Глава 45. Поздно

Есть следы, которые можно спрятать тканью. Есть следы, которые остаются даже после того, как ткань снова на месте.

Из заметок о магических повреждениях и памяти кожи

Гермиона не ушла далеко. Снейп закрыл дверь, серебряная линия по краю камня погасла, и подземелья снова стали обычными подземельями: холодными, влажными, почти равнодушными. Где-то в стене медленно капала вода. Из дальнего коридора доносился глухой шум шагов, но сюда никто не сворачивал. Слишком поздно. Слишком глубоко. Слишком близко к тем местам, куда ученики обычно не совали нос без приказа или глупости. Она стояла перед гладкой стеной и смотрела на место, где исчезла дверь. На руках высыхала кровь. Часть уже потемнела у ногтей, въелась тонкими красными тенями в линии кожи. Гермиона провела большим пальцем по ладони, но кровь только размазалась глубже, и от этого простого движения в горле стало тесно. Вчера Драко смывал с неё пепел. Сегодня она не успела смыть с себя его кровь. Гермиона опустилась на каменный выступ у стены. Спина коснулась сырого камня, холод прошёл через мантию, через рубашку, через кожу, но тело не отреагировало. После красной воды, после белой плитки, после его дыхания на кушетке холод казался почти честным. Из-за двери ничего не было слышно. Это было хуже. Ей хотелось услышать хоть что-нибудь: голос Снейпа, шаги, звон флаконов, стон, кашель, дыхание. Любое подтверждение, что за стеной время всё ещё движется вокруг Драко, что оно не остановилось там, где она оставила его бледным, перебинтованным, с открытой Меткой на левом предплечье. Метка. Гермиона закрыла глаза. Она думала, что когда увидит её, мир треснет иначе. Что будет отвращение, ужас, вспышка ненависти, что-то громкое, соответствующее всем разговорам о Пожирателях смерти, о выборе, о крови, о войне. Но чёрный знак на его коже в той комнате выглядел страшным не сам по себе. Страшным было тело вокруг него. Холодные пальцы. Белая кожа. Тонкая синяя жилка у запястья. Чужой знак на живой руке. Гермиона прижала ладони к коленям и заставила себя дышать. Слишком ровно. Слишком тихо. Если она сейчас начнёт плакать, руки потом не будут слушаться. А ей могли понадобиться руки. Дверь открылась через двадцать семь минут. Она не считала. Просто знала. Снейп вышел в коридор без мантии. Чёрные рукава были закатаны до локтей, на запястье темнело пятно крови, волосы упали на лицо резче обычного. Он посмотрел на неё так, будто вовсе не удивился увидеть её на каменном выступе. — Разумеется. Гермиона поднялась. Слишком быстро. Камень качнулся под ногами, но она удержалась. — Он… — Жив. Одно слово, и в груди у неё что-то сорвалось вниз. Не облегчение. Для облегчения было слишком рано. Снейп заметил, как она сжала окровавленные пальцы, и его рот стал тоньше. — Вы собирались провести ночь в коридоре? — Да. — Удивительно. Впервые за вечер ответ без попытки украсить реальность героизмом. — Можно мне войти? — Нет. Она кивнула. Не двинулась. Снейп смотрел на неё несколько секунд. В подземельях медленно капала вода. Где-то далеко скрипнула дверь, потом снова стало тихо. — Это была не вежливая форма торга, мисс Грейнджер. — Я поняла. — И всё же вы стоите. — Да. Он устало провёл пальцами по переносице. Жест был почти человеческий и потому пугающий. — Мистеру Малфою нужен покой. — Я буду молчать. — Ваше молчание часто более шумно, чем чужая истерика. — Я могу следить за дыханием. За повязками. За пульсом. Если кровь снова пойдёт, я позову вас. Если зелье даст откат, я позову вас. Если пепел начнёт подниматься, я выйду. Снейп смотрел на неё неподвижно. — Вы уже составили условия собственного допуска. — Да. — Как предусмотрительно. — Профессор. Голос дрогнул только на последнем слоге. Это ей не понравилось. Снейп тоже услышал. В его лице не стало мягкости, но в нём появилось что-то другое: холодное, практическое, почти хирургическое понимание, что перед ним стоит не ученица с романтической дурью, которую можно прогнать словами, а человек, чья магия уже связана с пациентом плотнее, чем удобно признавать. — Если он проснётся, — сказал Снейп, — вы не будете задавать вопросы. — Хорошо. — Не будете требовать объяснений. — Хорошо. — Не будете пытаться превратить его руку, раны или любую иную часть его дурного жизненного выбора в повод для сцены. Гермиона сглотнула. — Хорошо. — И если я скажу выйти, вы выйдете. Она молчала на долю секунды дольше, чем следовало. Снейп прищурился. — Мисс Грейнджер. — Выйду. Он не поверил. Но отступил в сторону. — Пять минут. Гермиона прошла мимо него в комнату.

