* * *

Феанаро тяжело дышал, ощущая, как раскаленный металл оков впивается в обожженные запястья. Каждый вдох отзывался резкой болью в сломанных ребрах, но он заставил себя выпрямиться, насколько позволяли тяжелые цепи, прижимавшие его к каменному полу тронного зала. Его доспехи остались там, на залитой кровью равнине Дор Даэделот, разбитые и сорванные торжествующими демонами, и теперь лишь изодранный, покрытый копотью хитон защищал его от леденящего сквозняка Ангбанда. Вокруг царил полумрак, густой от запаха серы и старой крови, но этот мрак разрезал нестерпимый, чистый блеск. Феанаро поднял голову. На высоком престоле из черного камня восседал его извечный враг, и в железный венец над его челом были вправлены три великих камня. Светоносные кристаллы горели первозданным, яростным пламенем, отнимая у тьмы каждый дюйм этого жуткого зала, и этот свет ослеплял Нолдоран, пробуждая в его груди удушливую, непреодолимую ярость. — Вор! — выплюнул Феанаро, и его голос, сорванный и хриплый, гулким эхом покатился под сводами цитадели. — Разбойник, прячущийся в норе! Ты украл то, что тебе никогда не принадлежало, и осквернил своими руками труд всей моей жизни! Ты думаешь, что закованная плоть сломит мой дух? Клятва пожрет тебя, Владыка Лжи, где бы ты ни скрывался, и ни твои слуги, ни эти стены не спасут тебя от возмездия! Властелин Тьмы даже не шелохнулся от этого крика. Он сидел, подперев тяжелую голову закованной в латную рукавицу рукой, и смотрел на пленника сверху вниз. В его огромных, бездонных глазах не было ни гнева, ни торжества — лишь безграничная, вековая скука. — Да не ори ты, — негромко, но весомо произнес Мелькор, и от его глухого голоса мелко задрожали цепи на полу. — И без тебя голова раскалывается. Он медленно выпрямился, и камни в короне качнулись, посылая по стенам яркие блики. — Думать тебя в Амане не учили. Так я научу. Мелькор наклонился вперед, опираясь локтями на колени, и в упор посмотрел на тяжело дышащего эльфа. — Древа ваши хваленые светили кому? Аману. Золотому загону для послушных детей. А остальной Арде что доставалось? Дуля. Ну, звезды Варды, от которых ни тепла, ни проку, если ты не дикарь из Квенде. А теперь погляди-ка: эти пернатые владыки Валинора солнце и луну запустили. Для всех. Для каждого куста в Средиземье. А если б я Древа тогда не снес... фиг бы они почесались. Так и сидели бы в своем благословенном краю, любуясь на цветочки. Феанаро замер, ловя ртом воздух, но взгляд его, устремленный на искаженное шрамами лицо врага, стал еще более яростным. Он резко дернул цепи, заставив их жалобно звякнуть о гранит. — Ты смеешь говорить о благе Арды, чудовище? — процедил Феанаро, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный, безумный огонь, который когда-то зажег сердца Нолдор в Тирионе. — Ты сокрушил Древа не ради сирых и сирот Средиземья, а из гнилой, удушающей зависти к чужому величию, которое тебе самому недоступно! Не прикрывай свое убожество заботой о мире, Моринготто. Валар сотворили светила, исправляя твою гниль, но пламя, что горит в них — это осколки того, что ты пожрал и осквернил. Ты не учитель. Ты лишь топор в руках рока, дурной и слепой. Мелькор пошевелил пальцами, и тяжелые тени в углах зала послушно качнулись, словно живые существа. Его взгляд, тяжелый и пристальный, скользнул по лицу пленника, задерживаясь на каплях пота и крови, смешавшихся с пылью. — А вот если б я твои камни не брал, что б с ними было, а, Феанаро? — тихо, почти доверительно спросил Властелин Тьмы, наклоняясь еще ниже к скованному эльфу. — Вспомни-ка тот денек у фонтана в Валимаре. Валар что от тебя требовали, когда Древа угасали? Разбить. Отдать им твое живое сердце, чтобы вернуть их убогий, привычный уют. И они б, не отдай ты по-хорошему, все равно не отступились бы. Если ты хоть немного головой подумаешь, то и сам это признаешь. Ты для них был лишь удобным мастером, пока не заявил права на свое же творение. Феанаро на мгновение замолк, и в его глазах, отражавших сияние Сильмариллов, промелькнула тень воспоминания — душный полдень Валимара, плач Ниэнны, требовательный взгляд Манвэ и протянутая рука Яванны. Пальцы эльфа судорожно сжались, царапая холодный камень пола, но уже в следующее мгновение он вскинул голову, и его голос зазвучал с прежней, неукротимой гордостью, пусть и прерываясь от боли. — Не равняй себя с ними, убийца моего отца, — выплюнул Феанаро, и в его тоне не было ни капли сомнения. — Валар просили, а не крали во тьме, как трусливые воры. Мой ответ им был «нет», и они отступили перед волей свободного эльфа, ибо закон Илуватара для них — не пустой звук. Ты же пришел с мечом и паучьим отродьем, пролил кровь на пороге моего дома и взял то, что не смог бы создать, даже если бы прожил тысячу жизней в пустоте. Они хотели спасти свет для всех, ты же спрятал его в свою уродливую железную корону, чтобы тешить свое ничтожное эго. Он рванулся вперед, так что звенья цепей натянулись до предела и запели от напряжения, а из-под оков на запястьях побежали свежие струйки крови. — Ты думаешь, что открыл мне глаза? Я знал их слабость, но твоя низость превосходит её стократно. Они сковали бы мою волю просьбами, но ты сковал мое тело. Исход один, Моринготто — ты умрешь от той самой Клятвы, которую заставил меня принести. Мелькор вдруг подался вперед, и его огромная фигура словно заполонила собой все пространство между престолом и скованным эльфом. В бездонных глазах Владыки Тьмы, до этого тусклых и сонных, внезапно вспыхнул дикий, почти мальчишеский огонь. Жуткая, давящая скука Ангбанда в одно мгновение осыпалась с него, уступая место какому-то бешеному, злому азарту, от которого воздух в зале сделался горячим и сухим. — А вот давай я тебе их отдам, — произнес Моргот, и в его голосе звенящей струной натянулось опасное веселье. — Прямо сейчас сниму с короны и вложу в твои окровавленные ладони. И притащу тебя в Валмар. Сам, лично, на цепи притащу, не постесняюсь. Перед светлые очи Манвэ и твоей ненаглядной Яванны. И проверим? Он оглушительно расхохотался, и этот смех, похожий на грохот обвала в горах, заставил вздрогнуть даже замерших у дверей балрогов. Мелькор потянулся огромной рукой к своему железному венцу, и его когтистые пальцы замерли в каком-то вершке от пылающих Сильмариллов. Он выглядел абсолютно, безумно готовым сорвать бесценные камни прямо сейчас, подняться с трона и отправиться на запад — просто ради того, чтобы выиграть этот спор и увидеть лицо своего пленника в момент крушения последних иллюзий. — Ну же, величайший из Нолдор! — подначил он, и в его тоне сквозило предвкушение грандиозной катастрофы. — Рискнешь проверить их святость? Посмотрим, как твой праведный сводный братец и все эти сияющие лорды бросятся поздравлять тебя с возвращением сокровища. Посмотрим, сколько минут пройдет, прежде чем они вспомнят, что Древа-то все еще мертвы, а лекарство — вот оно, у тебя в руках. Что скажешь, Феанаро? Готов вернуться домой? Эльфийский король замер, и его яростная речь оборвалась на полуслове. Безумное предложение врага ударило по нему сильнее, чем плети демонов на равнине. Перед его мысленным взором с пугающей ясностью встала эта картина: золотые ворота Валмара, суровый суд Стихий и три камня, сочащиеся первозданным светом, которые у него снова потребуют отдать ради всеобщего блага. Пальцы Феанаро, судорожно вцепившиеся в гранитный