Глава 47. Тише

Спрятать чувство — не значит сделать его меньше. Иногда это значит научить его дышать без дыма.

Из заметок к разделу «Маскировка магических связей»

Гермиона вернулась в башню почти утром. Замок уже начинал сереть по краям: тени от факелов стали тоньше, окна в коридорах налились мутным предрассветным светом, каменные стены пахли сыростью и старой золой. После подземелий наверху было слишком много воздуха. Он казался чужим, необработанным, почти грубым — будто мир не знал, что ночью внизу кто-то учился резать Виггенову кору ровно, пока за стеной раненый мальчик слушал слова, которых не должен был слышать. Гермиона держалась прямо. Тело хотело иначе: лечь на холодные ступени, прислониться лбом к перилам, закрыть глаза хотя бы на несколько вдохов. Но в пальцах всё ещё жила точность ножа, и она шла так, будто несла полную чашу. Портрет Полной Дамы недовольно приоткрыл глаза. — Пароль? Гермиона назвала его с третьей попытки. Дама прищурилась. — Ночь была насыщенной? — Вы даже не представляете. — Молодёжь всегда так говорит. Портрет отъехал, пропуская её внутрь. В гостиной Гриффиндора камин давно погас. В воздухе висел кислый запах холодного дыма, пергамента и вчерашнего беспокойства. На столе у кресла лежала забытая шахматная фигура Рона. У окна, на подоконнике, сидела сова, которую кто-то не выпустил вовремя; она повернула голову и посмотрела на Гермиону круглым жёлтым глазом. Гарри стоял у камина. Не сидел. Стоял, будто боялся, что если сядет, то уже не поднимется. Он обернулся сразу. Лицо у него было серым от бессонной ночи. Очки съехали на переносицу, волосы торчали так, будто он несколько раз запускал в них пальцы и ни разу не понял, зачем. В руках не было книги. Не было Карты. Только пустые пальцы, сжатые слишком крепко. Гермиона остановилась у входа. Они посмотрели друг на друга. Между ними лежала белая плитка, красная вода и слово, которое он выкрикнул, не зная, сколько крови оно умеет открывать. — Ты где была? — спросил Гарри. Голос был хриплым. Не обвинительным. Это сделало больнее. Гермиона посмотрела на его руки. Он заметил и спрятал пальцы в рукава мантии. Поздно. Она всё равно увидела дрожь. — В подземельях. Гарри закрыл глаза. На секунду. — С ним? Гермиона могла солгать. Могла сказать «со Снейпом», и это тоже было бы правдой. Могла уйти от ответа. Могла сделать то, чему Снейп учил её этой ночью: стать менее очевидной уликой. Но утро было слишком сырым для красивой лжи. — Не только. Гарри медленно выдохнул. Рон зашевелился в кресле у окна. Гермиона не сразу поняла, что он спал там, укутавшись в плед, с головой, неудобно откинутой на спинку. Он открыл глаза, моргнул, увидел её, потом Гарри, потом снова её. — Ты вернулась, — сказал он сонно и испуганно одновременно. — Да. — Ты в порядке? Гермиона почти ответила привычное. Почти. — Нет. Рон сел прямее. Гарри смотрел на неё так, будто это короткое слово выбило из него последний план. — Он жив? — спросил он. Гермиона не сразу поняла, что Гарри говорит о Драко. Или понял слишком хорошо, но не смог произнести имя. — Да. Гарри кивнул. Резко. Почти как от удара. — Я не знал, что оно сделает. — Я знаю. — Гермиона… — Не сейчас. Она сказала это тихо. Без злости. И впервые Гарри не шагнул за ней, не потребовал, не попытался удержать разговор силой страха. Он просто стоял у погасшего камина и смотрел, как она поднимается по лестнице в спальню. Раньше она бы подошла к нему первой. Положила бы руку на плечо. Сказала бы, что он не хотел, что он должен быть осторожнее, что они разберутся, что всё ещё можно удержать. Теперь между ними стоял пол, на котором Драко Малфой пытался не умереть. И её руки, которые потом смывали с него кровь.