* * *

За дверью пахло кровью слабее. Это почти испугало. Запах зелий стал гуще: мята, горькая кора, спиртовая резкость, тёплый металл, влажная ткань. Холодный свет под потолком горел ровно, без мерцания, и от этого всё казалось слишком честным: каменные стены, серебряная чаша с водой, бинты, флаконы, узкая кушетка. Драко лежал на спине. Повязки на груди сменили. Новые были чище, плотнее, только у края одной проступал слабый розовый след. Раны под ними угадывались по тому, как осторожно поднималась ткань на каждом вдохе. Мелко. Неровно. Но поднималась. Его лицо стало ещё бледнее, чем раньше. Влажные волосы убрали со лба; на виске остался тонкий след воды или пота. Губы чуть пересохли. Правая рука лежала поверх одеяла, пальцы расслаблены плохо, будто даже без сознания он не умел отпускать до конца. Левая рука всё ещё была открыта. Срезанный рукав убрали. Кожа предплечья казалась почти белой в холодном свете, и Метка на ней темнела резко, без тени, без ткани, без всякой возможности сделать вид, что это просто слух, просто слово, просто ужас на чужой коже. Гермиона остановилась. В этот раз ей не пришлось заставлять себя не отворачиваться. Она уже знала. Знак был там. И Драко был там же. Снейп прошёл к столу, взял флакон с густым янтарным зельем и проверил осадок на дне. — Сядьте. У кушетки стояло кресло. Узкое, деревянное, неудобное. Гермиона опустилась на край, будто боялась, что слишком мягкое движение потревожит воздух над ним. — Если дыхание станет чаще, чем сейчас, зовёте меня. Если повязка на груди станет красной, не трогаете её сами. Если он попытается встать, удерживаете плечо, а не грудь. Если проснётся и начнёт нести героический бред, не поддерживаете разговор. — Героический? — Мистер Малфой обычно предпочитает аристократический самоубийственный бред. Смысл тот же, декорации дороже. Гермиона почти улыбнулась. Почти. — Поняла. Снейп поставил флакон на стол рядом с ней. — Две капли, если начнёт кашлять кровью. Ни одной больше. Она кивнула. Снейп посмотрел на её руки. — Сначала вымойте. Гермиона вдруг поняла, что всё ещё сжимает пальцы с засохшей кровью. В серебряной чаше вода была тёплой. Кто-то — Снейп — уже добавил в неё что-то очищающее; от поверхности поднимался слабый запах мяты. Она опустила руки. Вода сразу порозовела. Гермиона смотрела, как кровь уходит из линий ладоней медленно, неохотно, будто кожа за этот час успела принять её за часть себя. Снейп молчал. Когда она вытерла руки, он протянул ей чистую ткань и коротко сказал: — Пять минут. Потом вышел. Дверь закрылась тихо. Комната стала ещё тише.

