Глава 1

Ветер на кладбище не гулял. Он лежал мёртвым, тяжёлым полотном, пригвожденным к земле морозом. Не рыжих листьев, не тумана — только хрустящий под ногами ледяной наст и серая, безжизненная глина, выглядывающая из-под него. Кенни стоял. Он не мог сесть. Сидеть можно было между тремя холмиками, а здесь их было три. Но не те. Эти могилы были новее. Не такие, как заброшенные холмики у старого клёна. Эти были ухоженными — на первых порах. На них ещё виднелись следы попыток сделать «как положено»: дорогие гранитные плиты, выбранные в панике убитыми горем родителями, с гравировками, которые теперь казались жестокой насмешкой. · Стэнли Марш. На плите — его фотография, улыбающийся, с рыбалки. Кто-то положил засохший букет полевых цветов. От Шелли, наверное. · Эрик Картман. Плита самая массивная, с золотыми буквами. «Любимый сын». Лейн положила сюда пластиковый венок в виде кренделя и новенький игровой контроллер, который быстро заржавел от дождя. · Ка́йл Брофловски. Рядом с плитой, покрытой скорбными ивритскими буквами, всё ещё стояла коробка для цдаки, приколоченная к столбику. Она была пуста и забита льдом. Кенни вытащил из кармана пачку. Она была пуста. Он смял её и швырнул прочь. Белый комочек покатился по льду и замер у подножия могилы Картмана. «Разводятся», — выдавил он. Голос был плоским, лишённым даже той хриплой эмоциональности, что была раньше. — «Мои. Трещит по швам наш великолепный трейлер. Мать орет про Небраску, отец — про новый виски. Кармен плачет по ночам». Он сделал шаг вперёд, встал в центр этого ледяного треугольника, этого квартета, где он был единственным звучащим инструментом. «Я бы спросил у вас. Чёрт побери, я бы допрашивал вас. Кайл, ты бы начал орать про мораль и семейные ценности и в итоге предложил бы какую-нибудь сверхсложную схему с подкупом судьи. Стэн, ты бы хандрил, сказал бы, что всё тлен, но в итоге предложил бы пойти к Венди — у неё мать психолог, может, посоветует что. Картман... ты бы, блин, наверное, увидел в этом финансовую возможность. Предложил бы продать Карен в рабство или устроить тотализатор на то, кто из родителей сопьётся первым». Уголок его рта дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Но это была гримаса боли. «Я бы вас послал. Всех. Послал бы к чёрту. Но мы бы придумали что-то. Мы бы сделали что-то. Даже если бы это была катастрофа, даже если бы мы подожгли мэрию... мы бы были». Тишина в ответ была оглушительной. Она была не той, старой, принимающей тишиной заброшенных могил. Это была тишина несправедливая. Тишина, которой не должно было быть. «Но вы ничего не скажете. Не можете. Потому что лежите тут. Все втроём». Он закрыл глаза. И тогда он увидел это. Не старую ржавую вышку, а тот день. Роковой. Не для Барта и Пипа. Для них. Тот день, который он помнил наизусть, до каждой молекулы воздуха, до каждого всполоха света. «Тот день... я помню его наизусть. Ты, Кайл, кричал, что мы должны позвать взрослых. Ты, Стэн, блевал от страха у обочины. Ты, жирный ублюдок, орал, что это «чертовски круто». А я... я был впереди. Как всегда. Я сказал: «Да расслабьтесь, ребята, это же просто...» Он не мог договорить. «Просто» чего? Просто неопознанный летающий объект, приземлившийся на окраине города? Просто ксеноморф, вылезший из-под земли у Тёплого Павильона? Просто очередной апокалипсис, которых в Саус-Парке было как грязи? Они сто раз проходили через такое. Сто раз. «Это я полез в ту штуку первым. Это я махал вам рукой, кричал, что