* * *

Она не заснула. Лежала под пологом, не раздеваясь до конца, и смотрела в тёмно-красную ткань над собой, пока спальня вокруг постепенно просыпалась. Лаванда что-то сонно пробормотала. Парвати уронила щётку. Кто-то открыл окно, и в комнату вошёл влажный утренний воздух. Гермиона закрыла глаза. Сразу увидела не сон. Камень. Сосуд с серебряной росой. Нож. Ровная стружка. Чёрная Метка под тканью. Драко за стеной, который, возможно, слышал. Снейп, говорящий: если собираетесь прятать чувство от врага, начните с рук. Она подняла ладони к лицу. Руки выглядели обычными. Даже слишком. Чистые, чуть иссушенные растворами, с маленьким порезом у большого пальца от Виггеновой коры. Никакой крови. Никакого пепла. Никаких доказательств. Кожа всё равно знала. Гермиона села на кровати и опустила ноги на пол. День начинался. С ним надо было обращаться аккуратно.

* * *

На завтраке Гарри почти не ел. Рон тоже. Гермиона сидела между ними так, будто привычное место стало узким коридором, где любое движение заденет чужую рану. Над столом летали совы. Кто-то за соседним концом спорил о квиддичном матче. Джинни смеялась слишком громко с Дином, потом вдруг посмотрела на Гермиону и замолчала. Гарри держал ложку в руке, не поднося ко рту. На костяшках у него побелела кожа. Гермиона заметила. Он заметил, что она заметила. И оба отвели глаза. Рон ковырял омлет вилкой. — Снейп тебя тоже вызывал? — спросил он наконец. — Да. Гарри напрягся. — Зачем? Гермиона взяла кубок с тыквенным соком и почувствовала, что пальцы всё ещё хотят держать нож, а не стекло. — По зельям. — Ночью? — Рон нахмурился. — Да. — Это даже для Снейпа мерзко. — Он был занят тем, чтобы Малфой не умер, — тихо сказал Гарри. Рон замолчал. Гермиона не посмотрела на Гарри. Но услышала, как он впервые за всё утро произнёс «Малфой» почти тем же тоном, каким Снейп произносил это в подземельях: сухо, осторожно, как название раны. Совиная почта обрушилась на зал обычным хаосом. Одна сова уронила письмо в кашу первокурсника. Кто-то вскрикнул. Кто-то засмеялся. У преподавательского стола Снейп поднялся. Разговоры вокруг стали тише сами собой. Он шёл к гриффиндорскому столу медленно, без спешки, и от этого каждый его шаг казался заранее вынесенным приговором. Гарри опустил ложку. Гермиона почувствовала, как Рон под столом перестал двигать ногой. Снейп остановился у них. — Поттер. Гарри поднял голову. — Профессор. — Ваши субботы до конца семестра теперь принадлежат мне. Рон открыл рот. Гермиона едва заметно коснулась его рукава. Не надо. — Вы будете переписывать карточки с нарушениями учеников, начиная с самых старых, пыльных и, надеюсь, достаточно скучных, чтобы соответствовать вашему таланту к необдуманным экспериментам. Гарри побледнел. — Но финал по квиддичу… — Я рад, что вы вспомнили о последствиях, — сказал Снейп. — Прогресс скромный, но зафиксируем. Несколько гриффиндорцев вокруг замерли. Гарри опустил взгляд. — Да, профессор. Снейп перевёл глаза на Гермиону. На долю секунды. Не больше. Но этого хватило, чтобы она поняла: вечером. Работа продолжается. Снейп ушёл. Рон тихо выругался. — До конца семестра? Он не может… — Может, — сказал Гарри. Голос у него был пустым. Он не спорил. И от этого стало хуже. Гермиона смотрела на край своей тарелки. Раньше она бы возмутилась вместе с Роном. Сказала бы, что наказание несправедливо по сроку, что Снейп просто использует повод, что Гарри уже понял. Возможно, часть её всё ещё думала так. Но другая часть помнила Драко на полу. И знала: «понял» не возвращает кровь обратно в тело.

