Глава 50. Здесь

Есть места, которые помнят лучше людей. Вода — шаги. Камень — дыхание. Шёлк — руки. И одно короткое слово, которое иногда значит больше, чем обещание.

Из заметок на полях старого пергамента

На пергаменте проступило одно слово. Здесь. Гермиона увидела его не сразу. Она сидела у окна в спальне, делая вид, что перечитывает конспект по Трансфигурации, хотя уже десять минут смотрела в одну и ту же строку и не понимала в ней ни одного слова. За спиной Лаванда шепталась с Парвати, в комнате пахло расчёской с лавандовым маслом, влажными волосами и обычной школьной жизнью, которая всё ещё пыталась убедить Гермиону, что может быть настоящей. Потом пергамент в её сумке чуть потеплел. Не вспыхнул. Не позвал. Просто стал живым. Гермиона опустила руку в сумку, нащупала сложенные листы и достала их так осторожно, будто резкое движение могло стереть написанное. Здесь. Ни объяснения. Ни имени. Ни просьбы. Но ниже, там, где раньше оставались случайные чернильные следы их пятого курса, проступил маленький знак — почти не буква, скорее изгиб линии, который она узнала сразу. Озеро. Омут. Пещера. И у Гермионы внутри что-то странно, невозможно светло дрогнуло. Не страх. Не сразу. Сначала — радость. Такая внезапная, что она почти испугалась её. Радость, которая не спросила разрешения у войны, у Снейпа, у Гарри, у шкафа, у Метки. Радость от того, что Драко позвал её не к двери, не в подземелья, не туда, где пахло кровью, зельями и невозможностью. Он позвал её в их место. Туда, где прошлой весной всё ещё было странным, острым, почти невозможным, но не обречённым до конца. Туда, где Чёрное озеро держало под собой тайный проход, где камень умел молчать, где Драко однажды сделал вид, что просто нашёл интересное место, а она — что поверила. Гермиона коснулась слова кончиком пальца. Здесь. В пятом курсе это слово значило: я на месте. Потом: я жив. Потом: я рядом. Теперь оно звучало иначе. Пока ещё. Она закрыла глаза. Если бы не Тёмный Лорд. Если бы не Метка. Если бы не шкаф, не Дамблдор, не кровь на белой плитке, не подземелья, не три флакона в нижнем ящике Снейпа. Если бы не всё это, она могла бы просто обрадоваться, что мальчик, который ей нравится, позвал её к озеру. На свидание. Обычное. Не украденное. Не последнее. Не такое, на котором каждое прикосновение будет иметь цену. Гермиона открыла глаза. Потом встала. И впервые за много дней позволила себе не только бояться встречи. А ждать её.

* * *

Платье лежало в глубине сундука. Она купила его ещё до каникул, не вполне понимая зачем. Тогда ей казалось, что оно слишком смелое для школьных коридоров и слишком красивое для войны. Потом война стала приходить в школьные коридоры так часто, что сама мысль о «слишком красивом» начала казаться почти неприличной. Шёлк был тёмно-зелёным. Почти чёрным. Когда платье лежало неподвижно, оно казалось ночным. Но стоило поднять его к свету, как в складках проступал глубокий озёрный отблеск — зелёный, холодный, почти слизеринский. Тонкие бретельки. V-вырез. Два разреза по бокам, достаточно высокие, чтобы ткань двигалась вместе с ногами, а не прятала их. Гермиона провела пальцами по шёлку. Ткань была лёгкой, почти жидкой, невесомой, струящейся. Она разделась медленно, без спешки. Сняла школьную рубашку, юбку, чулки, привычную форму, в которой было удобно быть правильной. На минуту остановилась перед зеркалом в одних чёрных кружевных трусиках и посмотрела на себя так, будто видела не совсем ту девочку, которая когда-то стояла в Большом зале с огромной книгой у груди и готовностью спорить со всем миром. Та девочка всё ещё была здесь. Но уже не вся. Пепельная прядь лежала у виска светлой линией. На руках остались тонкие следы от зелий и пергамента. Маленький порез у большого пальца почти затянулся. Под глазами была усталость, которую нельзя было замазать, да она и не пыталась. Она стала другой. Не из-за Драко. Не только. Но с его появлением в её жизни что-то сдвинулось так глубоко, что прежняя форма больше не сходилась по швам. Она стала темнее. Смелее. Злее. Красивее, наверное, тоже — не потому что кто-то посмотрел, а потому что она сама наконец начала жить в собственном теле, а не только пользоваться им как инструментом для бега, учёбы, спасения и выживания. Лифа платье не предполагало. Она поняла это сразу, когда ткань легла на кожу. И не стала ничего придумывать. Не из вызова. Не ради Драко даже. Просто потому что сегодня ей хотелось быть честной с собой до конца. Она надела платье. Шёлк скользнул по телу, лёг прохладой на грудь, талию, бёдра. Вырез был глубоким, но не вульгарным; он не открывал её миру — он открывал её ей самой. Разрезы по бокам при каждом шаге показывали ноги и сразу прятали обратно, будто платье само умело дышать. Она обула тяжёлые чёрные ботинки. И образ собрался. Не нимфа у озера. Не школьница на тайном свидании. Гермиона Грейнджер, которая знала слишком много, любила слишком опасно и всё равно выбрала прийти красивой. Она распустила волосы. Пепельная прядь сразу стала заметнее. На секунду Гермиона подумала, что Драко скажет что-нибудь невыносимое. Что-нибудь про драматичность, Гриффиндор в трауре или попытку утопить его ещё до воды. И улыбнулась. Живо. Почти счастливо. Потом взяла мантию, пергамент и вышла.