* * *

Пять минут прошли. Потом ещё пять. Снейп не вернулся. Гермиона сидела рядом с кушеткой и следила за дыханием Драко так внимательно, что всё остальное постепенно распалось на фон: холодный свет, флаконы, камень, тихое потрескивание защитных чар у двери. В мире остались только подъём повязки на вдохе, пауза, медленный выдох. Иногда его лицо менялось. Совсем немного. Брови сходились, губы сжимались, пальцы правой руки дёргались у края одеяла, и тогда Гермиона наклонялась ближе, не касаясь, просто чтобы убедиться: он здесь. Всё ещё здесь. Левая рука лежала открытой между ними. Сначала она не трогала её. Не из отвращения. Из осторожности. Каждое движение рядом с Меткой казалось слишком громким, слишком значащим. Она не хотела превращать его бессознательность в сцену собственного принятия. Не хотела присваивать себе право на жест, который он не мог остановить. Но пальцы Драко были холодными. Это стало решающим. Не знак. Не выбор. Не вся огромная война, собранная в чёрных линиях под кожей. Просто холодные пальцы. Гермиона медленно протянула руку и накрыла его ладонь своей. Не предплечье. Не Метку. Ладонь. Кожу, где слабый пульс бился под основанием большого пальца. Живую часть руки, которая не принадлежала никому, кроме него, сколько бы чужих знаков на неё ни поставили. Пальцы не ответили. Сначала. Потом едва заметно дрогнули. Она замерла. Драко не проснулся. Только дыхание стало чуть глубже, словно тело узнало касание раньше сознания и решило не отталкивать. Гермиона склонилась ближе. Усталость накрывала медленно, почти ласково. После ночи, после крови, после бега по коридорам и холодного света подземелий её собственное тело начало отступать, требовать то, что она не могла себе позволить: закрыть глаза хотя бы на минуту. Она держалась. Потом положила локоть на край кушетки и опустила голову на сгиб руки, всё ещё не отпуская его ладонь. Камень в стенах дышал холодом. Повязки поднимались на каждом вдохе. Пульс под её пальцами бился неровно, но упрямо. Гермиона закрыла глаза. И сон взял её не мягко, а как берут человека после боя: без спроса, без красоты, просто выключив ту часть, которая ещё пыталась стоять.

