Именно. Тишина. За стеной кто-то прошёл по соседнему коридору. Доспех слева тихо скрипнул, будто собирался высказать мнение и передумал. Гермиона сказала: — Я не прощаю тебя снегом. Я не оправдываю тебя. Я не стираю Рона с пола кабинета Слизнорта. Я не делаю тебя хорошим только потому, что мне так легче тебя выбирать. Драко резко вдохнул. Она продолжила тише: — Я не даю им стереть тебя. Он долго смотрел на неё. Слишком долго. Потом сказал почти беззвучно: — А если от меня надо стереть слишком много? У неё в груди стало больно. Не от магии. От него. — Тогда ты сам будешь решать, что оставить. — Как благородно. — Как страшно, — поправила она. Он замолчал. Её пальцы всё ещё держали его рукав. Шерсть была грубой, тёплой от его тела. Она вдруг почувствовала под тканью напряжение его руки: живое, человеческое, упрямое. — Снейп сказал тебе не трогать снег? — спросила она. Драко скривился. — В более оскорбительной форме. — Хорошо. — Ты довольна? — Да. — Невыносима. — Рядом. Он закрыл глаза. Одно слово снова сделало с ним то, что не делали ни обвинения, ни страх, ни удары Снейпа точной правдой. Когда он открыл глаза, в них было слишком много усталости. — Я не знаю, как быть рядом после этого. Гермиона отпустила его рукав. Не сразу. Пальцы разжались медленно. — Начни с того, что не будешь выковыривать меня из своей головы. Уголок его рта дрогнул. Почти улыбка. Почти ужас. — Звучит интимно. — Технически. — Разумеется. Ты же теперь профессиональный специалист по следам. Она подняла бровь. — Ты издеваешься над моим родовым наследием? — Осторожно. Вдруг оно заметёт мои следы к завтраку. — Если будешь нормально есть, возможно, я подумаю. Он почти рассмеялся. Тихо. Сорванно. И это было так мало, что стало почти много. Гермиона забрала книги с подоконника. — Мне нужно идти. — Куда? — К Снейпу. Потом к Рону. Потом, возможно, спать, если мир проявит неожиданную милость. — Маловероятно. — Согласна. Она сделала шаг, но он тихо сказал: — Грейнджер. Она обернулась. — Что? Драко смотрел на неё уже без усмешки. — Я не хотел его. Слова были те же, что на пергаменте. Но голос сделал их тяжелее. Гермиона кивнула. — Знаю. Он опустил взгляд. — Этого мало. — Да. Он вздрогнул почти незаметно. Она не стала смягчать. — Но это не ничего. Он поднял глаза. И в этот раз она ушла первой. Потому что если бы осталась, они оба снова начали бы искать в друг друге место, где можно дышать, а иногда дышать надо было отдельно — чтобы не перепутать близость с бегством.

* * *

Позже Драко снова стоял перед шкафом. Выручай-комната была холодной или это он принёс холод с собой. Дерево темнело в полумраке. Рунные линии ждали. Все его ошибки были исправлены. Все технические причины провала становились всё тоньше, всё смешнее, всё менее убедительными. Он поднял палочку. В голове лежал лёд. Матовый. Плотный. Снег забивал трещины. Не сиял, не утешал, не прощал. Просто держал. Драко не стал его трогать. Первое движение вышло ровно. Второе — чище, чем утром. Третье заставило шкаф отозваться глубоким гулом. В воздухе дрогнуло пространство, как стекло над огнём. Где-то на другой стороне будто шевельнулся ответ. Ещё одно движение. Он знал. Теперь точно знал. Лёд держал. Снег держал. Трещины не раскрывались. Никто не лез в его голову. Никто не заставлял руку сбиваться. Никакая чужая защита не ломала контур. Палочка остановилась. Сам. Он смотрел на свою руку и чувствовал такой ужас, что стало почти тихо. Теперь провал больше нельзя было списать на трещину во льду. Лёд держал. Не держался Драко.