* * *

Драко ждал у озера. Во всём чёрном. Не в школьной форме и не в парадной мантии — в чёрной рубашке, тёмных брюках, длинной мантии, которая в ночном воздухе казалась почти частью его тени. Волосы были чуть влажными от тумана, лицо бледнее обычного, но уже не больнично-серое. После Сектумсемпры он всё ещё двигался осторожнее, чем хотел бы признать, однако стоял ровно, собранно, красиво до жестокости. Он обернулся, когда услышал её шаги по траве. И замолчал. Это было лучшим комплиментом, который Гермиона могла получить от Драко Малфоя. Его взгляд прошёл по ней не грубо. Хуже. Внимательно. Сначала волосы, пепельная прядь, лицо. Потом тонкие бретельки, тёмный вырез, шёлк, который казался чёрным, пока лунный свет не доставал из него глубокую зелень. Разрезы. Ботинки. Он смотрел так, будто пытался сделать это осторожно — и не мог. Взгляд всё равно возвращался: к тонким бретелькам на её плечах, к шёлку, который при движении открывал озёрный отблеск, к разрезам, где мелькала кожа над тяжёлыми ботинками. Драко сглотнул, и Гермиона заметила, как на секунду дёрнулась ткань его рубашки на груди — то ли от боли, то ли от вдоха, который он не успел спрятать. Пальцы Драко чуть сжались на краю мантии. — Ты решила утопить меня до того, как мы доберёмся до воды? Гермиона остановилась в двух шагах от него. — Учитывая твою медицинскую дисциплину, это был бы почти гуманный вариант. Уголок его губ дрогнул. — Я ранен. Будь мягче. — Ты ранен уже несколько глав моей жизни. — Нелестная хронология. — Зато точная. Он снова посмотрел на платье. Теперь уже не прячась за репликой. — Ты красивая. Слова вышли слишком просто. Гермиона почувствовала, как внутри у неё стало тихо и тепло. — Ты тоже. — Я знаю. — Невыносимый. — Стабильность — признак благородного воспитания. Он протянул руку. Не сразу коснулся. Ждал. Гермиона вложила пальцы в его ладонь. Рука была прохладной. Живой. Чуть напряжённой — то ли от боли, то ли от того, сколько всего невозможно было сказать между берегом и водой. Чёрное озеро лежало перед ними почти неподвижно. Омут у камней был темнее остальной воды, как место, где ночь забыла отразить небо. В пятом курсе Гермиона боялась его сильнее, чем показывала. Тогда всё между ними было острым, странным, на грани вызова. Он привёл её сюда с таким видом, будто делал одолжение миру, а не открывал ей тайну. Она шла рядом и думала, что не доверяет ему. И всё равно шла. — Помнишь, как ты тогда сказала, что если я утоплю тебя, Поттер будет невыносим? — спросил Драко. Гермиона улыбнулась. — Я сказала, что Гарри будет подозревать тебя. — Это одно и то же. — Нет. Подозревать тебя — нормальное состояние Гарри. — И всё же я выжил среди вашей дружеской атмосферы. Она посмотрела на омут. — Ты тогда сделал вид, что просто нашёл интересное место. — Я и нашёл интересное место. — И случайно решил показать его мне? — У меня был приступ дурного вкуса. — Он затянулся. — Очевидно. Между ними повисла улыбка. Тонкая. Нежная. Почти невозможная. Потом Драко снял мантию. — Оставляем здесь. Иначе потянет на дно. Гермиона кивнула и сняла свою. Ночной воздух сразу коснулся открытых плеч, и она почувствовала, как взгляд Драко снова задержался — коротко, почти сдержанно, но достаточно, чтобы кожа под шёлком стала острее. Она достала пергамент из внутреннего кармана мантии. Драко посмотрел на него. — Его тоже. — Нет. — Грейнджер. — Я всегда ношу его с собой. — Именно поэтому он не должен утонуть сегодня. Она сжала листы. — Он не утонет. — Вода не уважает сентиментальность. — Как и ты? — Я хотя бы изредка делаю исключения. Гермиона посмотрела на пергамент. На старые следы чернил, на новые, на то самое «здесь», которое уже почти исчезло, но всё ещё было видно, если знать, где смотреть. Потом положила его на свою мантию. Драко тут же поморщился. — На мою. — Почему? — Потому что моя мантия дороже и морально устойчивее к твоим переживаниям. — Ты сейчас ревнуешь пергамент к ткани? — Я пытаюсь сохранить артефакт от гриффиндорской небрежности. Она закатила глаза, но переложила пергамент на его мантию. Потом отвернулась к воде, чтобы собрать платье выше колен. Драко сделал это быстро. Почти без звука. Из внутреннего кармана его мантии выскользнула тонкая цепочка с подвеской — небольшая, серебряная, с тёмным камнем, в котором при лунном свете жила едва заметная зелёная искра. Он задержал её в ладони на один удар сердца. Не имел права надеть. Не имел права попросить носить. Не имел права обещать, что вернётся и сам увидит её у неё на коже. Поэтому развернул пергамент ровно настолько, чтобы вложить подвеску между страницами. Не глубоко. Не так, чтобы потерялась. Достаточно, чтобы она нашла потом, когда уже будет поздно спросить зачем. Он закрыл листы, положил их обратно на мантию и накрыл краем чёрной ткани. — Готова? — спросил он. Гермиона обернулась. Ничего не заметила. — Нет. Он поднял бровь. — Удивительно честно. — Я всё равно пойду. — Вот теперь узнаю. Он вошёл в воду первым.