* * *

Драко очнулся не от боли. Боль была слишком большой, чтобы стать причиной. Она занимала всё тело, лежала под кожей тяжёлым белым светом, жила в каждом вдохе, в каждом едва заметном движении рёбер, в горле, пересохшем от зелий. Она была не событием, а комнатой, в которой он проснулся. Он очнулся от тепла. Тонкого. Чужого. Живого. Сначала он не понял, где находится. Камень над головой был слишком низким, свет слишком ровным, воздух слишком густым от зелий. Потом память вернулась кусками: вода в туалете, лицо Поттера, слово, которого он не знал, рубашка, раскрывающаяся красным, Снейп над ним, голос как шов. Драко попытался вдохнуть глубже. Рёбра ответили так, будто внутри него раскрыли раскалённую проволоку. Он не закричал. Не смог. Только сжал пальцы. И тогда понял, что его левая рука не свободна. Гермиона спала рядом. В кресле, склонившись к кушетке, голова на руке, волосы выбились из узла и упали на лицо. Пепельная прядь лежала у виска светлой чертой. Её пальцы держали его ладонь: не крепко, но достаточно, чтобы он не мог принять это за случайность. Несколько секунд он смотрел только на неё. На тёмные тени под глазами. На сухие губы. На упрямую складку между бровями, которая не разгладилась даже во сне. Потом его взгляд опустился ниже. К собственной руке. Рукав был срезан. Предплечье открыто. Метка чернела на коже, голая, резкая, бесстыдная в холодном свете, как вещь, которую слишком долго прятали и всё равно оставили на самом видном месте. Гермиона держала эту руку. Драко перестал дышать. Потом попытался выдернуть ладонь. Слишком резко. Боль разорвала грудь белой вспышкой. Повязка натянулась, воздух сорвался из горла коротким, унизительным звуком, и всё тело на мгновение перестало понимать, как лежать, чтобы не умереть. Гермиона проснулась сразу. Слишком быстро для человека, который только что спал. — Драко? Он стиснул зубы, пытаясь убрать руку, но пальцы слушались плохо, а тело ещё хуже. Метка оставалась открытой. Видимой. Её взгляд уже был там. — Не смотри, — выдохнул он. Голос вышел хриплым, почти сорванным. Она моргнула. Сон ушёл с её лица не сразу. Сначала в глазах появилось непонимание, затем память, потом боль, такая тихая, что он почти предпочёл бы отвращение. — Не смотри, — повторил он резче. Гермиона опустила взгляд на его предплечье. На чёрные линии. На знак, который он столько раз прятал от неё рукавом, темнотой, злостью, поцелуями, собственным телом. Потом снова посмотрела ему в глаза. — Поздно. Он зажмурился. — Я сказал, не смотри. — Я услышала. — Тогда почему… — Потому что уже видела. Тишина стала плотной. Драко попытался отвернуться, но боль тут же напомнила, что даже это движение теперь не принадлежит ему полностью. Он остался лежать, слишком открытый, слишком неподвижный, с грудью под повязками и Меткой на свету. — Уйди, — сказал он. Гермиона не двинулась. — Нет. — Грейнджер. — Нет. — Ты не понимаешь. Она выпрямилась в кресле. Волосы упали на плечи, лицо было бледным от недосыпа, на манжете остался слабый розоватый след воды и крови, который она, кажется, не заметила. — Я понимаю не всё. — Великолепное начало. — Но достаточно, чтобы не уходить только потому, что тебе стыдно. Его лицо стало пустым. Привычно. Почти спасительно. — Стыдно? — Да. — Это не школьная царапина, Гермиона. Имя сорвалось само. Он понял это раньше неё. Гермиона тоже поняла. Её лицо изменилось едва заметно: не улыбка, не торжество, просто внутренний отклик на то, что он выбрал имя, когда хотел оттолкнуть. — Я знаю. — Тогда отвернись. — Нет. — Ты видишь, что это. — Вижу. — И? Слово вышло слишком тихо. В нём было больше страха, чем он позволил бы себе когда-либо произнести целой фразой. Гермиона посмотрела на его открытую руку. Не долго. Не жадно. Так, как смотрят на рану, которую нельзя вылечить сразу, но нельзя и делать вид, что её нет. — Она там, — сказала она. Драко сжал челюсть. — Блестящее наблюдение. — Она там, — повторила Гермиона тише, — но она не вся рука. Он замер. За стеной капала вода. Слишком медленно. Слишком громко. — Что? Гермиона осторожно, очень медленно, чтобы он успел отдёрнуться, накрыла его пальцы своими. Не предплечье. Не Метку. Пальцы, холодные после сна и кровопотери. — Не делай из неё всю руку. Драко смотрел на неё так, будто она произнесла заклинание, которого не существовало ни в одной книге. — Ты не знаешь, что говоришь. — Знаю. — Нет. Ты видишь красивую трагедию и хочешь сделать из неё смысл. Её взгляд стал твёрже. — Я видела тебя на полу в крови. Он замолчал. — Там не было красивой трагедии, Драко. Там был ты, белая плитка, вода и слишком много крови. Его губы дрогнули. Не улыбка. Боль. — Поттер сделал то, что должен был. Гермиона будто окаменела. — Нет. — Я враг. — Нет. — Ты видела руку. — Я видела руку. — С Меткой. — С пальцами. С пульсом. С кровью под ногтями. С кожей, которая холодеет, когда ты теряешь слишком много крови. С ладонью, которую ты пытался выдернуть и едва не разорвал себе швы. Она наклонилась ближе. Голос стал тише, но не мягче. — Я видела руку, Драко. Не приговор. Он отвёл взгляд. Это движение далось ему с трудом, и от этого выглядело почти невыносимо: гордый мальчик, которому даже отвернуться стоило боли, всё равно выбирал боль, лишь бы не смотреть на неё. — Ты должна меня ненавидеть. — Я знаю, что ты так думаешь. — Не делай вид, что это сложно. — Это и есть сложно. — Нет. Метка упрощает. — Для тех, кто хочет простых ответов. Он медленно повернул голову обратно. В глазах стояла температура после боли: мутная, серая, опасная. — Опять Поттер? — Не только. — Он не знал, что делает. — Именно это и страшно. Драко закрыл глаза. — Не надо. — Что? — Не становись против него из-за меня. Гермиона удержала его руку крепче. — Я не становлюсь против Гарри. Я становлюсь против того, что слово «враг» оказалось достаточно удобным, чтобы человек перестал спрашивать, что делает. Его дыхание сбилось. Повязка на груди чуть поднялась, потом задержалась. Гермиона сразу заметила. — Дыши. Он попытался усмехнуться, но вышел только слабый выдох. — Ты командуешь у моей смертной койки? — Это не смертная койка. — Какая жалость. Я уже почти настроился. — Не смей. Он открыл глаза. — Твоя любимая фраза. — Ты слишком часто даёшь повод. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и в этой тишине было всё, что не помещалось в слова: кровь на белом полу, его Метка на свету, Гарри за дверью с палочкой и ужасом в глазах, Снейп, накладывающий заклинания как швы, пепел Гермионы, который не сорвался только потому, что она боялась навредить. Драко тихо сказал: — Я не заслуживаю, чтобы ты сидела здесь. — Возможно. Он моргнул. Гермиона сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало. — Что? — Возможно, не заслуживаешь. Его лицо стало ещё бледнее. Она не отпустила его руку. — Но я здесь не потому, что ты заслужил. Я здесь потому, что выбрала это сама. Драко смотрел на неё долго. Слишком долго для человека, которому каждый вдох давался почти ценой. — Ты ненормальная, — сказал он наконец. — Да. — Это была не просьба согласиться. — Я решила облегчить тебе работу. На его губах почти появилась улыбка. Почти. Потом боль снова прошла по лицу тенью, и он сжал её пальцы так слабо, что это можно было принять за случайность, если не знать его. Гермиона подняла его руку. Совсем немного. Он напрягся. — Не… — Я не буду. Она не коснулась Метки. Не сейчас. Не так. Вместо этого Гермиона поднесла его ладонь к губам и поцеловала костяшки. Тихо. Осторожно. Там, где кожа была холодной, где недавно кровь почти ушла из тела, где не было чёрного знака, но была та же рука. Драко перестал двигаться. Она поцеловала не Метку. То, что вокруг неё всё ещё оставалось живым. Когда она опустила его руку обратно, он смотрел на неё так, будто она сделала что-то гораздо страшнее, чем если бы отшатнулась. — Зачем? — спросил он. Гермиона провела большим пальцем по его ладони. — Чтобы ты запомнил, где заканчивается знак и начинается ты. Он закрыл глаза. На этот раз не от боли. И именно в этот момент дверь открылась.