пол, задрожали, а в глубине его расширившихся зрачков, помимо неугасимого гнева, на мгновение протрезвела чистая, леденящая душу гордость, столкнувшаяся с невыносимой, уродливой правдой. Взгляд Феанаро метался между искрящимися камнями в железной короне и безумными, горящими азартом глазами врага. Горло эльфа сдавило судорогой, а к горлу подступила горькая, удушливая желчь, потому что в самой глубине своей гордой души он знал: Черный Владыка прав. Валар не забыли бы свой разрушенный рай, и его камни снова стали бы лишь сырьем для чужого величия. Он медленно опустил голову, так что спутанные, испачканные в саже черные волосы закрыли его лицо, скрывая от торжествующего врага секундную слабость. Но когда Феанаро снова поднял взор, в нем не было ни покорности, ни страха — лишь выжженная дотла, абсолютная, леденящая ненависть, ставшая острее любого клинка. — Пусть так, — тихо, но отчетливо произнес Феанаро, и в этой тишине Мелькор уловил скрежет зубов пленника. — Пусть они заберут их. Пусть весь мир рухнет в пустоту, искупая этот грех. Но даже если Валар отнимут у меня Сильмариллы на площади Валимара, они сделают это открыто, перед лицом всего сущего, и это будет их судом и их виной. Но ты... ты никогда не увидишь их покорности, Моринготто. Он резко выпрямился, превозмогая боль в искалеченном теле, и цепи загремели, скрежеща по каменным плитам. — Ты думаешь, что поймал меня на крючок своего убогого спора? — Феанаро злобно оскалился, и на его губах выступила кровавая пена. — Не бывать этому. Ты не осмелишься снять корону, трус. Ты дрожишь над этими камнями пуще собственной жизни, потому что без них ты — лишь разлагающаяся тьма, не способная породить ни капли света. Веди меня в Валмар. Тащи меня на своей цепи. Я плюну в лицо Манвэ, если он потребует мое творение, но сперва я увижу, как твои собственные рабы разорвут тебя на части, когда ты решишь отдать то, ради чего они проливали кровь. Снимай корону, Вала Погибели! Ну же! Снимай, если в тебе осталось хоть капля того величия, о котором ты здесь разглагольствуешь! Теперь уже Феанаро смотрел на врага с безумным, торжествующим вызовом, швыряя его же азарт обратно ему в лицо. Он ставил на кон всё, прекрасно понимая, что в этой страшной игре у него не осталось ничего, кроме его собственной, несломленной воли. Мелькор коротко, злорадно хохотнул, и этот звук оборвался сухим щелчком. Он не колеблясь ни секунды потянулся огромной, закованной в черную сталь ладонью к собственному лбу. Раздался противный, скрежещущий звук металла о металл — Владыка Тьмы грубо, с силой вонзил когти под железные зубья короны, прямо туда, где намертво сидел первый из Сильмариллов. Гранитный зал заполнился ослепительной, невыносимой вспышкой, когда великий кристалл сорвался со своего места, оставив в железе рваную, пустую дыру. — Смотри же, гордец! — прорычал Мелькор, и его искаженное шрамами лицо осветилось яростным, первозданным блеском. Он рванул из венца второй и третий Камни, даже не обращая внимания на то, как святой свет обжигает его собственные черные пальцы, заставляя их шипеть и исходить темным дымом. С диким, торжествующим оскалом Черный Владыка шагнул вниз с каменного помоста. Его тяжелые сапоги загрохотали по плитам, сминая звенья цепей, и он рухнул на одно колено прямо перед распластанным эльда. — Держи свое сокровище! — выдохнул Моргот, хватая Феанаро за закованные запястья и силой раскрывая его испачканные в крови ладони. — Держи и пойдем на запад! Три Сильмарилла упали на исцарапанную кожу эльфийских рук. В то же мгновение тронный зал огласился истошным, полным нечеловеческой муки криком. Феанаро выгнулся дугой, его глаза расширились от дикого, неописуемого ужаса, а из груди вырвался хриплый, удушливый хрип. Чистый, неоскверненный свет Древ, запертый в кристаллах, коснулся плоти того, кто пролил кровь братьев в гаванях Альквалондэ. Святое пламя, не терпящее зла, мгновенно распознало черноту предательства Лосгара, где горели корабли его собственного народа. Камни не узнали своего создателя. Они жгли его, как жидкое пламя, как яд, пожирающий саму душу. Пальцы Феанаро судорожно, беспомощно разжались, не в силах вынести этой пытки. Кристаллы с чистым, хрустальным звоном покатились по грязному, покрытому копотью гранитному полу, оставляя на ладонях короля Нолдор страшные, обугленные до самых костей раны. Эльда упал лицом на холодный камень, тяжело, прерывисто дыша и содрогаясь всем телом от невыносимой боли и еще более невыносимого, сокрушительного позора. Мелькор медленно поднялся во весь рост. Он посмотрел на катящиеся по полу Камни, затем на дымящиеся, изуродованные ладони своего пленника, и на его лице отразилось глубокое, леденящее удовлетворение. Азарт исчез, уступив место тяжелой, торжествующей насмешке. Феанаро, хрипя и захлебываясь собственной кровью, снова пополз вперед по граниту, точно безумный. Он судорожно загребал воздух изуродованными руками, пытаясь сжать непослушные, обугленные пальцы вокруг скользких, сияющих кристаллов. Камни вспыхивали ослепительным, карающим светом, и едва сожженная плоть касалась их граней, зал оглашался новым, срывающимся на свист криком. Он ронял их, отползал назад, но ярость и упрямство гнали его вперед, заставляя снова и снова бросаться на собственное творение, которое теперь отвергало его с ветхозаветной жестокостью. Когда камни покатились в сторону в четвертый или пятый раз, Феанаро просто ткнулся лбом в холодные плиты пола. Из его изуродованных ладоней, где сквозь черную копоть уже белели обнаженные суставы и сухожилия, валил густой, сладковатый дым. Он больше не мог даже пошевелить кистями — руки превратились в две бесформенные, дымящиеся головни. Эльдарский король лежал неподвижно, лишь его плечи мелко дрожали от подступающей к сердцу судороги, а изо рта на грязный камень текла темная струйка слюны вперемешку со слезами. Мелькор молча наблюдал за этой агонией, скрестив огромные руки на груди. На его бледном лице не осталось и следа прежнего азарта — только холодное, тяжелое любопытство ученого, досмотревшего до конца предсказуемый и скучный опыт. Сильмариллы лежали чуть поодаль, мирно и чисто сияя посреди грязи и крови, словно капли утренней росы на пепелище. Владыка Тьмы медленно подошел, носком тяжелого сапога небрежно отодвинул в сторону один из камней и посмотрел сверху вниз на распластанного Нолдо. — Ну, — негромко, с тяжелым вздохом произнес Моргот, и его голос глухо ударился о дальние своды зала. — И дальше что? Он подождал немного, давая пленнику возможность осознать всю глубину своего падения, но Феанаро лишь беззвучно ловил ртом воздух, уткнувшись щекой в окровавленный гранит. — Куда мы теперь пойдем, Феанаро? — продолжил Мелькор, и в его тоне прорезалась искренняя, леденящая жалость. — В Валмар? К Тулкасу? О да, они оценят твое возвращение. Особенно когда увидят, что Камни жгут тебя сильнее, чем меня. Ну же, великий мастер. Вставай. Твое сокровище ждет тебя. Бери его и веди свой народ к победе. Феанаро не поднял головы. Он лежал, уткнувшись лицом в залитый кровью гранит, и его искалеченная грудь ходила ходуном от прерывистых, судорожных вздохов. В затихшем зале было слышно, как на его обугленных запястьях с тихим шипением остывает сожженная плоть. Но когда он заговорил, его голос, хоть и сорванный до сиплого шепота, не дрожал от слез. В нем осталась лишь мертвая, звенящая пустота