* * *

К вечеру под глазами у Гермионы легли тени, которые уже нельзя было списать на плохой свет. Она пришла в подземелья сразу после ужина. Не бежала. Не торопилась. Снейп был прав: если она будет светиться тревогой у каждого поворота, её смогут читать даже портреты. Поэтому она шла медленно. Считала вдохи. На третьем повороте заставила пальцы разжаться. На четвёртом — опустила плечи. У двери Снейпа не стучала. Он открыл сам, будто стоял рядом и ждал, когда её тень коснётся камня. — Вы опоздали на минуту. — Я шла медленно. — Поздравляю. Это почти напоминает зачатки самоконтроля. Она вошла. В кабинете было темнее, чем ночью. Светильники горели низко, отбрасывая на стены длинные тени флаконов. Серебряная жила Виггена стояла под стеклянным колпаком; стружки на дне стали плотнее, темнее, будто внутри каждой тонкой полоски уже начала выстраиваться собственная жила. На другом столе лежал чистый пергамент. Без заголовка. Снейп указал на стул. — Сегодня не зелье. Гермиона села. — Тогда что? — Вы. Она выпрямилась. — Звучит неприятно. — Редкий случай точного предчувствия. Он поставил перед ней небольшую чашу с пеплом. Не её пеплом — обычным, лабораторным, серым, мелко просеянным. Рядом положил тонкую серебряную иглу и пустой стеклянный флакон. — Поднимите пепел. Гермиона посмотрела на чашу. — Заклинанием? — Магией. Она протянула руку. Серый порошок дрогнул. Несколько крупинок поднялись над поверхностью, закружились лениво, как пыль в солнечном луче. — Достаточно? — Для уборки камина — возможно. Пепел поднялся выше. — Теперь удержите. Гермиона сосредоточилась. Порошок завис тонким облаком над чашей. Сначала ровно, потом чуть дёрнулся, когда за стеной, в закрытой комнате, что-то тихо звякнуло. Она сразу услышала. И пепел услышал вместе с ней. Облако взвилось резче. Снейп ударил палочкой по краю стола. Звук был коротким, сухим. Пепел осыпался обратно. — Провал. Гермиона сжала зубы. — Это был звук из комнаты. — Прекрасно. Вы определили источник собственного провала. Теперь попробуем не превращать его в оправдание. — Он… — Жив. Ранен. Раздражителен. С высокой вероятностью строит планы преждевременного вставания. Ничего из перечисленного не требует от вашего пепла устраивать салют. Гермиона опустила взгляд. — Ещё раз. — Сначала ответьте. — На что? Снейп подошёл ближе. — Вы хотите перестать чувствовать? Гермиона подняла глаза. — Нет. Ответ вышел быстрее, чем она успела подумать. Снейп кивнул. — Хорошо. Полное подавление чувства обычно приводит либо к истерике, либо к идиотским решениям, либо к героической смерти. Вы, как я заметил, склонны ко всем трём направлениям. — Спасибо. — Это не похвала. — Я поняла. — Значит, задача другая. Не перестать чувствовать. Перестать сообщать об этом всему замку. Он коснулся пальцем края чаши. — Пепел должен стать тише. Гермиона посмотрела на серую поверхность. Тише. Не слабее. Не меньше. Тише. Она протянула руку снова. Пепел поднялся медленнее. Не облаком, не всплеском, а тонким слоем, почти дыханием. Он завис над чашей, плотный у центра, рассыпающийся по краям. Снейп молча подошёл к двери в закрытую комнату и резко распахнул её. Гермиона услышала дыхание. Не ясно. Не близко. Но достаточно. Драко. Пепел дрогнул. Она зажмурилась. — Не закрывайте глаза, — сказал Снейп. — Враги не исчезают из вежливости, пока вы собираетесь. Она открыла глаза. Пепел всё ещё держался, но его края стали неровными. Серый слой тянулся к двери, к дыханию, к ране за стеной. — Назад, — сказал Снейп. — Я пытаюсь. — Не зовите его. Возвращайте. Гермиона вдохнула. Внутри поднялась привычная волна: закрыть, спрятать, добежать, удержать ладонь, проверить повязки, сказать имя. Она позволила этой волне дойти до рёбер — и не пустила выше. Пепел медленно вернулся к центру чаши. Не упал. Улегся. Снейп ничего не сказал. Это было лучше похвалы. Он закрыл дверь. — Ещё раз. К концу часа у Гермионы болела голова, пальцы были холодными, а за глазами пульсировало так, будто там всю ночь медленно рос снег. Пепел поднимался уже без всплеска. Иногда дрожал. Но не выдавал направление. Снейп поставил перед ней стакан воды. — Пейте. Она выпила. Вода оказалась горькой. — Что это? — Вода. — Она горькая. — Значит, у вас ещё работает вкус. Обнадёживает. Гермиона устало посмотрела на него. — Можно к нему? — Нет. Она кивнула. Слишком быстро. Снейп прищурился. — Вы удивительно плохо изображаете согласие. — Я учусь. — Медленно. За дверью снова что-то тихо звякнуло. На этот раз пепел в чаше не поднялся. Только Гермиона чуть крепче сжала стакан. Снейп посмотрел на её руку. — Лучше. Гермиона выдохнула. И в этот момент из закрытой комнаты раздался голос, хриплый и раздражённый: — Если вы оба собираетесь обсуждать моё дыхание, хотя бы делайте это с уважением к раненому. Гермиона замерла. Снейп закрыл глаза на секунду. — Мистер Малфой, ваш талант мешать собственному лечению продолжает развиваться. — Рад быть последовательным. Голос был слабым. Но живым. У Гермионы пепел не поднялся. Только сердце ударило так сильно, что ей пришлось поставить стакан на стол. Снейп заметил. — Пять минут, — сказал он. Гермиона подняла глаза. — Что? — Пять минут. Войдёте, убедитесь, что пациент не превратился в труп из чистого упрямства, и выйдете. — Профессор… — Мисс Грейнджер, не вынуждайте меня пожалеть о мгновении педагогического безрассудства. Она встала. Пепел в чаше остался лежать тихо.