внутри сухо и пахнет клубникой. Это я... Я не услышал этого гула. Не почувствовал, как всё начало вибрировать. Я выскочил, потому что споткнулся о свой же шарф... а ты, Стэн, уже залез внутрь, чтобы вытащить мой дурацкий капюшон...» Кенни упал на колени. Лёд хрустнул под ним, впиваясь холодом в кости. Но этот холод был ничто по сравнению с тем, что было у него внутри. «А ты, Кайл, бросился за ним. Орал, что нельзя оставлять друзей. А ты, Картман... чёрт, ты полез туда, потому что орал, что они найдут там золото и не поделятся...» Слёз не было. Они вымерзли. Высохли. Остался только голос, тихий и чёткий, как надпись на надгробии. «И она... она просто схлопнулась. Без взрыва. Без огня. Просто... стала размером с бейсбольный мяч. А потом исчезла. И вас... вас не стало. Совсем. Ни капли крови. Ни клочка ткани. Ничего. Просто пустота». Он упёрся лбом в ледяную землю у могилы Стэна. Дышал, обжигая лёд паром. «Я ждал. Целый день. Думал, вы вылезете из-за угла, грязные и ругающиеся. Потом неделю. Потом месяц. Приходил сюда каждый божий день. Смотрел, как эти плиты ставят на пустые ямы. Потому что хоронить-то было нечего». Он поднял голову, его глаза, голубые и выцветшие, метались от одной плиты к другой. «Я никогда себе не прощу. Никогда. Это не как с той вышкой. Там была случайность, тупость. А здесь... здесь был выбор. Мой выбор — лезть первым. И ваш выбор — пойти за мной. И я бы отдал всё... я бы лёг в эту землю вместо вас всех. Лучше бы эта штука забрала меня. Лучше бы я родился мёртвым. Лучше бы...» Голос сорвался. Он встал, пошатываясь. «А теперь они хотят развестись. И мир рухнул. По-настоящему. И мне не у кого спросить. И некому орать, что всё тлен. И некому сказать...» Он повернулся, чтобы уйти. И бросил в ледяную тишину последнее, самое страшное: «Мне некому сказать «ребята, посмотрите, какая хуйня». И это хуже любой могилы». Кенни пошёл прочь, оставляя на идеально белом снегу следы своих дырявых кед. Его оранжевая парка была единственным цветным пятном в этом монохромном мире смерти. А на трёх дорогих гранитных плитах, под тонкой коркой льда, неподвижно лежали три пары мёртвых глаз на фотографиях. И они ничего не могли сказать. *** На кладбище пахло не осенью, а ранней, сырой весной. Снег сошёл, обнажив жухлую, промёрзшую насквозь траву и грязь — чёрную, как старая кровь. Кенни пришёл не после смерти. Он пришёл просто так. По привычке. В день, который мог бы быть чьим-то днём рождения. Ему было почти восемнадцать. Парка сидела на нём уже не так мешковато, локти были затёрты до дыр, но её не заменили. Она была его униформой, его доспехами. Он стоял перед тремя плитами, которые за два года потеряли вид ухоженности. Надписи потускнели, гравировки забились грязью. Цветы сюда уже не приносили. Жизнь, как и горе, двигалась дальше. Он не сел. Стоял, засунув руки глубоко в карманы, и смотрел куда-то поверх камней, на серую линию леса за оградой. «Принёс вам новостей», — начал он, и голос его стал ниже, грубее. От подросткового хрипа осталась только лёгкая сиплая нота. — «Мир-то, представляете, не остановился. Всё вертится». Он помолчал, собираясь с мыслями, переводя внутреннюю боль в скупой, фактологический отчёт. Так было проще. «Баттерс, представляете, ушёл. Не просто ушёл — взбунтовался. После вашего... после того, что случилось, его родители, видимо, перегнули палку с «основами» ещё сильнее. Он просто собрал рюкзак в семнадцать и ушёл. Живёт где-то на съёмной квартирке, работает... кассиром