того, кто заглянул в бездну и больше ничего не боялся. — Они мои, — прошелестел Феанаро, и капля крови сорвалась с его разбитых губ на камень. — Мои... до самого конца мира. То, что они жгут меня, не делает их твоими, Моринготто. Они карают меня за кровь моих братьев, за огонь Лосгара... за то, что ради победы над тобой я стал похож на тебя. Это мой суд. Моя личная тьма. Он с трудом повернул голову, выкапывая один глаз из кровавой жижи, и посмотрел на огромный сапог Владыки Тьмы, замерший в вершке от Сильмарилла. — Но ты... ты никогда не будешь их хозяином. Они жгут тебя, потому что ты — гниль и пустота, в которой нет жизни. Меня они жгут за то, что я совершил, а тебя — за то, кто ты есть. Ты можешь заковать меня, можешь забрать их обратно и вбить в свой паршивый венец. Но каждый раз, когда ты будешь надевать его, ты будешь помнить: ты сидишь на троне в темноте, а в твоих руках горит чужое солнце, которое тебе не принадлежит и никогда не согреет твою дохлую душу. Убивай меня. Вези в Валимар. Мне плевать. Мой рок свершился. А твой — только начинается. Мелькор брезгливо фыркнул и отвернулся, словно потеряв к эльфу всякий интерес. Он сделал знак одному из стоящих в тени демонов, и тот, глухо рыча, протянул своему повелителю тяжелую кочергу, которой обычно шуровал в плавильных горнах Ангбанда. Мелькор перехватил железный прут поудобнее и, даже не наклоняясь, принялся лениво, с противным скрежетом катать Сильмариллы по каменным плитам, словно обычную гальку. — Да надо они мне очень, — процедил Владыка Тьмы, и в его голосе снова зазвучала прежняя, давящая скука. — Я тебе мешок дам. Закати в мешок палкой и вали отсюда. Все равно недалеко уйдешь. Он с силой толкнул один из камней кочергой, и кристалл, крутясь и разбрызгивая искры, замер у самого лица Феанаро. — Не валар отнимут — они-то далеко сейчас, за своим морем сидят, — Мелькор мрачно усмехнулся, глядя куда-то поверх головы пленника. — Так паучиха доберется. Та самая. Она ведь и меня-то чуть не сожрала, из-за камней как раз. Помнишь Унголиант? Она шла за этим светом, обезумев от голода, и едва не уволокла меня в свои сети. Балроги еле отогнали. Она потому и не суется сюда больше, что их огненные бичи стоят вокруг моего трона днем и ночью. А вы? Вы, со своей дурацкой клятвой и гордостью, что вы противопоставите великому голоду Ненасытной? Мечи свои железные и деревянные копья? Ой, смешно. Феанаро лежал неподвижно, глядя на сияющий кристалл, который застыл в нескольких дюймах от его окровавленного лица. От тепла святого камня кровь на его щеке быстро подсыхала, превращаясь в темную корку. Слова врага, пробудившие в памяти жуткие рассказы очевидцев о Тьме Валинора и великом ужасе, бежавшем на север, заставили сердце Нолдо сжаться, но это был не страх перед тварью. Это была ярость от осознания собственной беспомощности. — Смейся, чудовище, пока твои рабы могут держать свои бичи, — прохрипел Феанаро, превозмогая страшную слабость, и в его единственном открытом глазу снова заплясали безумные, искристые искры. — Ты прячешься за спинами своих демонов и дрожишь в своей норе от страха перед тварью, которую сам же пригрел и выкормил. Мой народ пойдет на нее с мечами и копьями, и если нам суждено сгореть в ее чреве, мы сгорим, но не станем скулить у престола, выпрашивая пощады у огненных кукол! Он попытался опереться на сожженные до костей локти, чтобы приподняться, но тело не слушалось, и он снова тяжело рухнул на гранит. — Твой великий голод — это лишь отражение твоей собственной пустоты, Моринготто. Ты боишься ее, потому что она — это ты сам, доведенный до абсолюта. Отдай мне камни. Дай мне этот мешок. Вышвырни меня за ворота Ангбанда. Мои сыновья найдут меня, и пусть нас встретит хоть тысяча пауков — мы примем этот бой. А ты так и останешься сидеть здесь, запертый в своей железной клетке, слушая, как у твоих стен воет чужая голодная тьма. Мелькор отшвырнул кочергу в сторону, и железный прут с оглушительным звоном покатился по ступеням помоста. Он вальяжно откинулся на спинку своего черного трона и махнул рукой в сторону выхода, словно прогоняя надоедливую муху. — Ну, топай, — ровно произнес Владыка Тьмы, и на его бледном лице заиграла зловещая, сытая усмешка. — Я посмотрю, как скоро ты назад попросишься, когда она за вами придет. Под юбку валар-то вам уже не попроситься, кораблики ты сам жег в Лосгаре. Отрезал себе дорогу назад, великий стратег. Так что топай отсюда, и паучий корм свой унеси. Как раз она за меня сделает всю работу, избавив меня от вашего докучливого воинства. Моргот откинул голову назад и оглушительно, раскатисто расхохотался. Этот смех, полный искреннего, издевательского торжества, заметался между высокими сводами, заставляя дрожать факелы в лапах балрогов. Демоны тоже глухо заворчали, вторя своему господину, и этот утробный гул слился в единую, пугающую какофонию. По знаку темного повелителя один из орков-стражников пинком швырнул к голове Феанаро пустой, пахнущий гнилью мешковинный куль. Следом полетел обломок сухого деревянного древка. Феанаро лежал, оглушенный этим смехом, который бил по ушам сильнее кузнечного молота. Он смотрел на серую ткань мешка и на три сияющих кристалла, которые продолжали мирно гореть посреди копоти и грязи, словно издеваясь над его немощью. Каждое слово врага попадало точно в цель: корабли сгорели, Валинор закрыт, а впереди, в холодных холмах Хитлума, его ждало лишь преданное им войско Нолдор и голодная, соткавшаяся из вечной ночи тварь. Превозмогая жуткую, парализующую боль в сожженных до костей руках, Феанаро зубами ухватил край мешка. Он подтащил его ближе к себе, тяжело ворочаясь на полу, точно раненый зверь. Локтями, пачкая дерево сочащейся сукровицей, он прижал обломок древка и принялся медленно, один за другим, закатывать Сильмариллы в грязную мешковину. Кристаллы послушно скользили по гладкому граниту, и сквозь плотную ткань куля тут же пробился их чистый, ровный свет, окрашивая серую рогожу в золотистые и серебряные тона. Когда последний камень скрылся внутри, Феанаро перехватил завязку мешка зубами. Он медленно, шатаясь от слабости и упираясь коленями в скользкие плиты, поднялся на ноги. Его тело била крупная дрожь, из-под наспех разбитых балрогами оков на лодыжках снова сочилась кровь, но он выпрямился во весь рост перед черным престолом. — Мы встретимся, Моринготто, — глухо, сквозь стиснутые на веревке зубы, прохрипел Феанаро, и его взгляд в последний раз полоснул врага яростным, предсмертным блеском. — На мечах или в утробе паучихи — мы встретимся. Он развернулся и, волоча раненые ноги, медленно пошел прочь из тронного зала, оставляя за собой на камнях дорожку из темных капель и волочащийся мешок, который ярко светился во тьме Ангбанда. Тяжелые кованые ворота Ангбанда с жутким железным скрежетом разошлись в стороны, выпуская пленника наружу. Феанаро сделал несколько шагов по обледенелому каменному выступу и замер. Холодный северный ветер тут же швырнул ему в лицо пригоршню острой ледяной крошки, смешанной с пеплом Тангородрима, но эльда даже не вздрогнул. Все его существо сосредоточилось на том, что разворачивалось впереди, прямо у подножия черных скал. Там, где предгорья тонули в густых предрассветных сумерках, колыхалась иная, чужеродная тьма. Она не была неподвижной тенью — она жила, дышала и медленно расползалась по камням, свиваясь в огромные, маслянистые