* * *

Чёрное озеро было холодным. Даже с чарами. Вода обняла ноги сразу, ледяная, тяжёлая, живая. Шёлк намок мгновенно, потемнел, прилип к коже, стал почти чёрным; разрезы уже не играли с движением, а открывали путь воде, и Гермиона вдруг остро почувствовала собственное тело: колени, бёдра, холод на животе, руку Драко, крепко держащую её пальцы. Он вёл её так же, как в прошлом году. Только теперь его ладонь была другой. Тогда — вызов, контроль, скрытая насмешка. Теперь — осторожность. Он не говорил об этом. Конечно. Но каждый раз, когда камень под водой становился скользким, его пальцы сжимались сильнее. Каждый раз, когда её платье цеплялось за движение, он чуть замедлялся. Каждый раз, когда она глубже втягивала воздух от холода, он оборачивался. — Жива? — Разочарован? — Крайне. — Можешь написать жалобу озеру. — Оно и так ведёт себя неприлично фамильярно с твоим платьем. Гермиона засмеялась. Тихо. Смех сорвался в пар над водой и исчез. Драко посмотрел на неё так, будто этот звук был почти больнее тишины. Омут принял их медленно. Вода поднялась выше, до талии, до рёбер, холод лёг вокруг груди, и Гермиона на секунду перехватила дыхание. Драко шагнул ближе, положил руку ей на спину — не ниже, не выше, ровно туда, где можно было удержать, не превращая помощь в демонстрацию. — Вдох, — сказал он. — Я знаю. — Ты всегда знаешь. Это не мешает тебе иногда слушаться. Она посмотрела на него. — Один раз в жизни? — Один раз в ночь. Это прозвучало слишком мягко. Они оба услышали. Она вдохнула. И шагнула с ним под воду. Мир стал чёрным и зелёным. Холод на мгновение забрал всё: звук, кожу, вес, мысль. Потом чары прохода сомкнулись вокруг них тонкой оболочкой, вода перестала давить, и впереди проступил узкий свет — не яркий, не тёплый, а глубокий, как лунная полоска под камнем. Драко не отпускал её руку. Гермиона держалась за него крепко. Не потому что боялась утонуть. Потому что сегодня любое отпускание казалось репетицией.

