почему не спишь?

Почему не спишь? Почему не сплю? Я за нас двоих небеса молю, потому не сплю Почему молчишь? Почему молчу? Молчание — золото, я за всё плачу и потому молчу Это навсегда Видишь, вдалеке излучает свет в темноте Звезда-да-да-да-да Мы с тобой вдвоем будем видеть свет миллионы лет А звезда уже, может быть, мертва Может, мертв и я?       Зима грядущего двадцать первого для Корусантских окраин началась странно: осенняя грязь быстро скрылась за снежными сугробами, температура с рекордно низкой опустилась до комфортно-холодной, модники-студенты как-то быстро переоделись в пуховики оверсайз, закутываясь в яркие шарфы (хотя отдельные имбецилы так и носились в коротких штанах с подворотами да кроссовках на высокой платформе), а работяги, закрывшие выходные дни заранее, толпились в продуктовых гипермаркетах да бутиках с одеждой и игрушками, вовсе готовясь к празднику.       Энакина это всё ужасно бесило.       «Будьте с семьей в этот Новый год», — гласила очередная рекламная вывеска в винном магазине, куда Оби-Ван и Сатин затащили их с Асокой под конец изнурительного дня походов по магазинам. — И почему мы не заказали доставку? — пробурчал Энакин себе под нос, делая вид, что его совсем не задели слова на вывеске. — Это же совсем скучно, — ответила ему Асока, подкравшаяся сзади с бутылкой розового вина, — нет духа Нового года, нет азарта, нет семейной атмосферы. Мои родители вот будут делать доставку. И еду к столу закажут из ресторана… Впрочем, они уже который год так делают. — Не успевают нарезать салаты, что ли? — спросил Скайоукер, стараясь не глядеть в глаза Асоке и не подать виду, что её рассуждение делает ему больно. — Мама просто ленится, — хмыкнула Асока, приобнимая Энакина за плечо и прижимаясь к нему щекой, — а твоя… Что готовила твоя мама на Новый год?..       Энакин давит в себе рык, тяжело выдыхая, и вырывается из объятий Асоки. От неё действительно нечего было утаить. Но сейчас это было охуенно большой проблемой. — Да какая, блядь, теперь разница? — слишком громко говорит он Асоке, но не находя в себе сил остановиться. — Ничего из этого ты никогда не попробуешь.       А Асока тут же бледнеет, понимая, что задела рваную рану. Её колени под тёплыми джинсами сводит судорогой, а глаза слезятся. — Эни… Прости… Я не хотела…       От вида её слез Скайуокер опешивает. Вот же блядь. — Да похуй, что ты там хотела, — всё-таки выплёвывает он не без слёз в собственных глазах и чувствуя невероятно сильное желание закурить. — Это всё хуйня, понятно? И мы больше не затрагиваем эту тему. Скажи, что я жду на улице. — Но там же, — вскрикивает Асока, вытягивая руку, но Энакин тут же выбегает из бутика, чуть не сталкиваясь с кем-то на выходе. Она видит, как он уходит наружу, расталкивая людей на своём пути, — там же холодно…       Оби-Ван, оглянувшийся на крики и прочий шум, оставляет Сатин, что-то шепнув ей и отдав свою карту, у кассы, а сам подходит к Асоке, забирая из её опустившихся рук красивую бутылку с напитком. — Я так понимаю, выборы вина на стол окончились конфликтом? — в шутку спрашивает он, кивнув на выход. — Ну, не поделили сорт…       Асока старается держаться молодцом, хотя по разноцветным щёкам уже бегут прозрачные солёные капли. Рыжий мужчина тепло улыбается ей, как всегда — мастерски успокаивая одним лишь взглядом, и гладит по плечу, сокрытому большой синей курткой — как раз позаимствованной у Энакина. — Это наш с ним первый Новый год без Шми и Квай-Гона… — выдыхает он, скрывая ломающийся голос, — я смирился с этим фактом, но он… Ну, ты и сама знаешь. — Знаю, — кивает она, вытирая глаза шерстяными перчатками, — но я думала, он знает… знает, что у него есть семья.       