кольца. До уха короля Нолдор донесся леденящий душу звук: сухой, частый треск огромных суставов и глухое, ритмичное пощелкивание чудовищных хитиновых челюстей. Унголиант уже приползла. Привлеченная великим голодом и тончайшим, пробивающимся сквозь грязную мешковину сиянием, она ждала у самых ворот цитадели, зная, что рано или поздно ее законная добыча выйдет наружу. Из ее невидимой во мраке пасти капала ядовитая слюна, с шипением разъедающая подмерзшую землю. Она ждала свой завтрак. А за спиной Феанаро, глубоко в туннелях крепости, все еще гремел, отражаясь от гранитных сводов, раскатистый, издевательский хохот Мелькора. Этот смех толкал эльда в спину, словно невидимая рука, вышвыривающая его на съедение древнему ужасу. Феанаро стоял на узком уступе между двумя безднами. Позади остался торжествующий враг, лишивший его чести, облик которого теперь навсегда отпечатался в его памяти вместе со страшной правдой о Валиноре. А впереди, преграждая путь к лагерю сыновей, колыхалось чудовище, готовое пожрать его свет, его плоть и саму его бессмертную душу без остатка. Феанаро сделал шаг назад, и его окровавленная пятка скользнула по обледенелому граниту порога. Ужас, который он испытал при виде шевелящейся черной массы, был совсем иного рода, чем гнев или унижение в тронном зале. Моргот был врагом, тираном, осквернителем, но он оставался мыслящим существом, ценившим красоту кристаллов — пусть даже эта оценка была извращенной, а сами камни служили лишь украшением его гордого венца. Мелькор держал их на виду, позволяя им сиять и освещать мир, пусть и из глубин Ангбанда. Эта же тварь внизу не знала ни гордости, ни эстетики, ни величия. В её бездонном брюхе свет Древ не стал бы трофеем — он просто угас бы навсегда, переваренный в липкую, зловонную пустоту, превращенный в ничто ради утоления вечного, тупого голода. Отдать Сильмариллы ей означало окончательно и бесповоротно стереть саму память о блаженстве Амана, уничтожить то единственное, ради чего Феанаро предал братьев и погубил свою душу. Ей он их точно не отдаст. Никогда. Мешок, зажатый в зубах, показался неподъемно тяжелым, но эльф лишь крепче стиснул челюсти, чувствуя, как веревка режет десны, а во рту разливается солоноватый вкус крови. Он продолжал медленно, дюйм за дюймом, отступать спиной вперед, вглубь спасительного каменного зева ворот, предпочитая вернуться к издевающемуся Владыке Тьмы и его огненным демонам, нежели сделать хоть один шаг навстречу щелкающему хитину. Камни внутри рогожи слабо звякнули, и этот чистый, хрустальный звук показался Феанаро отчаянным призывом о спасении, который его собственное творение обратило к нему сквозь слой грязной ткани. Тьма у подножия скал зашевелилась быстрее. Почуяв, что желанная добыча ускользает обратно в недра горы, Унголиант издала протяжный, сипящий звук, похожий на свист вырывающегося из расщелины пара. Огромные волосатые лапы потянулись вверх по склону, царапая камни, а маслянистая чернота ее тела начала заползать на нижний уступ, окутывая скалы липкой, непроницаемой паутиной, которая мгновенно глушила редкие искры летящего из Тангородрима пепла. Свистящий звук рассекаемого воздуха оборвался оглушительным щелчком, и темноту ночи разрезала ослепительная огненная полоса [1]. Огненный бич капитана балрогов с размаху обрушился на наползающие на уступ маслянистые нити, и паутина мгновенно вспыхнула ярким, чадящим пламенем. Из темноты у подножия скал донеслось громкое, разочарованное шипение — Унголиант торопливо отдернула обожженные лапы и отползла глубже в сумерки, сердито щелкая челюстями во мраке. Огромный огненный демон шагнул из ворот Ангбанда, обдав Феанаро волной удушливого жара и запахом горелой серы. Его массивный силуэт полностью перекрыл проход, а охваченный пламенем бич лениво чертил искрящиеся полосы по обледенелому граниту. Багровые отсветы заплясали на окровавленном лице эльфийского короля, замершего с мешком в зубах между двумя чудовищами. — Так ты туда или обратно, ну? — пророкотал балрог, и его глубокий, рокочущий голос заставил завибрировать камни под ногами Феанаро. — Я манал с этой дрянью тут играться, пока ты телишься. Демон нетерпеливо встряхнул плечами, отчего с его огненной гривы посыпались тяжелые искры, и выразительно качнул рукоятью плети в сторону черного зева крепости. Ему явно не улыбалось торчать на ледяном ветру ради затянувшихся философских споров своего владыки с покалеченным Нолдо, пока у ворот кружит вечно голодная тварь. Феанаро тяжело дышал, чувствуя, как жар от бича подсушивает его страшные ожоги. Мешок с Сильмариллами продолжал оттягивать шею, а впереди, чуть дальше обгоревших нитей паутины, все еще шевелилась оскорбленная в своих лучших чувствах темнота. Перед королем стоял простой и страшный выбор — остаться добровольной игрушкой для издевательств Моргота в удушливых залах Ангбанда или попытаться пробиться сквозь караулящий его в предгорьях кошмар. Феанаро медленно опустил голову. Горькое, отрезвляющее осознание реальности раздавило его последние иллюзии быстрее, чем вражеский молот. Это было очевидно — пробиться сквозь Тьму в его нынешнем состоянии, да еще и с изуродованными руками, было невозможно. Масштаб твари, копошащейся внизу, ужасал. Мечи, копья, стрелы — все великое воинство Нолдор, шедшее за ним из Амана, казалось теперь лишь кучкой бумажных солдатиков перед лицом этого всепоглощающего, первозданного голода. Против Унголиант мог работать только огонь, но огонь земной, материальный. А что будет, когда все горючее в лагере кончится? Балроги-то сами по себе горят, их пламя — это их суть, не требующая дров или масла. Нолдор же не имели безлимитных запасов горючего, и рано или поздно любая смола, любые факелы обратились бы в пепел, оставляя эльфов в кромешной тьме один на один с хитиновым кошмаром. Феанаро поднял глаза на пышущего жаром демона, чьи багровые отсветы плясали на ледяных скалах. Гордость короля Нолдор была уязвлена, но его разум, разум величайшего мастера Арды, все еще работал с холодной, математической точностью. Безумный рывок вперед означал мгновенную гибель и Сильмариллы, переваренные в брюхе паука. Он медленно повернулся спиной к шевелящейся внизу бездне и сделал шаг обратно, под защиту черных гранитных сводов Ангбанда. Зубы снова судорожно сжались на веревке, и Феанаро потащил светящийся куль назад, мимо замершего у прохода балрога. Капитан демонов довольно, коротко хмыкнул, и с глухим, раскатистым гулом тяжелые кованые створки ворот начали медленно сходиться за спиной эльфа, отрезая разочарованное шипение снаружи и погружая коридор в привычный, душный полумрак. Мелькор даже не поднялся со своего черного престола. Когда Феанаро, волоча раненые ноги и светящийся мешок, снова переступил порог тронного зала, оглушительный хохот Владыки Тьмы уже утих. Под высокими сводами воцарилось тяжелое, давящее беззвучие, нарушаемое лишь тихим скрежетом цепей и свистящим дыханием эльфа. Черный Владыка сидел в прежней позе, подперев голову латной рукавицей. В железном венце над его челом зияли три уродливые, пустые глазницы, из которых он совсем недавно выдрал кристаллы, и эти рваные раны на металле казались живым напоминанием об их безумном споре. Мелькор молча смотрел на вернувшегося пленника. На его бледном лице больше не было ни издевки, ни торжества, ни азарта — лишь тяжелый, выжидающий, вопросительный взгляд. Он