* * *

Драко лежал полусидя. Это уже было нарушением. Подушки за спиной кто-то поставил слишком аккуратно, чтобы это сделал он сам, но выражение лица у него было такое, будто он лично победил смертность и теперь разочарован качеством обслуживания. Повязки закрывали грудь и бок. Левая рука была укрыта чистой тканью почти до запястья; Метки не было видно. На лице держалась болезненная бледность, губы пересохли, под глазами залегли тени, но взгляд был живой. Слишком живой. Опасно тихий. Гермиона остановилась у двери. — Тебе нельзя сидеть. — Мне многое нельзя. Я составляю коллекцию. — Снейп знает? — Он ушёл на целых три шага. Я воспользовался окном возможностей. Из кабинета донёсся голос Снейпа: — Я слышу вас. Драко поморщился. — Замок полон трагических ограничений. Гермиона подошла ближе. Пять минут. Снейп не закрыл дверь полностью. Оставил щель. Холодный свет из кабинета лежал на полу тонкой полосой. — Как ты? — Очаровательно. Планирую к завтрашнему вечеру начать вращать головой без желания проклясть всю анатомию. — Драко. Он посмотрел на неё. И что-то в комнате стало тише. У него был другой взгляд. Не мягче. Драко Малфой мягким не становился от кровопотери, зелий и трёх слоёв повязок. Но в его лице появилась новая осторожность, почти незаметная. Будто он смотрел не только на неё сегодняшнюю — бледную, усталую, с пальцами, пахнущими пеплом и Виггеновой корой, — но и на ту, чьи слова ночью прошли сквозь камень. Гермиона почувствовала это кожей. — Ты сегодня почти молчишь, — сказала она. — Восстанавливаю репутацию загадочного аристократа. — У тебя ужасно получается. — Я ранен. Сделай скидку. Она почти улыбнулась. Он смотрел на её лицо слишком долго. Потом отвёл глаза к её рукам. — Ты стала тише. Гермиона замерла. — Снейп учит. — Плохой знак. — Хороший для выживания. — Чьего? Она не ответила. Драко усмехнулся слабо, почти беззвучно. — Неудобный вопрос? — Опасный. — У нас коллекция. Она взяла чистую ткань со столика. Проверила край повязки на его плече, не касаясь швов. Розовое пятно не увеличилось. Дыхание оставалось неровным, но стабильным. Её пальцы были осторожными. Точными. Драко следил за ними. — Ты не должна была приходить. — Ты уже говорил. — И, как обычно, был прав. — Ты редко бываешь прав там, где речь идёт о том, что я должна. — Это потому, что ты ужасно плохо поддаёшься логике. — Я прекрасно поддаюсь логике. — Гриффиндорской. Она поправила ткань у края повязки. Он едва заметно вздрогнул. — Больно? — Нет. — Великолепная ложь. Почти оскорбительно слабая. Драко посмотрел на неё. В уголке его губ мелькнуло что-то похожее на настоящую улыбку. — Воруешь мои реплики у моей постели. — Ты не в том состоянии, чтобы защищать авторские права. — Поттер чуть не убил меня, а ты добиваешь юридически. Фамилия Гарри легла между ними. Не как удар. Как синяк, на который случайно нажали. Гермиона опустила взгляд. — Он не хотел. — Я знаю. — Это не отменяет. — Тоже знаю. Тишина стала плотной. Драко смотрел на свои пальцы поверх одеяла. — Он видел врага. Гермиона тихо сказала: — Он увидел слишком мало. Драко закрыл глаза. На секунду. Когда открыл, в них стало темнее. — А ты? Вопрос был почти незаметным. Почти. Она вспомнила Снейпа: не быть уликой. Вспомнила нож, пепел, чашу. Вспомнила, как за стеной мог слышать камень. — Я учусь смотреть тише. Драко медленно повернул голову к ней. — Это не ответ. — Это всё, что безопасно. Он усмехнулся. — Снейп быстро портит людей. — Иногда