* * *

Снейп вошёл с флаконом в руке и выражением лица человека, который ожидал худшего, но всё равно нашёл способ разочароваться в реальности. Его взгляд скользнул по комнате: Драко в сознании, повязка розовеет сильнее, левая рука открыта, Гермиона держит его пальцы, оба выглядят так, будто только что совершили эмоциональную глупость средней тяжести. — Восхитительно, — сказал он. — Мистер Малфой очнулся и немедленно решил ухудшить состояние. Мисс Грейнджер решила, что наблюдение за пациентом подразумевает семейную сцену у постели. Как неожиданно. Драко попытался убрать руку. Гермиона не удержала, но и не отдёрнулась. Снейп подошёл к кушетке. — Лежать. — Я лежу, — хрипло сказал Драко. — Вы лежите с выражением человека, который планирует встать назло анатомии. — Анатомия переживёт. — Она уже подала жалобу. Снейп проверил повязку. Его пальцы двигались точно, быстро, без лишней осторожности, но Драко всё равно стиснул зубы. Гермиона заметила, как он задержал дыхание, и Снейп заметил, что она заметила. — Дышите, мистер Малфой. Ваше молчаливое геройство не входит в план лечения. Драко сделал вдох. Плохо. Но сделал. Снейп поднёс к его губам флакон. — Три глотка. — Что это? — Благословение небес, разумеется. Пейте. Драко перевёл взгляд на Гермиону. Она сказала тихо: — Пей. Он закрыл глаза с выражением человека, которому только что нанесли последнее унижение, и сделал первый глоток. На втором закашлялся. Гермиона дёрнулась, но Снейп уже удерживал его плечо, не давая телу согнуться слишком резко. — Два, — сказал Снейп. Драко отдышался. Третий глоток ушёл легче. Снейп поставил флакон на стол и наконец посмотрел на Гермиону. — Вы слышали мои условия? — Да. — Какая часть «не поддерживать разговор» показалась вам избыточно декоративной? — Он проснулся. — Поразительное наблюдение. Следующим вы, вероятно, откроете, что раненный человек иногда говорит глупости. Драко тихо сказал: — Она не виновата. Снейп посмотрел на него. — Мистер Малфой, если вы сейчас потратите остатки сил на защиту мисс Грейнджер от последствий её собственного упрямства, я лично добавлю в ваш следующий состав что-нибудь с образовательным эффектом. Драко замолчал. Гермиона почти улыбнулась. Снейп это увидел. — А вам, мисс Грейнджер, советую не наслаждаться победой. Вы выглядите так, будто падение в обморок всё ещё рассматривается организмом как разумная альтернатива. — Я не упаду. — Ставки в этой комнате уже достаточно высоки. Он взял чистую повязку. — Отойдите на шаг. Гермиона подчинилась. Драко сразу повернул голову к ней, почти незаметно, но Снейп был Снейпом. — Она не исчезнет за один шаг, мистер Малфой. Драко закрыл глаза. — Я знаю. — Сомнительно. Снейп сменил верхний слой повязки. На белой ткани расползлось новое розовое пятно, не страшное уже, но всё равно слишком живое. Гермиона смотрела на пальцы Снейпа, на то, как он фиксирует ткань, как проверяет края швов, как работает с чужой болью без сантиментов и без жестокости. В какой-то момент Снейп сказал: — Его состояние стабилизируется. Гермиона не сразу поняла, что это сказано ей. — Значит… — Значит, он не умрёт в ближайший час, если не продолжит активно помогать судьбе. Драко слабо усмехнулся. — Какое облегчение. — Не испытывайте его слишком бурно. Снейп закончил с повязкой, закрыл Метку чистой тканью небрежно, как закрывают обычный участок кожи. Без пафоса. Без ритуала. Без того, чтобы сделать вид, будто не видел. Это почему-то оказалось почти милосердием. — Мисс Грейнджер, — сказал он. Она поняла. — Мне уйти. — Да. Драко открыл глаза. — Нет. Слово вышло хрипло и слишком быстро. Снейп медленно повернулся к нему. — Простите? Драко побледнел от собственного рывка, но повторил: — Пять минут. Гермиона почувствовала, как у неё сжалось горло. Снейп смотрел на него долго, с тем выражением, от которого большинство учеников начинали жалеть, что родились. — Вы оба злоупотребляете этой единицей времени. Драко не отвёл взгляда. Снейп посмотрел на Гермиону. — Пять минут. Без разговоров, которые увеличивают кровопотерю, нарушают дыхание или делают моё существование ещё более неприятным. Он вышел. На этот раз дверь оставил приоткрытой. Совсем чуть-чуть.