словно без слов спрашивал: «Ну, убедился?» Балроги, бесшумно зашедшие следом, заняли свои места у стен, опустив дымящиеся бичи. Весь зал замер, превратившись в безмолвную сцену, где правила игры только что бесповоротно изменились. Феанаро остановился у подножия помоста, чувствуя, как силы окончательно покидают его обгоревшее тело, и мешок с Сильмариллами бессильно вывалился из его окровавленного рта, расплескивая по грязному граниту мягкое, беззащитное золото и серебро. Феанаро молчал, глядя на пустые, изуродованные гнезда в железном венце врага. Его сожженные руки, бессильно висящие вдоль тела, больше не подчинялись ему, а по лицу вместе с потом стекали грязные струи копоти. Но когда он заговорил, в его голосе уже не было прежней безумной ярости. Осталась лишь леденящая, пугающая ясность мастера, который признал логику чужого чертежа, даже если этот чертеж был создан дьяволом. — Твои твари не вечны, Моринготто, — тихо, но удивительно твердо произнес Феанаро, и его единственный открытый глаз в упор встретил тяжелый взгляд Владыки Тьмы. — Рано или поздно ее голод пожрет ее саму, или твой огонь выжжет этот холм до основания. Но ты прав в одном. Моему народу нечем кормить это чудовище, кроме собственного света. А я не для того уводил их из Валинора, чтобы они стали навозом в паучьей норе. Он медленно, с трудом опустился на одно колено прямо перед светящимся мешком, не сводя глаз с престола. — Забирай их обратно, — процедил король Нолдор, и в этом признании не было покорности — только чистый, расчетливый расчет. — Верни их в свою корону. Пусть твой огонь держит ее на привязи у твоих ворот. Но не думай, что это подарок или дань уважения. Это плата за то, чтобы мой народ дошел до этих стен своими ногами и с мечами в руках. Мы выжжем твоих орков, мы разобьем твои ворота, и когда мы встанем здесь снова, у тебя не будет Унголиант, чтобы спрятаться за ее брюхом. Ты хотел научить меня думать? Я научился. Камни останутся здесь. Пока. Он толкнул мешок носком обугленного сапога, заставляя Сильмариллы внутри жалобно звякнуть, и замер, ожидая ответа Владыки Тьмы. Мелькор лениво переменил позу, удобнее устраиваясь на своем черном троне. На его бледных губах снова зазмеилась тонкая, уродливая ухмылка, в которой сквозило глубокое, извращенное удовлетворение от полной власти над ситуацией. — А я не хочу, — произнес он, и в его голосе прозвучало откровенное, издевательское веселье. — Не возьму. Вот ты помнишь, как меня выгнал из Форменоса? Прямо перед моим носом ворота захлопнул, помнишь? Я тебя пока не выгоняю, заметь. Но в любой момент могу передумать, мой невежливый гость. Мои слуги вовсе не обязаны быть твоей личной охраной или сторожить твое драгоценное барахло от проходящих мимо пауков. Моргот обвел ленивым взглядом замерших у стен балрогов, и те глухо, согласно заворчали, отчего по залу снова поползла душная волна жара. Феанаро стоял перед ним, покачиваясь от подступающей к сердцу дурноты. Слова врага, напомнившие о его собственной былой гордости у врат Форменоса, ударили по нему больнее, чем железные оковы. Владыка Тьмы не просто победил его — он вывернул наизнанку всю его прошлую жизнь, превратив величайшего короля Нолдор в беспомощного просителя, который вынужден цепляться за стены вражеской цитадели ради спасения своего творения. Эльдв медленно перевел взгляд на мешок, из которого сквозь грубую рогожу пробивался чистый, торжествующий свет Сильмариллов. Ладони Феанаро, превращенные в обугленные головни, дернулись, и эта судорога отозвалась острой болью во всем теле. Он понимал, что Владыка Лжи затягивает петлю, заставляя его самого, по доброй воле, умолять о пощаде и защите. — Ты истинный сын искажения, Моринготто, — выдохнул Феанаро, и его сиплый голос прозвучал на удивление ровно, без прежнего срыва. — Ты упиваешься своей мелкой местью, как лакей, добравшийся до господского погреба. Ты не берешь камни не потому, что они тебе не нужны. Ты боишься. Боишься, что даже в твоей короне они будут жечь твою фальшивую сущность каждую секунду. Он сделал тяжелый, прерывистый шаг вперед, приближаясь к подножию трона, и в его единственном открытом глазу, окруженном запекшейся кровью, снова вспыхнула холодная, расчетливая сталь. — Мои слуги не просили твоей охраны, и я не прошу. Если ты хочешь выбросить меня — выбрасывай. Но ты этого не сделаешь. Потому что без меня, без моей клятвы и без войны, которую я принес на твои берега, твое существование здесь — это просто гниение в темноте. Я останусь здесь, у твоих ворот или в твоих подземельях. Играй в своего гостеприимного хозяина, пока можешь. Твои балроги будут охранять этот зал, а значит — они будут охранять и камни, хочешь ты того или нет. Феанаро бессильно опустился на колени прямо рядом со светящимся кулем, уткнувшись лбом в холодный гранит и больше не сводя глаз с пустых глазниц в железном венце врага. — Не-а, — протянул Мелькор, и его бледные губы разъехались в хищной, окончательно лишенной веселья улыбке. — Вот мы щас соберемся и полетим в Утумно. Старые гнезда проведать. По залу прокатился тяжелый, зловещий гул. Стоящие вдоль стен балроги синхронно шагнули вперед, и за их могучими спинами с сухим хрустом развернулись огромные, сотканные из беспросветного дыма и копоти черные крылья. Тень от них мгновенно накрыла половину тронного зала, почти заглушая сияние Сильмариллов в грязном мешке. Демоны начали мерно переступать тяжелыми копытами, разворачиваясь к дальним коридорам, ведущим к верхним ярусам и вентиляционным жерлам Тангородрима. Моргот тяжело поднялся со своего черного престола, и его огромная фигура вразнобой со светящимися ранами железного венца устремилась вверх. Он посмотрел на распластанного у подножия помоста эльфа, как смотрят на забытую в спешке вещь. — Орков она жрать не станет, побрезгует, слишком много в них гнили, — небрежно бросил Владыка Тьмы, поправляя на плечах тяжелый темный плащ. — А ты сиди, жди гостью. Двери за нами закрывать никто не будет. Зачем доброму соседу мешать? Он развернулся и медленно, властно зашагал прочь от трона. Балроги двинулись следом за своим повелителем, мерно взмахивая дымными крыльями и унося с собой удушливый, но дающий защиту жар. Факелы на стенах начали стремительно гаснуть один за другим, словно сама цитадель умирала, лишаясь своего сердца. Из глубин коридоров потянуло не просто сквозняком, а тем самым леденящим, сырым холодом, который всегда предвещал приближение великого голода снаружи. Они реально уходили, оставляя огромный замок пустым, гулким и беззащитным перед тварью, которая уже скреблась хитиновыми лапами у подножия Тангородрима. Феанаро остался сидеть на каменном полу совершенно один, слушая, как удаляются тяжелые шаги Владыки Тьмы и стихает рокот демонических крыльев. Перед ним лежал мешок, сквозь который во все более густеющей тьме отчаянно и ярко горел первозданный свет, превращая нолдо в идеальную, светящуюся мишень для Ненасытной. Мрак Ангбанда сгущался, становясь осязаемым, тяжелым и липким. Снаружи, со стороны открытых ворот, сухой треск хитиновых суставов зазвучал ближе, отчетливее, громче. Унголиант почуяла, что огненные бичи отступили. Она медленно, но верно вползала в опустевшую цитадель, ведомая нестерпимым ароматом трех Сильмариллов. Выбор сузился до одного короткого мгновения. Гордость величайшего из Нолдор, его королевское имя, его клятва и ненависть