это называют обучением. — У него — редко. Из кабинета: — Я всё ещё слышу. Драко выдохнул почти смешком, но тут же поморщился от боли. Гермиона шагнула ближе. — Не смейся. — Теперь смех запрещён? — В твоём состоянии — да. — Что ещё входит в режим? — Лежать. Пить зелья. Не вставать. Не провоцировать Снейпа. Не героизировать собственное кровотечение. — Невыносимо. — Привыкай. — Не планировал задерживаться. Она посмотрела на него. Пепел внутри остался тихим. Только воздух стал холоднее. Драко понял, что сказал. Усталость прошла по его лицу. — Гермиона… — Не надо. Он замолчал. Она сама удивилась, как ровно прозвучал голос. Не потому что ей не больно. Потому что боль наконец научилась не становиться криком. Драко смотрел на неё так, будто это пугало его сильнее прежних вспышек. — Ты правда стала тише. — Да. — Зачем? Гермиона провела пальцами по чистой ткани у его запястья. Не открывая. Не трогая Метку. Просто поправила край, который сбился. — Чтобы остаться. Он перестал дышать на долю секунды. Совсем коротко. Она заметила. Он заметил, что она заметила. И ни один не сказал. Драко отвёл взгляд первым. — Я слышал кое-что ночью. Вот и всё. Слова не ударили. Они вошли тихо, как нож в уже открытую рану. Гермиона застыла. Снейп в кабинете не издал ни звука. — Что? — спросила она. Голос не дрогнул. Почти. Драко смотрел не на неё, а на стену. — Достаточно. Кровь отступила от её лица. — Драко… — Не надо. Он закрыл глаза. — Если ты сейчас начнёшь объяснять, я, возможно, выживу только для того, чтобы попросить Снейпа меня добить. Она сжала пальцы на ткани. — Ты не должен был слышать. — У меня удивительная склонность оказываться там, где меня лучше бы не было. — Это не смешно. — Я и не смеюсь. Он открыл глаза. Серые, усталые, мутные от зелий и боли. — Ты сказала, что тот мальчик был настоящим. Гермиона не смогла вдохнуть. — Был. — И что он не был всем. — Да. Драко смотрел на неё долго. Потом тихо сказал: — Зря. — Почему? Он отвернулся к потолку. Повязка поднялась на вдохе неровно, и ему пришлось переждать несколько секунд, прежде чем продолжить. — Потому что теперь я не знаю, куда прятать остальное. Гермиона почувствовала, как внутри у неё что-то треснуло очень тихо. Не пепел. Что-то живое. Она не коснулась его лица. Не взяла руку. Не сказала «не прячь». Это было бы слишком громко, слишком быстро, слишком похоже на просьбу о доверии, которое он ещё не мог дать. Она только поправила край одеяла у его правой руки. — Тогда пока не прячь далеко. Он почти улыбнулся. Горько. — Великолепный план. — Лучше твоих. — Мои обычно включают меньше эмоционального насилия у больничной койки. — Это не больничная койка. — Подземельная кушетка Снейпа. Несомненно, романтичнее. — Малфой. — Грейнджер. Они посмотрели друг на друга. И в этом старом обмене фамилиями вдруг осталось меньше защиты, чем раньше. Как будто фамилии уже не успевали закрывать всё, что стало известно. Из кабинета раздался голос Снейпа: — Пять минут закончились две минуты назад. Драко хрипло сказал: — Моя смертельная рана просит продления. — Ваша смертельная рана просит, чтобы вы замолчали. Гермиона отступила. — Я приду позже. — Не надо. Она остановилась. Драко смотрел на неё. Усталый. Бледный. Слишком живой для человека, который старательно пытался обесценить каждое собственное желание. — Поздно, — сказала Гермиона. Его губы дрогнули. На этот раз почти по-настоящему. — Невыносимая. — Тише, — ответила она. И вышла.