Оби-Ван вместо ответа ведёт её к кассе, придерживая за талию. Сатин, до которой дошла очередь, без вопросов принимает ещё одну бутылку к уже прилично полной разного алкоголя корзине. — Он знает, — тихо говорит Кеноби Асоке, пока приятной внешности кассир с рыжими волосами пробивает им бутылки, — он знает, но боится это признавать. — Значит, у нас есть, чем заняться перед этим Новым годом.       Оби-Ван лишь улыбается, понимая ход её дальнейших действий. — Верно. Пусть случится новогоднее чудо. *** Наши ладони расходятся по миллиметру С каждой секундой это всё больше заметно С запёкшихся губ стряхну, не могу И левой рукою тебя обниму       С Энакином они не разговаривают, не обмениваются даже односложными «да» или «нет», даже смотрят в разные стороны в машине: она — в окно на город и розовое небо, он — на замерзший залив и тучи вдалеке.       Сатин и Оби-Ван не лезут к молодым, пользуясь только их безотказной помощью в разгрузке, казалось бы, тонны продуктов. — У нас будет приятно много гостей следующей ночью! — восклицает Криз, читая положительный ответ на приглашение, — Рекс с Падме к нам заглянут, ребята!       Асока, наряжающая ёлку в тягостных раздумьях, тут же улыбается. Играющийся с мишурой Арту, завидев её реакцию, радостно воет. — Это замечательная новость! — хохочет она, поглаживая хаски, сидящего рядом, по бокам.       Девушка переводит взгляд на Энакина, чинящего старую гирлянду в дальнем углу зала, и улыбка сползает с её лица.       Он даже не поднял головы. Я никогда тебя не отпущу Не отпущу никогда *** Логика злобно прислушаться просит к совету Доверить тебя сумасшедшему чёрному ветру Бросай эту дуру, есть шанс спасти шкуру свою, у неё же их нет Но я никогда тебя не отпущу       Асока делает первый шаг ночью, ворочаясь в их постели и понимая, что Энакин, сидящий на холодном полу и как-то совсем безжизненно уставившийся в окно, спать сегодня не собирается. — Почему не спишь?       Вопрос простой, тихий. Вопрос обыденный — Асока назвала бы его даже глупым, но сейчас он имел охуенно большое значение. — Почему не сплю?..       Энакин не дергается ни одним мускулом тела — так и сидит, обхватив колени и подняв голову, в одной только майке да домашних шортах, а его протез блестит серебряным оттенком в свете луны.       Тяжёлое молчание нависает в маленькой комнатке, и Асока укутывается в одеяло, думая, что разговора так и не будет. Если не хочет говорить — значит, не заговорит.       Сон почти захватывает её в свои цепкие лапы, когда она слышит шёпот: — Жаркое с овощами и грибами. — Что?       Энакин наконец-то оборачивается на неё, приподнявшуюся в постели, и выглядит так красиво и нереально, что Асока на секунду забывает, как дышать. — Мама готовила на Новый год жаркое из индейки с тушеными овощами и лесными грибами. Это было так вкусно, что я ждал этого праздника, только чтобы поесть её стряпни. А она всё повторяла, что, когда я стану достаточно взрослым, она научит меня его готовить… — Энакин… — прошептала Тано ему в ответ, — я не хотела тебя задеть… Просто…       Скайуокер поднимается с пола, мотая головой и грустно улыбаясь. — Я знаю, что ты не со зла. Прости, что наорал на тебя. Я мудак.       Он садится на кровать рядом с Асокой, гладит её бедра живой рукой через спадающее одеяло. И всем становится как-то спокойнее. — Все нормально, Скайгай, — выдыхает она, целуя Скайуокера в шею, — давай спать. Завтра будет долгий день.       Энакин в последний раз оборачивается на окно, почему-то почувствовав на себе сторонний взгляд. Но, конечно, не видит ничего, кроме слабо освещённого тихого двора, заваленного неубранным белоснежным снегом. — Да, давай спать. Доброй ночи, Шпилька.       