* * *

Пещера встретила их теплом. И чёрным шёлком. Гермиона остановилась на входе, вода стекала с подола платья на камень тонкими тёмными ручьями. В прошлом году здесь были бордовые подушки, старый плед, несколько зачарованных огней, которые делали место почти школьным — тайным, но всё ещё молодым, дерзким, с привкусом побега от правил. Теперь всё было другим. На камне лежал чёрный шёлк: широкие мягкие полотна, несколько подушек, тёмное одеяло, которое не отражало свет, а будто впитывало его. По краям пещеры горели низкие серебристые огни, не свечи — чары. Вода у входа мерцала зелёным. Камень был всё тот же, но место стало взрослее. Красивее. Печальнее. Как будто Драко не украсил пещеру. А приготовил реквием. Гермиона медленно повернулась к нему. — Ты всё это сделал? — Нет, Грейнджер. Пещера сама решила сменить интерьер в честь нашего ухудшающегося вкуса. Она посмотрела на чёрный шёлк. — Бордовый тебе разонравился? — Он был слишком юный. Слова вышли почти небрежно. Но попали точно. Гермиона провела пальцами по мокрой бретельке платья. — А мы? Драко долго смотрел на неё. — Мы тоже. Тишина в пещере стала мягче. Не легче. Мягче. Он подошёл ближе, снял с плеч её мокрые пряди и откинул назад, не касаясь кожи дольше, чем нужно. Потом всё равно задержался пальцами у пепельной пряди. — Она стала светлее. — После последних недель я удивлена, что не стала вся такой. — Тебе бы пошло. — Волосы цвета нервного срыва? — Цвета угрозы, которую недооценили. Она улыбнулась. — Ты умеешь делать комплименты почти невыносимыми. — Благородное воспитание. — Ты уже использовал это оправдание. — Оно универсально. Гермиона сняла ботинки. Поставила их рядом с камнем. Мокрый шёлк обвивал ноги, тяжёлел у разрезов, и она вдруг почувствовала себя не наряженной, а настоящей до дрожи: холодная вода на коже, мокрые волосы, открытые плечи, Драко напротив, весь в чёрном, с лицом, которое пыталось не выдать, как сильно он смотрит. Тогда, на пятом курсе, она сидела здесь иначе — собранная, настороженная, с книгой в голове и палочкой слишком близко к пальцам. Драко помнил это лучше, чем хотел бы признать: как она пыталась не показывать, что ей красиво; как поправляла волосы мокрыми пальцами; как смотрела на воду с выражением человека, который всё равно найдёт правило даже для невозможного прохода под озером. Теперь она стояла перед ним в шёлке, мокром у подола, с пепельной прядью у виска и взглядом женщины, которая уже знала цену тайным местам. — Ты тогда сказал, что нашёл это место случайно, — сказала она. — Я многое говорил. — И всё было ложью? — Не всё. Она подняла взгляд. — А что нет? Он подошёл к одному из огней, провёл ладонью над ним, и в пещере стало теплее. Пар начал подниматься от их одежды едва заметными струйками. — Что ты была красивой. Гермиона замерла. — Ты не говорил этого. — Я был воспитан в атмосфере эмоционального дефицита. Внутренние заявления тоже считаются. — Нет, не считаются. — Жестокая. — Ты правда думал так тогда? Драко повернулся к ней. — Да. Просто. Без защиты. Её сердце на секунду стало слишком большим для груди. — Я тогда была другой. — Да. — Занудной? — Невыносимо. — Спасибо. — Смелой. Злой. Упрямой. Смешной, когда злилась. И красивой уже была. Гермиона не смогла ответить сразу. Он улыбнулся почти невидимо. — Видишь? Иногда честность полезна. Заставляет тебя молчать. — Не привыкай. — Даже не мечтаю. Она подошла к нему. Между ними оставалось меньше шага. — Ты тоже был другим. — Хуже? — Проще. Он усмехнулся. — Вот это оскорбление. — Да. — Заслуженное? — Тоже да. Драко смотрел на неё долго. — И теперь? Гермиона подняла руку и коснулась его рубашки у груди. Не там, где швы. Выше. Там, где сердце билось под чёрной тканью. — Теперь ты не проще. Его лицо изменилось едва заметно. Будто она сказала не комплимент. А приговор.