в «Царь-бургере», кажется. И, — Кенни кашлянул, — и женился. На какой-то тихой девчонке из Денвера, которую встретил на курсах компьютерной графики. Выглядит... спокойным. По-настоящему. Я рад за него. И знаю, что ты, Кайл, сказал бы, что это единственный адекватный поступок в его жизни. А ты, Картман, наверное, ржал бы, что он теперь «миссис Баттерс». Но ему хорошо. И это... это хоть что-то». Ветер подул, холодный и пронизывающий. Кенни втянул голову в плечи. «Венди... она приходила сюда. Я видел. Особенно в первый год. Сидела тут, у Стэна, часами. Молча. Если видела меня — просто вставала и уходила. Ни слова. Ни взгляда. И я... я понимаю. Это моя вина. Она не могла смотреть на меня. Я — живое напоминание о том, кого нет. О том, кто полез за мной». Он вынул руку из кармана, провёл пальцами по холодному, шершавому граниту плиты Стэна, смахивая прошлогодний мох. «Она вышла замуж. За Клайда. Все удивились. Думаю, она просто хотела заполнить дыру. Чтобы не быть одной. Но... не срослось. Через год развелись. Говорят, он всё проигрывал в онлайн-покер, а она всё пыталась его «исправить», как когда-то Стэна. Теперь она снова одна. Работает в газете. Пишет острые колонки. Стала очень... колючей». История с Токеном была следующей. Самая простая для рассказа, потому что не требовала погружения в чувства. «Токен сел. На два года. Неудивительно, правда? После того как его отец окончательно разорился, а статус «самого крутого парня в школе» вдруг стал никому не нужен... он полез во все тяжкие. Машины, драки, какие-то тёмные делишки. Поймали с крупной партией. Сидит. Я не навещал. Не знаю, что сказать». Он перевёл дух. Самое трудное было впереди. Его собственная жизнь. «Мои... развелись. Мать укатила в ту самую Небраску. С новым мужиком. Карен... Карен с ней. Пишет иногда. Говорит, скучает. Отец...» Кенни замолчал, сжав челюсти. — «Отец, чёрт побери, почти завязал. После вашей смерти, после того как мать уехала... что-то в нём надломилось. Он не стал святым. Но бутылку открывает редко. Устроился грузчиком на склад. Стал... пытаться. Говорит, что я — всё, что у него осталось. Просит забыть прошлое. Отпустить». Кенни горько усмехнулся, и этот звук был страшнее любых слёз. «А как его отпустить, когда оно тут, под ногами, вмёрзло в землю? Я старался. Правда. Учился. Вытянул математику, подтянул английский. Получил диплом. Даже подумывал... ну, не важно. Пытался жить. Как Баттерс. Как все. Но...» Он обвёл взглядом три безмолвные плиты, и его голос, наконец, дал трещину. В нём прорвалась та самая, замороженная годами тоска. «Мне вас не хватает. Каждого дня. Каждой дурацкой ситуации. Видел, как Твик на днях упал с самоката прямо в лужу? Раньше мы бы ржали до слёз. А я просто прошёл мимо. Помог ему встать и прошёл мимо. Потому что смеяться одному — это уже не смех, а истерика». Он наклонился, прикоснулся лбом к плите Кайла, будто пытаясь передать мысль сквозь камень. «Ты бы сейчас что-нибудь умное говорил про жизненные циклы и необходимость двигаться вперёд. Ты, Стэн, хандрил бы, но, в итоге, предложил бы выпить и забыться. А ты, ублюдок Картман... ты бы наверняка уже построил какую-нибудь финансовую пирамиду на нашем горе. И знаете что? Я бы с радостью дал вам все свои деньги. Все. Лишь бы услышать, как вы снова ругаетесь из-за какой-нибудь ерунды». Кенни выпрямился. Глаза его были сухими и очень усталыми. «Я не знаю, зачем я вам это всё рассказываю. Вы же не слышите. Но если не вам... то кому?» Он