Конечно, засыпают они далеко не сразу. Терпкий поцелуй тянется долго — практически часы. Энакин нежно гладит талию Асоки живой рукой, заползая под свою же футболку на ней, целует уязвимую кожу шеи, где красовался до сих пор не до конца заживший порез от рикошетнувшей пули — напоминание о его грандиозном провале, которое останется с Асокой на всю жизнь. И пусть она упорно врала, что уже придумала эскиз для татуировки, которой его перекроит, Энакин знал: такие шрамы одним лишь рисунком не скрыть. По крайней мере — от него самого.       Эта и ещё какая-то мысль навязчиво крутятся на краю его сознания, когда его выключает в объятиях Тано.       Асока той ночью не спит вовсе. *** — Так, ты объяснишь мне, куда мы едем?       Когда они выезжают за черту города, Энакин начинает нервничать ещё сильнее, а Асока на очередной вопрос только жмёт плечами, сжимая его руку всё сильнее.       И не то чтобы он не привык к таким вот периодическим выходкам за долгие дни, проведённые вместе, но Шпилька всё равно умудрялась придумывать нечто безумное с завидной регулярностью. То поход на рейв-пати посреди ночи в последние осенние дни, то игру в снежки по дороге из продуктового, а теперь — нечто таинственное, за городом, да ещё и в последний день года. — Мы сейчас должны помогать Оби-Вану и Сатин резать салаты и накрывать на стол, а не ехать хрен пойми куда, — пробурчал Энакин, глянув часы на экране блокировки телефона, которые показывали уже под пять вечера. Скоро должно было стемнеть. — Я отпросилась у них с утра, пока ты дрых, — только хмыкнула Асока, — тихо ты, скоро будем на месте.       И Энакин затихает, переводя взгляд с таинственных голубых глаз на лесополосу за окном. Несколько долгих минут он смотрит на бело-зеленый браслет из деревьев за окном, а потом такси неожиданно заворачивает в лес, и Скайуокер понимает, куда же они едут. — Асока. Ты что… — его голос дрожит и ломается не хуже расстроенной гитары, когда он поворачивается на Асоку, спокойно сидящую рядом, смотрящую вперёд сквозь металлические оградки и нетронутые сугробы. Руку его она так и не отпускает — сжимает крепко, будто боится, что сбежит.       Асока утвердительно кивает, жестом показывая иностранному таксисту, куда же поворачивать. — Да. Мы едем в гости к твоей маме и профессору Джинну. *** Я всё исправлю Починю и налажу Если снег новогодний На прошлогодние грабли не ляжет Так, что я не замечу до боли знакомых зубцов под подошвой Если следующий год, как всегда Снова вдруг не окажется прошлым       Заказанное ещё ранним утром такси осталось ждать в проезде между могил, когда Асока поняла, следуя инструкциям Оби-Вана, что они близко. Ей, почему-то, казалось, что этот путь лучше пройти пешком. А Энакину — тем более.       К счастью, насильно вытаскивать его из машины не пришлось. К её удивлению, он даже не ругался, не обижался, разве что, боялся чего-то неведомого — хотя Оби-Ван предупреждал, что он не был на этом кладбище ещё с самих похорон.       Она подошла к Скайуокеру и взяла его за механическую руку в перчатке без пальцев, цепко и крепко её обхватывая. Металл чуть обжег её кожу холодом, на что Асока только выдохнула, потянув Энакина за собой. Она знала дорогу.       По обе стороны скользкой дорожки, совсем неухоженной и нечищенной, лежали сугробы нетронутого снега. Энакин и Асока шли молча, аккуратно ступая по льду, шли завороженно, пока сердца сводила какая-то тугая боль вперемешку с волнением.       Они обошли забытые могилы, соседствующие с нужным им участком, кругом, оставляя за собой глубокие следы. Позади них тянулись порядочные ряды надгробий, укрытых голубоватым снежным одеялом в крапинках серебряных и синих блёсток. Сумерки и тишина вдруг словно сделались глубже. — И вот мы здесь, — тихо сказала Асока, отворяя маленькую, скрипучую калитку к небольшому участку, состоящему из двух красивых могил. Оказывается, Оби-Ван бывал здесь чаще, чем рассказывал. — Да. Странное получается знакомство с родителями, — попытался пошутить Энакин, но так и не скрыл болезненной давки в горле. Какая-то тяжесть сдавила его грудь, когда он увидел два белых, изящных памятника, выполненных из белого мрамора — хотя его память хранила только два одинаковых лакированных креста. Очевидно, стоило приезжать чаще.       