* * *

Первый поцелуй был тихим. Не потому что им не хватало желания. Потому что в нём было слишком много памяти. Гермиона поднялась на носочки, и Драко сам наклонился к ней, осторожно, словно его тело помнило боль даже там, где уже снова хотело быть сильным. Их губы коснулись мягко. Трепетно. Почти вопросом. Потом ещё раз. Глубже. Его пальцы легли ей на талию, там, где шёлк уже согрелся от кожи. Она почувствовала, как он задержал дыхание, будто даже это простое прикосновение оказалось слишком настоящим после дней повязок, подземелий и стен. Она обняла его за шею осторожно, не прижимаясь к груди резко. Драко тихо выдохнул ей в губы. — Перестаёшь быть опасной для пациента. — Это жалоба? — Пока наблюдение. — Тогда наблюдай молча. Он поцеловал её сильнее. Шёлк скользнул под его ладонями. Её мокрые волосы легли ему на пальцы. Где-то у входа вода медленно ударялась о камень, и каждый звук казался частью этого поцелуя: дыхание, капли, ткань, лёгкий стон, который она не успела спрятать. Драко отстранился первым. Не далеко. Только чтобы посмотреть. — Что? Гермиона провела пальцами по его воротнику. — Маленькая шалость. Он поднял бровь. — Гриффиндорская формулировка, после которой обычно страдают предметы мебели и общественная мораль. — Закрой глаза. — Нет. — Драко. — Я уже однажды пошёл за тобой под воду. Не злоупотребляй властью. — Тогда не закрывай. Она достала из складок чёрного шёлка тонкую ленту. Драко посмотрел на неё. Понял. И, к её удивлению, не пошутил сразу. — Ты хочешь завязать мне глаза. — Да. — Чтобы что? — Чтобы ты перестал всё контролировать хотя бы на несколько минут. Он усмехнулся. — Амбициозно. — Я знаю. — А если мне не понравится? — Сниму. Ответ был простым. Слишком простым, чтобы спорить. Драко смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом медленно сел на край чёрного шёлка, не отводя взгляда. — Одна маленькая шалость, Грейнджер. — Разумеется. — Если я умру от унижения, скажешь Снейпу, что причина была медицинской. — У тебя и так слишком много медицинских причин. Он закрыл глаза. Гермиона подошла ближе, обошла его сзади и завязала ленту осторожно, не задевая волосы сильнее, чем нужно. Ткань легла на его глаза тёмной полосой. Без взгляда лицо Драко изменилось: стало моложе и опаснее одновременно. В нём пропало главное оружие — возможность встретить мир холодом раньше, чем мир приблизится. Её пальцы задержались у узла. — Туго? — Терпимо. — Это не ответ. — Нет. Она наклонилась и поцеловала его в висок. Он замер. Совсем. Будто ожидал губ на губах, вызова, игры, но не этой нежности. Гермиона почувствовала, как под её ладонью у него напряглась шея. — Дыши, — сказала она тихо. — Ненавижу, когда ты говоришь как Снейп. — Я говорю лучше. — Спорное утверждение. Она улыбнулась и поцеловала его в щёку. Потом угол губ. Потом ниже, у линии челюсти. Драко не видел её, и от этого каждое касание стало громче. Без зрения он стал слышать её слишком близко: шорох мокрого шёлка, вдох у своего плеча, пальцы, которые не торопились, но каждый раз оказывались там, где кожа под ними вспоминала, что он всё ещё тело, а не приказ. Драко пытался держать лицо даже с закрытыми глазами, и это выглядело почти смешно, если бы Гермионе не хотелось поцеловать каждую мышцу, которая упрямо сопротивлялась доверию. Она чувствовала это по тому, как его пальцы сжимали шёлк у бедра, как он пытался не потянуться за ней сразу, как тело училось доверять не взгляду, а коже. Она расстёгивала его рубашку медленно. Пуговица за пуговицей. Чёрная ткань раскрывалась под её пальцами, и когда дошла до места, где начинались следы Сектумсемпры, Драко вздрогнул. Не от боли только. От памяти. Гермиона остановилась. — Снять? Он не ответил сразу. Потом едва заметно кивнул. — Да. Она помогла ему осторожно, почти бережно. Рубашка соскользнула с плеч и легла на шёлк рядом. На груди оставались тонкие розовые линии — ещё не шрамы до конца, ещё слишком свежие, чтобы стать историей. Рёбра поднимались неровнее, чем он хотел показывать. Гермиона смотрела на него. Драко не видел. И от этого ей стало почти больно. Она наклонилась и поцеловала первую линию. Он резко втянул воздух. — Больно? — Нет. — Не лги мне с завязанными глазами. На этот раз он почти улыбнулся. — Немного. — Тогда скажешь, если будет слишком. — Грейнджер. — Что? — Продолжай. Она продолжила. Не как к ране. Как к месту, которое выжило. Губы коснулись кожи у ключицы, потом ниже, осторожно, в обход болезненных краёв. Она чувствовала под ртом тепло его тела, под пальцами — напряжение мышц, которое он не мог спрятать без взгляда. Драко дышал глубже, иногда сбивался, иногда почти переставал, когда она касалась особенно близко к шрамам. Её ладони скользнули по его рукам. По запястьям. По пальцам. По левой руке — до края рукава. Драко напрягся мгновенно. Слепой — ещё сильнее. — Нет, — сказал он. Гермиона остановилась. — Посмотри на меня. Он повернул голову в её сторону. Лента всё ещё закрывала глаза. Она развязала узел. Ткань соскользнула вниз, и Драко моргнул в мягком свете пещеры. Несколько секунд он привыкал к зрению, потом увидел её лицо. И понял, что игра закончилась. Гермиона держала его левую руку. Не Метку. Пока. Пальцы. — Теперь смотри, — сказала она. Он побледнел. — Не надо. — Надо. — Гермиона. Его голос стал ниже. Почти просьбой. Она медленно отодвинула рукав. Метка открылась в свете чар: чёрная, резкая, чужая на его коже. Не слух. Не тень. Не случайный взгляд в подземельях. Правда. Драко смотрел не на руку. На её лицо. С такой неподвижностью, что Гермиона поняла: сейчас он не дышит не из-за боли. Он ждал. Не слов, не жеста, даже не поцелуя. Ждал мельчайшего предательства тела — как расширятся её зрачки, как дрогнут губы, как рука инстинктивно отступит от чёрного знака. Она не отступила. Это оказалось страшнее поцелуя. — Я видела её давно, Драко. Он замер. — Нет. — Да. — Ты не… — Просто ты всё время смотрел, отворачиваюсь ли я. Она провела большим пальцем по его ладони. — А я смотрела на тебя. Вода у входа тихо ударилась о камень. — Я видела, — сказала она. — И всё равно выбирала тебя. Драко перестал двигаться. Весь. Так, будто эти слова были опаснее любого заклинания. Гермиона подняла его руку. Сначала поцеловала пальцы. Потом запястье. Потом кожу рядом с Меткой. Он не дышал. — Я не целую приговор, — сказала она почти беззвучно. Её губы коснулись края чёрного знака. Драко закрыл глаза, но не отвернулся. — Я целую место, где ты всё ещё живой. Что-то сорвалось у него с лица. Не маска полностью. Только крепление. Достаточно. Он потянулся к ней резко, но не грубо, будто если не сделает этого сейчас, тело больше не выдержит расстояния. Гермиона села к нему ближе, на колени, осторожно обходя его грудь, и поцеловала сама. Сильно. Не нежно уже. Так, будто вкладывала в этот поцелуй всё, что не могла написать, сказать, обещать, оставить на его коже. Она не прикусила ему губу. Не оставила крови. Не оставила следа, который мог бы утром увидеть кто-то другой. Драко понял. Понял — и в его руках что-то изменилось. Он обхватил её талию, прижал к себе осторожнее, чем хотел, но пальцы сжались на шёлке так, что под ним наверняка останется память. Его рот ушёл к её плечу, ниже, туда, где тонкая бретелька едва держалась на коже, но он не задержался там, где след мог бы выглянуть из платья. Не у горла. Не у ключиц. Не там, где чужой взгляд мог бы заметить. Ниже. Под линией шёлка. У талии. У края разреза. Высоко на бедре, где утром боль от его пальцев будет знать только она. Гермиона задрожала. — Драко… Он поднял голову. Глаза были тёмными. — Ты ничего на мне не оставляешь. Она провела пальцами по его лицу. — Тебя могут увидеть. — А тебя? Гермиона ответила не сразу. Потом тихо: — Меня — нет. Он посмотрел на неё так, будто в этих двух словах она только что сама отдала ему не власть — память. — Тогда не жалуйся, Грейнджер. Она улыбнулась сквозь дрожь. — Посмотрим. Его рот снова коснулся её кожи. Теперь всё стало глубже. Не быстрее сначала — глубже. Как будто нежность, память, страх и желание наконец перестали помещаться в разные части тела и смешались в одно. Чёрный шёлк под ними шуршал тихо, вода у входа дышала, огни дрожали на камне, и Гермиона чувствовала, как Драко оставляет ей следы там, где их не увидит никто: под рёбрами, у талии, на внутренней стороне бедра, в местах, которые потом будут ныть при каждом шаге к завтраку, к Гарри, к войне. Не для мира. Не против неё. Для неё. Чтобы завтра, если он снова станет Малфоем, дверью, Меткой, задачей, её собственная кожа всё ещё знала: этой ночью он был живым в её руках. Она тоже не хотела выйти из этой ночи нетронутой.