* * *

Они молчали. Впервые за весь день молчание не требовало оправдания. Гермиона села обратно, но не взяла его руку сразу. Ждала. Драко сам шевельнул пальцами на одеяле. Немного, с трудом. Достаточно. Она накрыла их своими. Ткань теперь закрывала предплечье. Метки не было видно. И всё равно она уже была между ними. Точнее, больше не могла быть между ними так, как раньше. Драко смотрел в потолок. — Ты видела. — Да. — И осталась. — Да. Он медленно повернул голову. — Это глупо. — Возможно. — Опасно. — Да. — Неправильно. Гермиона посмотрела на его пальцы. — Для кого? Он не ответил. Его глаза были серыми, мутными от боли и зелий, но в них уже возвращалась привычная острота. Слабая. Неровная. Живая. — Я не знаю, как быть, когда ты видишь слишком много, — сказал он. Это прозвучало так тихо, что почти исчезло в холодном свете. Гермиона наклонилась ближе. — Тогда начнём с малого. — С чего? — Не выдёргивать руку. Он посмотрел на их пальцы. — Высокая планка. — Для Малфоя — почти подвиг. — Ненавижу, когда ты смешная у моей постели. — Привыкай. — Не планирую задерживаться в постели. — Это решит Снейп. — Предательство. Гермиона улыбнулась. Слабо, устало. И на этот раз Драко не отвернулся от этой улыбки. Несколько секунд он просто смотрел на неё, будто пытался запомнить лицо, которое видело Метку и всё равно осталось в комнате, где пахло его кровью. — Грейнджер. — Что? Он долго молчал. Слова, которые могли быть важными, поднялись слишком близко к губам и снова ушли вниз, туда, где жили страх, выучка, долг и все двери, которые он ещё не закрыл. — Не говори Поттеру. Она не спросила, о чём. — Не скажу. — Ничего. — Я поняла. — Он не должен… — Я поняла, Драко. Он выдохнул. Это стоило ему сил. — Хорошо. Дверь скрипнула. Пять минут закончились. Гермиона встала. Драко не удерживал её. Только пальцы слабо скользнули по её ладони, когда она отпустила. На прощание. Или случайно. Она выбрала не проверять. — Я вернусь, — сказала она. Драко закрыл глаза. — Не надо. — Поздно. Он открыл глаза снова. И в них на миг мелькнуло то самое: усталый, почти невозможный смех человека, которому больно дышать, но который всё равно услышал рифму. — Невыносимая. — Знаю. Снейп появился в дверном проёме. — Ваша способность превращать пять минут в философскую категорию поражает. Гермиона вышла. Дверь закрылась.