к врагу — все это весило на весах судьбы непомерно много. Но на другой чаше лежали камни. Его живое сердце. Творение, в которое он вложил все свое существо, лучшую часть своей души и свет, которого Арда больше никогда не увидит. Мысль о том, что эти чистые кристаллы навсегда исчезнут в гнилом, зловонном чреве паука, оказалась невыносимее любого унижения. Он любил свое творение больше самого себя, больше своей чести и больше своей жизни. Превозмогая страшную, парализующую дурноту, Феанаро рванулся вперед. — Стой! — выкрикнул Феанаро в уходящую темноту коридора. Его голос сорвался на хриплый, отчаянный сип, потеряв всякую царственность. — Стой, Моринготто! Огромная темная фигура впереди замерла на пороге галереи. Черные крылья балрогов застыли, и багровые отсветы их пламени неохотно осветили искаженное мукой лицо эльда. — Защити их, — выдохнул Феанаро, уткнувшись лбом в каменные плиты прямо у ног остановившихся демонов. Каждое слово давалось ему с трудом, словно он выплевывал куски собственной гордости вместе с кровью. — Защити Камни. Не уходи. Я... я прошу тебя. Верни их в корону. Делай со мной что хочешь. Запри в самую глубокую нору, пытай, ломай... но не отдавай ей свет. Прошу. Он замер, тяжело и прерывисто дыша, распластанный перед своим извечным врагом. Мешок с Сильмариллами лежал рядом, испуская ровное, мирное сияние, которое теперь казалось выкупленной ценой полного, сокрушительного поражения короля Нолдор. Мелькор медленно развернулся, и его тяжелый темный плащ зашуршал по камням, взметнув облако серой пыли. За его спиной балроги синхронно, с сухим шелестом сложили свои дымные крылья, и в коридоры Ангбанда мгновенно вернулся спасительный, удушливый жар, отсекающий леденящий свист снаружи. Светящийся мешок так и остался лежать на полу у ног Феанаро — никто из демонов к нему не прикоснулся. Моргот остановился прямо над эльда, рассматривая его сокрушенную фигуру с высоты своего огромного роста. — Вот как? Ну ладно... Но веди себя повежливей, а то передумаю. Пытать тебя мне скучно. Ты сам себя вон замордовал так, что любо-дорого глянуть. Я с тобой хуже поступлю. Я тебя в ученики возьму. Делать ничего заставлять не буду. Только думать. Своим умом, наконец-то. Владыка Тьмы замолчал, и пустые, рваные глазницы его железного венца уставились на распластанного нолдо. Феанаро лежал неподвижно, чувствуя, как мешок с Сильмариллами продолжает испускать ровное, мирное сияние прямо возле его лица. Камни были здесь, они оставались при нем, но сожженные до костей ладони больше не могли даже приподнять ткань рогожи. Слова врага об ученичестве отозвались в его груди тупой, безнадежной болью, однако сознание, очищенное от безумного гнева, восприняло этот приговор с пугающим спокойствием. Самый страшный страх — потерять свет в паучьем чреве — отступил. Цена была заплачена, и цена эта оказалась его собственной свободой и его великим именем. Он медленно, с хрипом повернул голову на холодном граните, глядя на огромные черные сапоги своего нового наставника. На его искусанных, окровавленных губах промелькнуло подобие горькой, выжженной усмешки. — Учи, Моринготто, — прошелестел Феанаро, и в его тихом голосе не осталось ни капли прежнего величия, только мертвая, звенящая пустота. — Учи мастера, который разрушил свой дом ради трех стекляшек. Мне больше некуда спешить. Мои руки мертвы, мое войско обречено, а мой разум принадлежит тебе. Показывай свою тьму. Раз уж я стал твоим главным творением, давай посмотрим, чему ты сможешь научить того, кто сотворил свет. Мелькор медленно опустился обратно на свой трон, и камни черного престола глухо отозвались под его весом. Он оперся подбородком на ладонь, глядя сверху вниз на лежащего у его ног эльфа и на мешок, испускающий яркое, ровное сияние. — Ну вот сейчас и начнем урок. Если ты его «сотворил», то почему не владеешь своим творением? Что это у тебя с руками? — ухмыльнулся Моргот. — Сотворил ты силиму. А свет ты взял. Свет Древ, валарский, с благословения Варды Светоносной. А когда ты против них попер, их свет и обратился против тебя. Феанаро не пошевелился, лишь его обгоревшие, затянутые черной коркой пальцы едва заметно дрогнули на холодном граните. Каждое слово врага падало в его сознание, как раскаленный свинец, выжигая остатки слепой гордыни и обнажая уродливую, неопровержимую правду. Силима, прочнейшее стекло, была его трудом, его личным триумфом, но сама суть Сильмариллов, то живое пламя, ради которого он пошел на братоубийство и проклял свой род, никогда не принадлежало ему одному. Он запер чужой дар в свою личную клетку и назвал его своей собственностью. Король Нолдор тяжело, со свистом выдохнул сквозь зубы и открыл глаза, глядя на сияющую рогожу мешка, которая продолжала мучительно близко согревать его разбитое лицо. — Твоя правда, Моринготто, — прошептал Феанаро, и этот шепот прозвучал на удивление чисто в огромном, пустом зале. — Я взял их свет. Я думал, что если я сумел поймать его и сохранить, то стал его полновластным хозяином. Я сотворил лишь форму, а жизнь внутри нее принадлежала Аману. И теперь этот свет судит меня за то, что ради обладания им я принес в мир твою тьму. Он с трудом повернул голову, уставившись на пустые, рваные глазницы в железном венце Черного Владыки. — Но если это их свет, и он карает меня за предательство Амана... то почему он жжет тебя, Вала Погибели? Я нарушил их законы, и я плачу своими руками. Ты же — сама пустота, уничтожающая всё, к чему прикоснешься. Мы оба обгорели на этом огне, учитель. Разница лишь в том, что меня он жжет как отступника, а тебя — как вечного чужака, которому в этой Арде нет и никогда не будет места. — Он жжет нас обоих. За бунт. За то, что мы пожелали своей свободы. Петь, что хотим. Идти, куда желаем, — веско обронил Властелин Тьмы, и его глухой голос заставил тени по углам зала послушно вытянуться вверх. Феанаро лежал неподвижно, всматриваясь в огромный силуэт на черном престоле. В его сознании, истерзанном болью, эти слова отозвались странным, пугающим эхом, пробуждая воспоминания о тирионских площадях, о речах под факелами и о том непреодолимом желании вырваться из-под опеки Валар, которое когда-то погнало его народ через льды Хэлкараксэ. Бунт. Свобода от чужой, навязанной воли Стихий. Это было то единственное, в чем он, величайший из Нолдор, и это чудовище на троне оказались пугающе близки. Эльфийский король тяжело, с хрипом выдохнул, и его окровавленный лоб снова коснулся гранита рядом со светящимся мешком. — Если этот свет жжет нас за бунт, значит, свобода в этой Арде имеет вкус пепла и раскаленного железа. Он с усилием приподнял голову, превозмогая страшную слабость, и его единственный открытый глаз встретил пристальный взгляд врага. — Свобода, — тихо повторил Феанаро, и в его шепоте прорезалась былая, опасная сталь. — Красивое слово для того, кто сотворил Ангбанд, Моринготто. Валар хотели оставить этот свет себе, запереть его в золотом загоне ради собственного покоя. Мы оба нарушили их порядок, верно. Но моя свобода вела мой народ к звездам и битвам, а твоя свобода — это лишь право разрушать чужие дома и плодить пауков у своих ворот. Мелькор медленно перевел свой тяжелый взгляд на замерших у стен демонов, и огненные бичи в их лапах беззвучно качнулись, осыпая гранит багровыми искрами. — Если бы мои слуги были лишь рабами, — тихо, но весомо произнес Властелин