* * *

— Я люблю тебя. Драко сказал это не в начале. Не красиво. Не в тот момент, когда легче всего было бы сделать из слов украшение. Он сказал это позже, когда их дыхание уже стало одним рваным ритмом, когда шёлк под её ладонями смялся, когда её платье было сдвинуто ровно настолько, насколько позволяла темнота, когда его пальцы дрожали на её бедре, а её губы всё ещё не оставили на нём ни одного видимого следа. Гермиона замерла. Драко смотрел на неё снизу вверх, с лицом человека, который только что вытащил из себя не признание, а осколок. — Поздно, — сказал он хрипло. — Криво. Трусливо. С Меткой на руке. Его губы дрогнули. Не улыбкой. — Но люблю. Гермиона не смогла вдохнуть сразу. Слово ударило не в уши — ниже, туда, где под мокрым шёлком ещё жила дрожь от его рук, где кожа уже начинала помнить места, в которых он сжимал её слишком крепко. Люблю прозвучало в пещере не как обещание и не как просьба. Как кровь, которую наконец перестали удерживать под повязкой. Всё, что она могла бы ответить, оказалось слишком большим для языка: пятый курс, пергамент, пепел, снег, кровь, три флакона, его рука, его Метка, пещера, ночь, вся невозможная дорога к этому слову. Она наклонилась и прижалась лбом к его лбу. — Здесь, — сказала она. Драко закрыл глаза. — Это не ответ. — Это больше. Он открыл глаза. И понял. Гермиона поцеловала его так, что ответ стал телом. Не осторожной нежностью, не красивой благодарностью за признание, а всем сразу: страхом, злостью, любовью, памятью, желанием, которое слишком долго училось быть тихим и теперь на несколько вдохов потеряло терпение. Он сжал её талию, и шёлк под его пальцами смялся. Не там, где увидят. Ниже. Глубже. Там, где завтра платье, мантия, школьная форма, весь проклятый верхний свет Хогвартса спрячут доказательство этой ночи от чужих глаз. Гермиона дрогнула, но не отступила. Её ладони скользнули по его плечам, осторожно обошли свежие линии на груди. Она всё ещё помнила, где больно. Помнила слишком хорошо: белую плитку, кровь, Снейпа, повязки, его лицо без цвета. И от этого каждое касание стало точнее. Она не гладила его как раненого. Она трогала его как живого. Драко будто почувствовал разницу. Его дыхание сорвалось, когда она провела губами по краю шрама, потом ниже, туда, где кожа уже не отзывалась болью, только жаром. Он запустил пальцы в её волосы, сжал у затылка, но не потянул. Удержал себя. Даже сейчас удержал — и именно это сломало её сильнее грубости. — Не надо так осторожно, — прошептала она. Он усмехнулся ей в губы, хрипло, почти болезненно. — Ты невыносима даже в заботе о моих швах. — Я не о швах. Его взгляд потемнел. — Знаю. И после этого осторожность изменилась. Не исчезла — стала другой. Он всё ещё берег грудь, не позволял себе резких движений там, где тело могло предать, но всё остальное в нём стало голодным, точным, почти отчаянным. Он целовал её так, будто хотел добраться не до кожи, а до памяти под ней. До того места, где утром останется боль от его пальцев, и она, делая вид, что слушает Гарри или читает страницу учебника, вдруг вспомнит эту пещеру всем телом. Он хотел запомнить её не лицом даже — кожей. Как она вздрагивала, когда его ладонь уходила под влажный шёлк. Как её дыхание ломалось на его имени. Как она сама тянулась ближе, не мягкая и не покорная, а живая, требовательная, упрямая до последнего вдоха. Гермиона не хотела быть утешением. Не хотела быть последней красивой сценой перед его смертью. Она хотела быть девушкой, которую он будет помнить телом, если всё остальное однажды попробуют выжечь болью. — Смотри на меня, — сказала она. Драко посмотрел. И на этот раз не спрятался. Это было почти невыносимее прикосновений: его глаза, серые, тёмные от желания и страха, его рот, чуть приоткрытый на сбитом дыхании, его рука с Меткой, лежащая рядом с её бедром, уже не спрятанная, уже не главная. Гермиона накрыла эту руку своей. Не чтобы остановить, удержать. Драко дрогнул всем телом, и она поцеловала его снова — сильно, глубоко, без следов, без крови, без укуса, который мог бы его выдать. Вместо этого она вложила в поцелуй всё. Пятый курс. Пергамент. Пещеру. Пепел. Снег. Три флакона, о которых он не знал. Свой страх. Свою злость. Своё «я всё равно выбираю». Драко ответил так, будто понял каждое невысказанное слово и ненавидел мир за то, что не сможет сохранить их все. Потом всё стало жарче, ближе, резче. Его ладони уже не искали разрешения в каждом движении — они знали, где она сама тянется навстречу, где замирает, где её дыхание ломается, где она хочет сильнее. Гермиона тоже перестала быть только осторожной. В ней поднялось что-то тёмное, живое, почти яростное: не дать войне забрать у них это раньше времени, не позволить страху сделать их тела чужими ещё до разлуки. Она двигалась с ним не мягко и не покорно. Живо. Упрямо. Так, как любила: всем собой, даже зная цену. И когда всё стало слишком острым, когда пещера, вода, шёлк, его руки, её кожа, боль под ребром и слово «люблю» сошлись в одну невозможную точку, Гермиона спрятала лицо у него на плече. Не заплакала. Почти. Драко обнял её так крепко, как позволяли швы, и коснулся губами её волос. — Не исчезай раньше времени, — прошептала она. Он не ответил обещанием. Не солгал. Только прижал её ближе, оставляя на её теле ещё одно невидимое доказательство того, что этой ночью он был здесь.