От этой мысли стало лишь хуже. Он опустился на скамейку напротив могил, чувствуя, как пробудившееся горе сдавило невыносимым грузом сердце и лёгкие. Энакин не верил в существование души — или пытался не верить — но сейчас явно чувствовал, как же она болит.       Асока, казалось, чувствовала это тоже — а потому тихонько опустилась рядом, раскуривая сигарету и передавая её Энакину в руки.       «Будь храбр и не оглядывайся назад. Не оглядывайся назад», — прочитала она эпитафию на могиле Шми Скайуокер. — Мама сказала это мне, когда я поступил на юрфак и уехал из нашей деревни, — с трудом выдавил слова из себя Энакин, судорожно закуривая. — Мама, Господи, я так облажался… Потерял вас, подсел на наркотики, чуть не вылетел из универа, похерил всё, что у меня было… Чуть не умер вместе с вами.       Вдруг из его глаз полились слёзы, которые он не успел и не хотел удерживать; горячие, обжигающие, они мгновенно замерзали на щеках, больно обжигая кожу.       Асока взяла его живую руку и крепко сжала. — Энакин. Она просила тебя не оглядываться. Понимаешь?       Энакин отрицательно покачал головой. Он не мог на неё смотреть, только сжал ей руку в ответ и судорожно глотнул зимний воздух, изо всех сил стараясь снова овладеть собой.       «Нет Света без Тьмы, сквозь страсть познаётся средоточие, благодаря знаниям постигается власть, умиротворение приносит мощь, вместе с победой наступает гармония. Оковы рвутся. Есть только Сила», — тихий голосок Асоки озвучил длинную эпитафию на камне Квай-Гон Джинна. — Теперь я понимаю, почему твоя мама и он так крепко дружили. Они действительно видели этот мир насквозь. — И меня тоже, — только и смог прошептать Энакин.       Асока ещё раз сжала его руку, пошарила в широких карманах и вытащила нечто блестящее в свете заходящего солнца. — Тут две пули, — она протянула вытирающему влажные глаза Скайуокеру свою маленькую ладонь, на которой покоился ледяной металл. — Та, которой мне резануло шею и та, что угодила тебе в протез.       Энакин подхватил их и положил на могилу. Казалось, что такая весточка была лучше, чем цветы или свечи. Одну пулю, красную от крови Асоки, он положил под камень мамы, а вторую — чуть погнутую и приплюснутую от силы протеза — у Квай-Гона.       Как только он выпрямился, то почувствовал, что ни минуты больше не может здесь выдержать. Нет, из-за скорби… Иная мысль засела в его голове… — Их здесь нет, понимаешь? — хрипло спросила Асока. — Они уже давно… не здесь. — Они были моей семьей… Моей единственной семьей…       Асока покачала головой, выпрямилась и обняла Энакина, целуя его холодную щёку. — У тебя есть семья, Эни, — сказала она, улыбаясь сквозь хлынувшие слёзы.       Энакин положил Асоке руку на плечи, а она обхватила его за талию, и оба молча пошли прочь, по глубокому снегу, мимо сотни могил, мимо темных оград и памятников, к скучающей на дороге желтой машине. — Асока.       Он остановил свою Девочку-Пиздец за руку, когда они подошли к такси. Тано, успевшая чуть подуспокоиться, посмотрела на него вопросительным взглядом покрасневших глаз. — Спасибо.       Она улыбнулась и коротко чмокнула его в губы. Ещё один камень свалился с душ обоих. — Пойдём, Скайгай, — более уверенно сказала она, — наша семья нас заждалась. *** Take my mind and take my pain Like an empty bottle takes the rain And heal. — Энакин, Асока! Мы вас заждались! Сила великая, да вы околели! Сатин, дорогая, принеси им пледы!       