* * *

Пэнси ждала в коридоре. У стены, в тёмной мантии, с волосами, собранными слишком идеально для вечера после чужой крови. На лице не было ничего, что можно было бы назвать тревогой. Именно поэтому Гермиона сразу поняла, что тревога там есть. — Ты выглядишь так, будто тебя не выгнали, а обучили, — сказала Пэнси. — Возможно. — Это обычно хуже. Гермиона прислонилась к стене напротив. Подземелья пахли камнем и зельями. Из-за двери доносился приглушённый голос Снейпа; Драко отвечал редко, но отвечал. Пэнси слушала не словами, а паузами. Гермиона узнала это сразу. — Он жив, — сказала она. — Я слышу. — Дышит ровнее. Пэнси посмотрела на неё. — Я не спрашивала. — Знаю. — Тогда зачем сказала? Гермиона устало закрыла глаза на секунду. — Потому что ты хотела знать. Пэнси молчала. Потом едва заметно кивнула. — Он странный после… — она оборвала себя. — После всего. — Да. — Молчит громче обычного. Гермиона открыла глаза. — Ты тоже заметила? — Малфои молчат так, что иногда хочется наложить на них Силенцио из принципа. Гермиона почти улыбнулась. Пэнси не улыбнулась. — Он что-то услышал? Гермиона не ответила. Пэнси поняла. — Великолепно. — Не начинай. — Я ещё даже не разогналась. Она скрестила руки на груди. — Слушай внимательно, Грейнджер. Если он после этого станет мягче, не верь. Если станет тише, не радуйся. Если начнёт говорить почти правду, не думай, что это вся правда. — Ты всегда так помогаешь? — Да. Люди выживают чаще, когда их не кормят иллюзиями. Гермиона посмотрела на дверь. — Он сказал, что теперь не знает, куда прятать остальное. Пэнси на мгновение изменилась в лице. Совсем чуть-чуть. Достаточно. — Значит, попала. — Куда? — Туда, где у него не броня, а кожа. Слова легли неприятно точно. Пэнси оттолкнулась от стены. — Иди наверх. Пока Поттер не решил, что подземелья снова стали главным подозрительным местом дня. — Он уже решил. — Тогда пусть хотя бы скучает без доказательств. Гермиона кивнула. Сделала несколько шагов, потом обернулась. — Паркинсон. — Что? — Спасибо. Пэнси посмотрела на неё с искренним отвращением. — Не надо портить рабочие отношения. — Разумеется. — И Грейнджер? — Да? Пэнси посмотрела на дверь. — Если научишься быть тише, не становись невидимой для него. Гермиона не сразу ответила. — Постараюсь. — Ужасное слово. — Лучшее из доступных. Пэнси усмехнулась. — Он плохо на тебя влияет. — Взаимно.