* * *

После было тихо. Не пусто. Тихо. Шёлк под ними согрелся, вода у входа стала почти чёрной, огни горели ниже, мягче. Гермиона лежала рядом с ним, укрытая частью чёрного одеяла; мокрые волосы почти высохли, платье было собрано у бедра, тонкая бретелька сползла с плеча. Драко лежал на боку, осторожно, чтобы не тянуть грудь, и держал её руку на своей ладони. Не на Метке. Но рядом. И в этом «рядом» теперь было больше доверия, чем в любом показном жесте. Гермиона водила пальцем по линии его запястья. — Не обещай того, чего не сможешь. Он смотрел на их руки. — Тогда ты тоже. — Хорошо. Пауза растянулась между ними. Не страшная. Хуже. Потому что в ней было понимание. — Но сейчас? — спросила она. Драко повернул голову к ней. Серые глаза в мягком свете казались почти прозрачными. — Сейчас я здесь. Она закрыла глаза. Слово легло внутрь так глубоко, что боль пришла не сразу. Здесь. Не завтра. Не навсегда. Не после башни, о которой никто не говорил. Сейчас. Этого было мало. Этого было всё. Они говорили ещё немного — не о будущем. О пятом курсе. О том, как она тогда чуть не поскользнулась на камнях и сделала вид, что всё под контролем. О том, как он специально шёл медленнее, хотя уверял себя, что просто не хотел вылавливать гриффиндорку из озера. О том, как их первые разговоры были больше похожи на дуэль, чем на переписку. О том, что он однажды перечитал её фразу семь раз, потому что не понял, почему улыбается. — Какую? — спросила она. — Не скажу. — Трус. — Поздно выяснила. Она тихо засмеялась. Он смотрел на неё, и в этом взгляде было слишком много — нежность, боль, желание, страх, узнавание, прощание, которое никто из них не называл прощанием. Потом они замолчали. Пещера держала их молчание бережно, как держат последнюю ноту.