Дом их встречает полным переполохом и радостной беготней — разумеется, после того, как пропавших на целых три с половиной часа хозяев вынюхивает и вылизывает горячим языком беспокойный Арту. Оби-Ван в свойственной ему манере обхаживает запоздавших детей, согревая одной лишь улыбкой из-под рыжей бороды. Энакин, обычно с такой движухи бесящийся, не спорит — позволяет Кеноби и укутать себя в одеяло, и напоить согревающим пряным ликёром.       А Асоку уводит Сатин, что-то таинственно шепнув на ухо. Перекинувшись парой слов, девушки спешат на кухню, попросив у парней лишь одного — не мешать.       Энакин с напитка веселеет, помогает Оби-Вану настроить технику и смотрит на настенные часы. До Нового года остаётся два часа. ***       Рекс врывается в квартиру с характерным ему грохотом и смехом. — Ой, капитан, только не говори мне, что ты с братьями уже принял на душу, — смеётся Энакин, крепко обнимая товарища. — Во мне пол-литра водки, — откровенно ржёт он, — в доле с марихуаной.       И, видимо, не преувеличивает: качается из стороны в сторону, практически падает, пытаясь стянуть кроссовки с ног. — И в честь чего так? — Да этот, мать его, чертила приехал! Мой двоюродный брат, Коуди. Помнишь его? Он проходил эти… Ну, курсы у Бена.       Энакин хмурится, но никак не может понять, о ком из братьев-близнецов Рекс говорит на этот раз. — Ну нет, братан, вы все на одно лицо.       Рекс, наконец-то разобравшись с ботинками, поднимается с крайне недовольным видом, но не успевает и слова сказать — на него прыгает полтораметровое сине-белое существо с криком и объятиями. — Рекстер!       Ну конечно, полупьяный Рекс её веса не выдерживает, и они сшибают прихожую ко всем чертям.       Скайуокер смеётся до боли в груди, падая рядом с Аськой и целуя ту в волосы. От неё пахнет смутно знакомым блюдом… *** Take my past and take my sins Like an empty sail takes the wind And heal.       Падме Амидала приходит минута-в-минуту, увешанная пакетами подарков и выглядящая безупречно — ну, впрочем, неудивительно. — Падме, ты просто очаровательна, — улыбается ей Энакин, помогая снять пальто.       Это так странно — делать комплименты и прикасаться к той, что ты когда-то любил больше жизни. Странно — неосознанно коснувшись гладкой кожи её спины и вдохнув запах её дорогих духов, не испытывать ничего, кроме дружеского восхищения.       А выглядит она шикарно: блестящее фиолетовое платье с открытой спиной и маленьким вырезом на шее, высокая прическа — с замысловатыми косами, а как же, утончённый вечерний макияж и массивные серьги, завершающие образ — кажется, подарок от её бойфренда, Раша Кловиса. — Королева «Набу» как обычно всех превзошла, — мурлыкает Бен, целуя гостью в щёку и забирая пакеты с подарками, неся их к ёлке. — Ой, да надоел этот бренд, честно говоря, — в шутку ворчит Падме, поправляя платье. — Но результат стоил того, чтобы просидеть на ногтях и причёске четыре часа с утра. Хотя… — она смотрит мимо спин мужчин, прямо к концу коридора, куда из комнат вышли собранные Сатин и Асока, — хотя до королев «Мандалора» и «Шили» мне ещё далеко.       Энакин оборачивается на Тано в утончённом белом комбинезоне, собравшую волосы в высокий хвост и увесившую тонкие руки золотыми браслетами, и забывает вообще все слова мира. — Ну, я определённо согласен с этой точкой зрения, — выдыхает за Рекса и Энакина Оби-Ван. And tell me some things last And tell me some things last *** Take my heart and take my hand Like an ocean takes the dirty sands And heal. — Знаете, — начинает Сатин, как хозяйка вечера, первой, — после всего произведшего два месяца назад, мне казалось, мы разорвём все связи друг с другом…       Падме и Энакин случайно встречаются глазами. Скайуокер тут же