постоял ещё минуту в полной, всепоглощающей тишине. Потом повернулся и пошёл к выходу. Его шаги по грязи были тяжёлыми, но твёрдыми. Он шёл не домой — домов в привычном смысле у него не осталось. Он шёл в пустоту, которую сам и носил в себе, единственный живой хранитель памяти о том, каким был мир, когда в нём было четверо. А на могилах, в грязи между плитами, уже пробивались первые, жалкие травинки. Жизнь брала своё, неумолимая и равнодушная к тому, кто лежит в земле, а кто вынужден тащить эту землю на своих плечах, день за днём. *** Семь лет. Семь лет выветрили имена на плитах почти до неузнаваемости. Гранит потускнел, стал шершавым и пористым, как старая кожа. Надгробия накренились — земля под ними всё ещё не устоялась после рытья пустых ям. Клен у забора, под которым лежали старые могилы, окончательно засох, превратившись в кривой чёрный шпиль, тыкающийся в низкое, свинцовое небо. Кенни пришёл не в оранжевой парке. Она давно истлела в дальнем углу его съёмной каморки. На нём был потрёпанный армейский бушлат, купленный на распродаже, и шапка, из-под которой выбивались грязно-русые пряди. Ему было под двадцать три, но смотрелся он на все тридцать пять. Он не стал приближаться. Остановился в трёх шагах от трио плит, словно боялся нарушить какую-то незримую границу. В руке — бутылка дешёвого виски в бумажном пакете. Он открутил крышку, глотнул прямо из горлышка, и только после этого заговорил. Голос был хриплым, простуженным, лишённым всякой гибкости. «Отца не стало. Два года назад. Печёнка, что ли... Врачи что-то мямлили. Неважно». Он сделал ещё глоток, морщась. Виски было кислым и жгучим. «Хоронили его тут же, на другом конце. Дешевле выходило. Кармен приехала. Из Небраски. Выросла. Почти не узнал. Постояла, поплакала... Через месяц уехала обратно. К своей жизни. К нормальным людям». Он бросил взгляд на свою бутылку. «Кто её винит». Тишина кладбища впитала его слова, не дав им даже эха. «У меня... всё пошло под откос. После него. Я... я даже поступил, представляете? В колледж в Денвере. На сантехника. Говорили, руки золотые. Но на третьем курсе... ну, после похорон... как-то перестало иметь смысл. Бросил. Начал вот это». Он встряхнул бутылкой. «Не постоянно. Волнами. Но волны... они стали длиннее». Он пнул ногой замёрзший комок грязи. Он отлетел и ударился в плиту Картмана с глухим стуком. «С девушками... не сложилось. Вообще. Одна сказала, что у меня глаза мёртвые. Другая — что я как призрак, всё время где-то не здесь. Она была права. Я здесь. С вами». Он обвёл их взглядом, и в его глазах на миг вспыхнула старая, детская ярость. Бессильная. «Твои, Стэн. Родители... Они смогли. Купили новый дом. Шелли замужем, ребёнок. Они живут. Но когда я их вижу... они смотрят сквозь меня. Или отводят глаза. Я для них не Кенни. Я... напоминание о дыре. О том, куда провалился их сын. И они имеют на это право». Он присел на корточки, поставив бутылку на землю. Спина болела. Всё болело. «Брат твой, Кайл... Айк. Этот маленький канадский засранец. Знаешь, что он вытворил? Стал гордостью города. Каким-то IT-вундеркиндом. Миллионером. В мэрии его портрет висит. За тебя, я уверен, он бы порадовался. И ты бы... ты бы лопал от гордости и придуривался, что это не важно. Жирный бы завидовал чернее тучи». Он усмехнулся, и усмешка была похожа на оскал. «Я видел его однажды в лимузине. Он даже не выглянул в окно». Он помолчал, слушая, как ветер гудит в ржавой ограде. «Бебе... та самая. Уехала. Ещё давно. Слухи