* * *

В башню Гермиона вернулась раньше, чем накануне. Это должно было что-то значить. Наверное. Гарри сидел у окна, Карты рядом не было. Рон играл сам с собой в шахматы и проигрывал обеими сторонами. Когда она вошла, оба подняли головы. Гарри встал. — Гермиона. Она остановилась у кресла. — Он жив. Слова вышли раньше, чем Гарри успел спросить. Гарри побледнел. — Я не… — Ты хотел знать. Он опустил взгляд. — Да. Рон переставил ладью не туда. — Значит… ему лучше? Гермиона сняла мантию. — Лучше, чем вчера. — Это не совсем ответ. — Другого пока нет. Гарри сделал шаг к ней. Осторожный. Так он подходил к раненым животным у Хагрида: медленно, с открытыми руками, понимая, что вина пахнет не хуже крови. — Снейп сказал, у меня отработки до конца семестра. — Я слышала. — Я заслужил. Рон резко поднял голову. — Гарри… — Заслужил, — повторил Гарри глухо. Гермиона посмотрела на него. И впервые за эти сутки его вина не вызвала в ней ни желания утешить, ни желания ударить правдой. Только усталость. — Да. Рон замер. Гарри тоже. Слово вышло спокойно. Без жестокости. От этого оно стало тяжелее. Гарри кивнул. — Я знаю. — Нет, — сказала Гермиона. — Пока ты только согласен с формулировкой. Знание придёт позже. Слова Снейпа вышли из неё раньше, чем она успела их остановить. Гарри вздрогнул. — Это он сказал тебе? Гермиона молчала. Ответ был не нужен. Гарри отвернулся к окну. — Я хотел остановить его. — Я знаю. — Я думал… — Я знаю, Гарри. — Нет. Ты не знаешь. Он повернулся. Глаза у него были красными. — Ты теперь всё время говоришь так, будто только ты знаешь, что он человек. А я стоял там. Я видел. Я видел, что сделал. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается ответ — резкий, горячий, несправедливый. Она удержала. Тише. — Тогда помни это. Гарри смотрел на неё. — И всё? — Нет. Она подошла к столу, положила мантию на спинку кресла, потому что руки должны были сделать что-то простое. — Помни и то, что до крови он тоже был человеком. Гарри закрыл глаза. Рон тихо сказал: — Гермиона… — Я устала, Рон. И это, наконец, было целиком правдой. Никто не остановил её, когда она поднялась наверх.

* * *

В подземельях Драко не спал. Снейп ушёл к Поттеру или за очередным проклятым флаконом; Пэнси сидела в коридоре и делала вид, что читает; за стеной кабинет наконец затих. Повязки тянули грудь. Метка была закрыта тканью. Правая рука болела там, где старая кожа снова разошлась. Он лежал и смотрел в потолок. Там не было ничего. Ни дверей. Ни зеркал. Ни девушки, которая сказала, что тот мальчик тоже был настоящим. Просто камень. Драко закрыл глаза. Голоса ночи возвращались обрывками, как вода под дверью. «…не смогла бы выбрать мир, где я его не знаю…» Он попытался сделать из этого яд. Не получилось. Попытался сделать из этого слабость Гермионы. Не получилось. Попытался сделать из этого собственную вину. Получилось слишком легко, почти привычно, и потому он отверг это с раздражением. Слишком дешево. Она не говорила, что он невиновен. Не давала ему такого выхода. Драко повернул голову к стене, за которой теперь никого не было. На левой руке ткань лежала ровно. Под ней Метка оставалась такой же чёрной. Но теперь там, на коже рядом, жила память её пальцев. И это было не легче. Это было тише. Гораздо опаснее. Он открыл глаза, когда дверь чуть скрипнула. Снейп вошёл с флаконом и посмотрел на него так, будто сразу понял, что сна не было. — Вы выглядите отвратительно. — Все сегодня очень оригинальны. — Пейте. Драко взял флакон правой рукой. Снейп не помог. Это было почти уважением. Зелье оказалось горьким, густым, с привкусом мяты и металла. Он проглотил, поморщился, вернул флакон. Снейп проверил повязку. — Мисс Грейнджер делает успехи. Драко не ответил. — Это не приглашение к романтической гордости. — Я молчу. — Неубедительно. У вас чрезвычайно шумное молчание. Драко посмотрел на него. Снейп убрал флакон в ящик. — Она учится не быть уликой. Постарайтесь, со своей стороны, не превращать каждую её попытку в бесполезную жертву. — Почему вы мне это говорите? Снейп остановился у двери. — Потому что, мистер Малфой, если уж кто-то решил видеть в вас больше, чем вы заслуженно демонстрировали миру, минимальная вежливость — не доказывать ему ежедневно, что он идиот. Драко медленно усмехнулся. — Ваша поддержка бесценна. — Это была угроза. — Разумеется. Снейп вышел. Драко остался один. За дверью опять стало тихо. Он положил правую руку поверх левой, закрытой тканью, и впервые за много месяцев не попытался проверить, видно ли чёрный знак. Видно было другое. То, что не пряталось рукавом. И теперь именно это было страшнее.