хочет отвести взгляд — всё-таки неловко сидеть за одним столом и с нынешней, и с бывшей девушкой. Но он перебарывает себя — смотрит на Амидалу уверено, легко улыбается. Всё-таки он не поблагодарил её за всё, что она сделала для его спасения и поддержки Асоки. А ведь стоило бы. Точно стоило. —…но произошло иначе. Гораздо взрослее — мы только укрепили нашу связь. Кто-то понял, что жизнь не кончается… А кто-то наконец-то начал жить по-настоящему…       Чмокнув Энакина в плечо, Асока поворачивается к Рексу, внимательно внимающего речам Сатин, и давит в себе улыбку. Да, капитан смирился с тем, что она выбрала не его, но, всё-таки, чуть ревновал. А ревность — чувство мимолётное, полное заблуждений. Тано знала, что когда-нибудь и он найдёт, что ищет. —…кроме того, мы научились любить. Друзей, что всегда готовы прийти на помощь. Наших родственных душ, что всегда ближе, чем нам кажется. И, как итог, — Сатин встаёт из-за стола, когда на прямой трансляции госканала начинается отсчёт, поднимает бокал шампанского и смотрит на присутствующих самым любящим взглядом, на который была способна строгая ректоресса, — как итог, мы осознали: наша семья не исчисляется роднёй. Так пусть в следующем году наши узы станут ещё крепче.       Асока поднимает будто бы обомлевшего от речи Энакина за протезированную руку, мягко целует пластик на кисти и поднимает бокал, любезно переданный ей уже вовсю расчувствовавшимся Кеноби. — За нас! — весело говорит Падме, поднимая свой бокал к центру стола, когда начинают бить куранты. — За Республику! — серьёзно восклицает Рекс. — За знания и университет! — улыбается Сатин. — За искусство, — подмигивает ректорессе Оби-Ван, — и науку. — За любовь. — ломающимся голосом шепчет Энакин, не сводя взгляда с Асоки, от неожиданности чуть не пролившей своё шампанское.       Она смотрит на него в ответ и молчит, тая улыбку. Ей не нужно ничего говорить вслух — он и так всё знает. Знает, почему она собралась перековать шрамы татуировками. Знает, почему шрам на шее она будет носить с гордостью. Знает, сколько для неё значит одна лишь возможность находиться в этой квартире. — С Новым годом, любимые, — завершает она поздравления и звон стекла заполняет комнату.       Семья чокается и обнимет друг друга, поздравляет и дарит подарки, звонит друзьям, родным — шум не утихает с добрых двадцать минут, пока внезапный вой из чьего-то желудка не напоминает, что присутствующие так и не притронулись к еде. — Ну-ка, а что у нас на горячее? — вежливо интересуется Рекс, делая вид, что громкое журчание издал вовсе не его желудок. — О, вас ждёт паста с морепродуктами по особому рецепту семьи Криз, — с интригой отвечает Сатин, — а ещё… Нечто особенное. Верно, Асока?       Тано тут же отрывается от разглядывания подвески с мистической птицей, что ей подарила Падме, встаёт из-за стола и таинственно подмигивает Энакину, чмокнув того в щёку. — А вот и твой подарок, — шепчет она ему на ухо.       Энакин фыркает — вряд ли она его удивит. После сегодняшнего-то похода на кладбище…       Подбирая идеи того, что же это может быть — алкоголь, ножи для готовки или дорогой кофе, он внезапно затрагивает странную мысль. Думает: невозможно, глупо, бессмысленно… И сразу же — чувствует запах. Сначала мимолётный, но усиливающийся с каждым шагом Асоки к залу. Запах уюта, дома… семьи. Тот самый запах, что, как оказалось, он помнил. Запах… — Жаркое с овощами и грибами по секретному рецепту семьи Скайуокеров, — объявляет Асока будто бы всем, но, на самом деле — одному человечку.       Комната наполняется дружелюбным смехом и невероятным запахом трав и специй.       Энакин плачет — от счастья. Асока — тоже. …и всё в этом глупом мире встаёт на свои места. And tell me some things last And tell me some things last