были, что в Нью-Йорк, учиться на дизайнера. Потом слухи кончились. Никто не знает, где она. Как будто её и не было. Как будто многих...» Он поднялся, встряхнулся. Выпил ещё. Огненная струя согрела горло, но не душу. «Кармен... она писала. Говорила: «Кенни, живи уже. Он бы этого хотел». Она про отца. И она права. И Шелли права. И все они чертовски правы. Но эта правда... она не лечит. Она как гипс на сломанной ноге, которая срослась криво. Боль уже не острая. Она... фоновая. Постоянная. Как этот ветер». Он посмотрел прямо на камни, будто пытался прожечь их взглядом. «Я продолжаю жить. Работаю. То там, то тут. Выживаю. Но я живу без. Без вас. Без дружбы. Без этого... этого ощущения, что за спиной есть кто-то, кто не даст окончательно свалиться в канаву. Теперь канава — это просто вариант пути». Кенни выпрямился во весь рост. Он был худым и угловатым, как тот сухой клен. «Иногда я думаю, что вы — счастливчики. Вам не пришлось это видеть. Не пришлось тащить это на себе. Вам не надо просыпаться каждое утро и вспоминать, что ты — последний. Последний, кто помнит, как пахли чипсы в старом форте за школой. Последний, кто знал, над чем бы вы сейчас посмеялись. Последний свидетель». Он открутил крышку до конца и вылил остатки виски на промёрзшую землю перед тремя плитами. Жидкость впиталась мгновенно, оставив лишь тёмное пятно. «Вот. Держите. Может, и вам тошно». Бутылка с глухим стуком упала в грязь. Кенни повернулся и пошёл, не оглядываясь. Его фигура в слишком большом бушлате медленно растворялась в надвигающихся вечерних сумерках, сливаясь с тенями от могил. Он шёл не в будущее. Он шёл в длинное, нескончаемое настоящее, где он навсегда останется тем, кто приносит новости на кладбище. Единственным выжившим в кораблекрушении, который так и не смог найти берег, потому что его берег остался там, под грубым гранитом, в молчании, которое громче любого прощания. *** Девять лет. Ветер над кладбищем носил в себе уже не осеннюю горечь, а смирение ранней зимы. Он не гудел, а лишь шелестел сухой травой, облетевшей с новых, ухоженных участков. На старых плитах — Стэна, Кайла, Картмана — лежал тонкий слой инея, подчёркивая буквы, которые время так и не смогло стереть до конца. У ограды стояли не только Кенни. Собрались, словно на вечерний выпуск новостей, который никто не смотрел. Собрались не специально — город был мал, день был поминальным (годовщина чего-то, что помнили лишь они), и кладбище оказалось точкой притяжения. Баттерс, в добротном, немарком пальто, держал за руку свою жену — ту самую тихую девушку, которая теперь с теплотой смотрела на мужа. Он выглядел... осевшим. Спокойным. В его глазах не было былого испуганного блеска, только усталая, взрослая доброта. «Родители...они извинились, — тихо сказал он, глядя не на могилы, а куда-то в пространство. — Не сразу. Но... они увидели мою жизнь. Увидели Лизу. Поняли, что счастье — оно не в «основах», а в... в тишине. Я с ними помирился. Иногда ужинаем по воскресеньям». Он помолчал, потом добавил, уже обращаясь к призракам: «С Венди говорил.Она... она жива. Живёт с каким-то парнем. Не расписываются. Но у них... сын. Маленький. Назвала его Стэнли. В твою честь». Он кивнул в сторону плиты Стэна. Голос его дрогнул. «Он хороший мальчик. Любознательный». Кенни, стоявший чуть поодаль, в своём вечном бушлате, лишь кивнул. Он знал. Он видел Венди однажды в супермаркете — с коляской, усталую, но без той ледяной скорби в глазах. Они не поздоровались. Просто встретились взглядами, и в её взгляде не было уже обвинения. Была лишь грусть, общая для них двоих. Она кивнула ему — еле заметно. И он — в ответ. Бебе не было. И её отсутствие висело в воздухе тяжёлым, неозвученным приговором. «Бебе...