* * *

Они поднялись не сразу. Пещера будто не отпускала: чёрный шёлк под ладонями, тёплый камень, вода у входа, мягкий свет чар, его дыхание рядом. Гермиона поправила бретельку платья, провела пальцами по влажным волосам и почувствовала, как под шёлком отозвались места, где он оставил следы. Драко заметил. Конечно, заметил. Его взгляд задержался на ней — уже не голодно, не резко, а так, будто он пытался запомнить всё сразу: мокрый шёлк, пепельную прядь, её руки, следы, которые никто не увидит, и тишину после слов, которые уже нельзя было забрать обратно. — Нам пора, — сказала Гермиона. Он усмехнулся почти без звука. — Ненавижу, когда ты права. — Привыкай. — Не планирую задерживаться в таком мире достаточно долго. Она посмотрела на него. Он понял, что сказал. И на этот раз не стал прятать фразу за насмешкой. У входа в воду было темнее. Озеро за проходом дышало холодом, и всё, что осталось за его поверхностью, вдруг показалось слишком настоящим: замок, коридоры, Гарри, Снейп, шкаф, башня, дверь, которую никто из них не называл. Драко взял её за руку. Не чтобы вести. Чтобы удержать ещё на один вдох. — Я надеюсь не потерять тебя, — сказал он. Не красиво. Не громко. Почти так, будто слова вышли сами, и он ненавидел их за честность. Гермиона замерла. После всего — после его рта на её коже, после «люблю», после чёрного шёлка, после Метки в её ладонях — эта фраза оказалась почему-то страшнее. Потому что в ней было не желание. А страх. Не о сегодняшней ночи. Не об озере. Не о пещере. О том, что ждало за дверью. О месте, куда она не сможет пойти рядом с ним. О той версии будущего, где он может исчезнуть не телом даже, а собой. Гермиона сжала его пальцы. — Не потеряй себя, — сказала она. — И я тебя найду. Драко смотрел на неё долго. Так, будто это было не обещание, а заклинание, которое он не знал, как принять. — Невыносимая вера в собственные поисковые способности. — Зато обычно работает. — Ужасно. Она шагнула ближе и поцеловала его ещё раз. Не так, как раньше. Без жара, который ломает дыхание. Без попытки удержать ночь телом. Этот поцелуй был тише. Почти болезненно точный. Как печать поверх всего, что уже случилось. Драко ответил сразу. На секунду — только на секунду — прижал её к себе так крепко, будто всё-таки хотел нарушить собственное правило и не отпускать. Потом отпустил. Потому что кто-то должен был. — Пошли, — сказала Гермиона. Он кивнул. И они вошли в воду.

* * *

Назад они шли медленнее. Вода снова была холодной, но теперь холод не казался враждебным. Он возвращал тело в мир, напоминал о камне под ногами, о дыхании, о том, что ночь ещё не закончилась, но уже начала отпускать. У берега Драко первым вышел из воды и подал Гермионе руку. Платье прилипло к коже почти полностью, тёмно-зелёный шёлк теперь казался чёрным, и только там, где лунный свет цеплял влажные складки, вспыхивал глубокий озёрный оттенок. Драко смотрел на неё так, будто хотел запомнить именно это: мокрые волосы, тяжёлые ботинки, платье, разрезы, пепельную прядь у лица, следы под шёлком, которые никто не увидит. Он не сказал ничего. И правильно. У камней их мантии лежали там же. Пергамент — на чёрной ткани его мантии. Гермиона подняла его, не разворачивая. Просто прижала на секунду к груди, чтобы проверить, не намок. — Цел? — Разумеется, — сказал Драко. — Я же говорил, моя мантия морально устойчивее. — Передам ей благодарность. — Не надо. Она и так слишком высокого о себе мнения. Гермиона улыбнулась и убрала пергамент во внутренний карман. Подвеска внутри не издала ни звука. Драко посмотрел на карман. Совсем коротко. Она не заметила. Или заметила, но решила, что он смотрит на пергамент, на их старый канал, на слово «здесь», которое снова стало слишком важным. Он не имел права надеть подвеску ей на шею. Не имел права попросить носить. Не имел права обещать, что вернётся и сам увидит её у неё на коже. Поэтому оставил её там, где когда-то научился писать ей: здесь. — Тебя проводить? — спросил он. — Нет. — Правильный ответ. — Но неприятный? — Невыносимый. Она подошла ближе. Они не поцеловались сразу. Сначала просто стояли у воды, в мокрой одежде, с мантиями на плечах, слишком взрослые для того, чтобы верить в безопасные обещания, и слишком живые, чтобы уйти без последнего касания. Гермиона коснулась его руки. Ниже рукава. Там, где бился пульс. — Здесь, — сказала она. Драко накрыл её пальцы своими. — Здесь. Он отпустил первым. Потому что кто-то должен был. Гермиона пошла к замку, не оборачиваясь слишком быстро. Только у первого поворота позволила себе оглянуться. Драко стоял у озера в чёрном, почти сливаясь с ночью. Но она всё равно видела его. Не Метку. Не дверь. Не фамилию. Его. Он поднял руку — едва заметно. Не прощание. След. Гермиона положила ладонь на карман, где лежал пергамент. И ушла, не зная, что уже несёт на себе два его подарка. Один — под шёлком, в местах, где завтра тело будет помнить эту ночь при каждом движении. Второй — между страницами, где когда-то было первое «здесь». Оба были спрятаны. Оба были настоящими. И оба однажды должны были сделать ей больно.