Тьмы, и пустые глазницы его венца снова уставились на Феанаро. — То в момент моей слабости, когда паучиха пыталась пожрать меня самого и твои камни... пришли бы рабы на помощь хозяину? Или были бы рады поделить освободившийся трон? Феанаро лежал на полу, ловя ртом горячий, пропитанный серой воздух. Слова врага заставили его перевести взгляд на массивные, объятые пламенем силуэты балрогов. В Валиноре их называли исчадиями ада, бездумными орудиями разрушения, но сейчас, глядя на их суровое, молчаливое присутствие, король Нолдор увидел иное. Эти существа подчинялись Мелькору не из-за страха перед плетью. Они разделили его бунт еще в Первую Эпоху, до начала времен, выбрав ту же свободу петь свою собственную, искаженную песню. Они были верны идее своего Владыки, а не его силе. Эльдарский король глухо скрежетнул зубами, чувствуя, как очередная судорога боли проходит по его сожженным до костей рукам. — Ты хочешь сказать, что ты не тиран, а вождь, Моринготто? — прохрипел Феанаро, и на его искусанных губах выступила свежая кровь. — Красивая ложь для того, кто наводнил Средиземье орками, чья воля выжжена твоей собственной. Твои демоны пришли на помощь, потому что без твоего замысла они — лишь бродячие костры во тьме, лишенные цели. Они защищали не тебя, они защищали свою собственную долю в этом мире, которую ты им пообещал. Он с трудом перекатился на бок, так что Сильмариллы в мешке снова оказались прямо перед его лицом, обжигая глаза своим нестерпимым, святым блеском. — Мой народ шел за мной, потому что верил моему слову, а не моей силе. Но я оставил половину из них на том берегу, спалив корабли в Лосгаре. Я поступил с ними как хозяин с вещами, испугавшись, что они отнимут у меня славу. В этом твой урок, учитель? Показать мне, что в своем безумии я стал худшим тираном для своих братьев, чем ты — для своих верных слуг? Говори. Я слушаю. — Ангбанд был создан, пока валар держали меня в Мандосе, утащив камни из разбитых стен Утумно, — тихо, но отчетливо произнес Мелькор, и его голос глухо разнесся по залу. — Мои соратники не превратились в бессильное стадо без моей руки. Но мой трон ждал меня, и их оружие поднялось в мою защиту. Феанаро лежал на каменном полу, и эти слова медленно проникали в его сознание, причиняя боль куда более острую, чем ожоги от Сильмариллов. Три века Черный Владыка томился в залах Мандоса, лишенный сил и величия, а его слуги в это время не разбрелись, не предались забвению и не покорились Стихиям. Они тайно восстанавливали твердыню на севере Средиземья, ковали оружие и преданно ждали возвращения своего вождя. Король Нолдор невольно вспомнил собственный народ, оставленный в Хитлуме, и своих сыновей, которые без его яростного руководства могли лишь растерянно топтаться у границ Дор Даэделот. Клятва, которую он заставил их принести, была цепью, сковывающей волю, а не узами искренней верности. Феанаро с трудом повернул голову, превозмогая страшную слабость, и его глаза встретили пристальный, немигающий взгляд Валы. — Они ждали тебя, потому что твоя тьма — это их дом, Моринготто, — прохрипел Феанаро, и капля крови сорвалась с его искусанных губ на грязный гранит. — Твои соратники строили Ангбанд, потому что без тебя этот мир для них — лишь чужая, враждебная земля, где им нет места под солнцем Варды. Они ковали мечи не от любви к тебе, а от ненависти к общему порядку Валинора. Но ты прав. Мои Нолдор... мои Нолдор пошли за мной ради прекрасного исхода, ради свободы и новых королевств. Но если я погибну здесь, в твоих подземельях, они не станут строить для меня тайных твердынь. Они погрязнут в распрях за право обладать этими самыми Камнями, которые сейчас лежат в мешке. Он бессильно уткнулся лбом в холодную плиту, чувствуя, как тепло Сильмариллов мучительно близко согревает его сожженную кожу. — Твоя тьма оказалась прочнее моего света, потому что она не знает сомнений, — тихо закончил Феанаро. — Твои слуги сохранили верность в твоем отсутствии, а я... я даже на этом берегу не смог удержать доверие собственного брата. Продолжай свой урок, учитель. Какую еще правду ты вытащишь из руин моей гордости? — Ты спрашиваешь, почему в Ангбанде столько зла и мерзости и мучений для созданий Эру, — веско произнес Мелькор, и его глухой голос, лишенный всякого выражения, заставил тени на стенах замереть. — Не потому, что в том наша радость. Но потому, что в том наша ненависть к угнетателю. Мы этим злом задаем вопрос Творцу, развенчивая его обман. Всемогущ ли Творец? И благ ли он? Если он позволяет делать мне все это, будучи всемогущим и имея силу исцелить каждую рану и остановить каждый бич, — он не благ. А если он просто не может — он не всемогущ. Мы тут испытываем предел самого Создателя. Феанаро лежал неподвижно, оглушенный масштабом открывшейся ему бездны. Мысль врага, страшная в своей логике, проникла в самое сердце его разума, заставляя позабыть о невыносимой боли в обугленных руках. Величайший мастер Нолдор всю жизнь искал совершенства в форме и свете, пытаясь раздвинуть границы творения, но Черный Владыка искал предела самому Единому через разрушение и страдание. Это была страшная, извращенная философия, которая превращала каждую пролитую каплю крови, каждую пытку в стенах Ангбанда в яростный вызов Илуватару. Эльдарский король тяжело, с присвистом вздохнул, и его единственный открытый глаз, воспаленный от дыма и копоти, уставился на темный силуэт на престоле. — Твой вопрос — это яд, Моринготто, — прошелестел Феанаро, и в его сипом шепоте прорезался прежний, опасный блеск. — Ты построил этот ад не ради истины, а ради того, чтобы оправдать свое собственное убожество перед лицом Небес. Ты бьешь творения Эру только потому, что не можешь дотянуться до руки самого Творца. Это не спор равных. Это истерика ребенка, который ломает чужие игрушки, чтобы заставить отца обратить на себя внимание. Он с трудом повернул голову, приблизив лицо к светящемуся мешку с Сильмариллами, чье мирное сияние теперь казалось хрупким островком посреди этой зловещей метафизической тьмы. — Но в твоем безумии есть черная правда, учитель, — тихо добавил Феанаро, и капля запекшейся крови треснула на его губе. — Моя клятва, кровь Альквалондэ, пепел Лосгара — это ведь тоже был мой вопрос к Манвэ и Илуватару. Дозволят ли они мне пойти своим путем? Исцелят ли они ту рану, что ты нанес моей семье? Оказалось, нет. Они отвернулись и закрыли ворота Амана. Твой Ангбанд испытывает предел Создателя мукой, а мой исход испытывал его предел гордостью. Мы оба получили свой ответ — молчание Небес и раскаленный пепел под ногами. Скажи мне, раз уж мы оба знаем, что Творец не станет останавливать твой бич... что ты собираешься делать, когда дойдешь до самого края этой бездны? — Я не знаю, — тихо, но пугающе отчетливо произнес Мелькор, и его огромная фигура на престоле словно стала еще темнее. — Я не знаю, зачем оставаться в мире, чей сам творец зол или бессилен. Я разрушу это жалкое творение, чтобы идти дальше. Но я не знаю, есть ли что-то после этого конца. Но не остановлюсь. Не могу иначе. В тронном зале повисла абсолютная, гробовая тишина, в которой даже пламя на бичах балрогов перестало гудеть, превратившись в безмолвное, застывшее марево. Феанаро лежал на гранитных плитах, всматриваясь в Черного Владыку, и в этот миг он впервые увидел за маской вселенского ужаса и тирании чистую, ничем не прикрытую пустоту. Мелькор, величайший