— начала было жена Баттерса, но запнулась. —Она стала стриптизёршей в Чикаго, — хрипло закончил Кенни. Все посмотрели на него. Он говорил факты, как читал сводку погоды. — Венди узнала, написала ей. Потом переписка прекратилась. Венди сказала, что не может принять её выбор. И всё». Больше никто не стал развивать тему.У каждого в этом городе был свой способ сбежать или сломаться. Бебе выбрала свой. И её призрак теперь витал где-то между ними, ещё одна утрата в коллекции потерь. Кто-то из других одноклассников — Клайд, толстый и обрюзгший, или Токен, отсидевший и ставший тихим, замкнутым — стояли группами, курили, бросали на могилы быстрые, неловкие взгляды. Они пришли по обязанности — к призракам детства, которое закончилось в один день. Они были живы, обросли бытом, проблемами, мелким жиром благополучия или разочарования. Их жизнь продолжалась. Но здесь, у этих трёх плит, они все на мгновение снова становились теми мальчишками, только постаревшими и уставшими. А Кенни... Кенни был среди них, но не с ними. Он был памятником самому себе. Живой стелой, на которой время высекло только одну надпись: «Выживший». Город давно перестал его замечать. Если и обращали внимание — на бродягу в армейской куртке с пустыми глазами — то лишь для того, чтобы отвести взгляд или пробормотать что-то о «местном сумасшедшем». Он не реагировал. Его реакция осталась там, девять лет назад, в вибрирующей тени НЛО. Он посмотрел на Баттерса, счастливого и цельного. На могилу Стэна, чьё имя теперь носило новое, чистое существо. На плиту Кайла, чей брат украшал собой витрину успеха. На камень Картмана, чья мать, наверное, до сих пор приносила сюда раз в год крендель. Жизнь. Она продолжалась. Уродливая, несправедливая, с проблесками неожиданной нежности. Она катилась мимо, как река, омывая эти немые камни, но не унося их. Баттерс с женой, прошептав последнее «прощайте», повернулись и пошли к выходу. За ними потянулись и остальные. Скоро у подножия могил остался только Кенни. Иней на его плечах не таял — казалось, холод шёл изнутри. Он не сказал больше ни слова. Все новости были доставлены. Все отчеты — сданы. Он лишь положил руку на холодный гранит, закрыв на мгновение сразу три имени — Стэнли, Кайл, Эрик. Его пальцы почувствовали лишь леденящую шершавость камня. Жизнь продолжается, — подумал он, и это не было ни надеждой, ни констатацией. Это был факт, такой же неопровержимый, как смерть. Но в другой... в другой жизни мы обязательно встретимся. Обязательно. Это была не молитва. Не просьба. Это было условие. Единственное, что он себе позволил. Он повернулся и пошёл тем же путём, что и все. Но в отличие от них, он нёс с собой не память. Он нёс молчаливый, невидимый гроб, в котором навсегда остались четверо мальчишек, и один из них — он сам, каким был тогда. И пока он шёл, пока дышал, он вёл их с собой — в то будущее, которого у них не было, и в ту другую жизнь, которая, как он теперь позволял себе надеяться, обязательно настанет. Где не будет вины, где не будет пустых могил, а будет только старая, знакомая ссора из-за ничего под вечно синим небом Саус-Парка. И эта надежда, тихая и неубиваемая, как трава между плитами, была единственным, что согревало его в наступающих зимних сумерках.