* * *

В коридоре у стены стояла Пэнси. Не сидела, не пряталась, не делала вид, что случайно оказалась в подземельях ночью. Просто стояла с руками, скрещёнными на груди, и лицом человека, который давно решил, что тревога выглядит лучше, когда на ней хороший халат. Гермиона остановилась. Пэнси посмотрела на её лицо. Потом на руки. Потом на дверь. — Жив? — Да. Пэнси закрыла глаза на секунду. Очень коротко. Когда открыла, лицо снова стало собранным. — Видел, что ты видела? Гермиона поняла сразу. Метка будто снова проступила в холодном свете перед глазами. — Да. — И? — Я не ушла. Пэнси смотрела на неё долго. Без улыбки или насмешки. Потом кивнула. — Хорошо. В этом слове не было тепла. Только признание факта, который для Слизерина значил больше любых красивых обещаний. Она отступила от стены. — Поттер знает, что ты здесь? — Нет. — Пусть так и останется. — Я знаю. — Сомневаюсь. Гриффиндорцы обычно думают, что тайна — это правда, которую просто ещё не успели торжественно сообщить всем заинтересованным. Гермиона устало посмотрела на неё. — Ты всегда такая приятная? — Только когда не сплю из-за чужих катастроф. Пэнси сделала шаг к двери, но не открыла. Только коснулась пальцами камня рядом с серебряной линией. — Он спросил о ней? Гермиона не сразу поняла. — О Метке? Пэнси поморщилась. — Нет. О тебе. Гермиона почувствовала, как что-то тихо ударило под рёбрами. — Нет. Пэнси усмехнулась. — Значит, было совсем плохо. — Почему? — Потому что если бы мог, спросил бы. Если не спросил — значит, боялся услышать ответ или не хватало сил притвориться, что не боится. Гермиона не нашла, что сказать. Пэнси повернулась к ней. — Не делай из этого сказку. — Я не делаю. — Делаешь. У тебя лицо. — Какое? — Как у человека, который увидел чудовище, нашёл под ним мальчика и теперь думает, что этого достаточно. Гермиона выдержала взгляд. — А ты думаешь, нет? Пэнси стала серьёзнее. — Я думаю, мальчиков тоже убивают. Иногда быстрее, чем чудовищ. Слова легли между ними холодно. Пэнси первой отвела взгляд. — Иди. Пока Поттер не превратил Хогвартс в филиал Аврората. Гермиона кивнула. Сделала несколько шагов, потом остановилась. — Паркинсон. — Что? — Он дышал ровнее. Пэнси не повернулась. Пальцы на камне чуть дрогнули. — Хорошо, — сказала она снова. На этот раз тише.

* * *

Драко лежал неподвижно после того, как дверь закрылась. Снейп сменил ещё один флакон, сказал что-то неприятное о юношеской склонности к саморазрушению и ушёл в соседний кабинет, оставив дверь приоткрытой и защитные чары гудеть в камне. Комната снова стала слишком тихой. Повязки тянули грудь. Каждое дыхание напоминало о том, что тело можно разрезать словом, написанным на полях чужой книги. Метка была закрыта чистой тканью, но отсутствие взгляда уже не возвращало прежней защиты. Она видела. Не отвернулась. Осталась. Это не укладывалось ни в одну привычную систему наказаний, долгов, сделок или угроз. С отвращением было бы проще. С ужасом — тоже. Даже с жалостью он бы справился: оттолкнул, высмеял, превратил в яд. Но Гермиона посмотрела на Метку, потом на его лицо, и выбрала руку. Не знак. Руку. Драко закрыл глаза. Под бинтом левое предплечье всё ещё помнило холод комнаты. Ладонь — её пальцы. Костяшки — её губы. Боль осталась. Кровь тоже. Метка тем более. Но впервые с того дня, как чёрный знак въелся в кожу, самым страшным оказалось не то, что она его увидела. Самым страшным было то, что после этого она сказала: поздно. И осталась.