из Айнур, не имел цели. У него не было чертежа нового мира или великого замысла. Его бунт был бесконечным бегом в никуда, ведомым глухим, слепым отчаянием существа, которое не могло примириться с собственным несовершенством и несовершенством Арды. Эльфийский король тяжело, со свистом выдохнул сквозь спекшиеся губы. Мешок с Сильмариллами продолжал мирно и чисто сиять у его лица, и этот свет, согревающий его искалеченную кожу, вдруг показался Феанаро единственным якорем в той бездне, которую только что разверз перед ним учитель. — Теперь я вижу твой предел, Моринготто, — прошелестел Феанаро, и в его сиплом голосе вместо прежней ярости прорезалась глубокая, леденящая жалость. — Ты не созидатель и даже не истинный мятежник. Ты просто безумец, запертый в комнате, который бьется головой о стены, надеясь, что за ними окажется что-то еще. Ты хочешь уничтожить Арду не потому, что она плоха, а потому, что ты сам не способен сотворить в ней ничего, кроме этих уродливых стен и орков. Он с пугающим упорством попытался опереться на сожженные до костей локти, приподнимая голову над полом. Его тело содрогалось от невыносимой боли, но взгляд оставался твердым, устремленным на пустые глазницы железной короны. — Мой бунт был иным, — тихо, но весомо добавил Феанаро. — Я шел из Амана не для того, чтобы разрушить Арду. Я шел, чтобы творить, созидать новые королевства и наполнять эту землю своим светом, свободным от опеки Валар. Моя клятва — это грех и безумие, но в её основе лежала любовь к моему творению. Твой же путь — это чистая, бесплодная смерть. Ты берешь меня в ученики, но тебе нечему меня учить, кроме своего бессилия. Камни останутся у меня. Я приму их ожог, я приму свой суд и свою гибель, но я до самого конца буду защищать этот свет от твоего слепого, бессмысленного уничтожения. Теперь я знаю, ради чего стоит сражаться с тобой. Не ради Валар. Ради того, чтобы мир не превратился в такую же пустую нору, как твоя душа. — Ты хотел строить. И тебе дали иллюзию, что ты можешь, — негромко произнес Мелькор, и его голос, лишенный всякого выражения, эхом прокатился под темными сводами. — Я эту иллюзию осознал одной из первых. Если даже твое величайшее творение — лишь сосуд для чужого света, где ты сам, Феанаро? Что создал ты сам? Красные волны и пепел на песке? Даже клятва твоя была именем Эру, а не именем самого себя. Владыка Тьмы замолчал, уставившись на пленника тяжелым, испытывающим взглядом. Феанаро лежал на гранитных плитах, и эти слова проникли в его израненное сознание глубже, чем когти балрогов. Ложь Лосгара и Альквалондэ, обернувшаяся страшной правдой Ангбанда, теперь окончательно лишила его опоры. Он всю жизнь верил в свою исключительность, в то, что его воля и его разум способны порождать истинное бытие. Но теперь, глядя на лежащий рядом мешок, сквозь который продолжало упрямо биться валарское сияние, он увидел лишь собственную пустоту. Всё его величие было лишь огранкой для чужого тепла, а его великий бунт начался с того, что он призвал имя Того, чьи границы Мелькор пытался безуспешно взломать. Король Нолдор тяжело, со свистом выдохнул, и его единственный открытый глаз, воспаленный от гари, медленно закрылся. — Моя клятва... — прошелестел Феанаро, и этот шепот прозвучал на удивление тихо и безнадежно. — Моя клятва была именем Единого, потому что без Него я — ничто. Я звал Его в свидетели своего гнева, потому что в глубине души знал: моя собственная воля слишком хрупка, чтобы выдержать этот путь. Я сотворил лишь пепел, учитель. Ты прав. Корабли в Лосгаре горели моим огнем, и кровь моих братьев на причалах Альквалондэ — это единственный след, который я оставил на этой земле без чужого благословения. Он приоткрыл глаза и посмотрел на свои обугленные ладони, которые теперь казались ему идеальным отражением его бесплодного, разрушительного творчества. — Я думал, что строю судьбу своего народа, а сотворил лишь их погибель, — тихо добавил Феанаро, и капля запекшейся крови треснула на его губе. — Если Сильмариллы — это лишь сосуд, а моя свобода — лишь иллюзия, значит, мы оба проиграли этот спор еще до того, как зазвучала Первая Песнь. Но даже если я — лишь красная волна на песке Валинора... этот пепел принадлежит мне. И этот ожог — мой. Продолжай свой урок, Моринготто. Раз уж ты отнял у меня имя Илуватара, покажи мне, что остается от мастера, когда у него забирают даже право называться творцом. — Остаются вопросы. Остается ищущий разум. Остается сомнение во всем, даже в умении сомневаться. Остается путь. Даже если кажется, что он ведет в никуда, — негромко произнес Мелькор, и его глухой голос, лишенный прежней издевки, тяжело растворился во мраке зала. Феанаро долго лежал неподвижно, впитывая эти слова. Вокруг царила мертвая тишина Ангбанда, но в его собственном разуме, истерзанном болью и сокрушительным позором, вдруг наступила странная, пугающая тишина. Буря ярости, клятв и слепой гордыни, что гнала его через море и льды, утихла, оставив после себя лишь чистое, обнаженное сознание. Величайший мастер Нолдор посмотрел на свои сожженные до костей ладони, затем на ровное, немигающее сияние Сильмариллов сквозь серую ткань рогожи. Он больше не был королем, не был победителем и даже не был творцом в том смысле, в каком привык себя считать. Но он все еще был. Он медленно, с хрипом повернул голову на холодном граните пола, и его взор встретил темную пустоту под железным венцом врага. — Путь в никуда, — тихо, почти беззвучно повторил Феанаро, и в его сипом шепоте прорезалась странная, отрешенная ясность. — Пусть так. Если все, что у меня осталось — это ищущий разум и сомнение, то я принимаю этот удел, учитель. Я сомневаюсь в благости Валар, я сомневаюсь в праве Эру судить мой бунт, но теперь я сомневаюсь и в твоей всепоглощающей тьме. Твой путь в никуда — это тоже чертеж, и я буду изучать его вместе с тобой. Камни останутся здесь, у моих мертвых рук, как мера моего падения и как единственная искра света в этой пустоте. Мы начнем сначала, Моринготто. Без иллюзий, без клятв и без ложной надежды на возвращение. Говори свой следующий вопрос. Я готов думать. — Вопрос в том, какие вопросы ты сам готов задать сейчас. Мне, себе, мирозданию. В чем рискнешь и посмеешь усомниться? Мелькор замолчал, и его огромная тень, казалось, неподвижно застыла над престолом, сливаясь со стенами цитадели. Феанаро не открывал глаз. Он лежал, вслушиваясь в гулкое биение собственного сердца, которое теперь казалось ему единственным живым звуком во всем Ангбанде. Израненный разум, лишенный прежней опоры в виде королевского величия и гордости, медленно, со скрипом поворачивался внутри его черепа, нащупывая новые, пугающие грани бытия. Вопросы, которых он раньше боялся, теперь сами всплывали из темноты, чистые и безжалостные. — Я усомнюсь в самой природе нашего творения, Моринготто, — тихо, но удивительно отчетливо произнес Феанаро, и капля запекшейся крови сорвалась с его губы на холодный гранит. — Если весь этот мир — лишь песня, спетая до нашего рождения, то имеет ли значение наш бунт? Я спрошу себя: не являешься ли ты сам, со всей твоей ненавистью, Ангбандом и балрогами, лишь послушным инструментом в руках Эру, созданным специально для того, чтобы оттенять Его свет? Не разыгрываем ли мы с тобой жалкую пьесу по чужому сценарию, где даже твое разрушение и мой пепел в Лосгаре были записаны наперед в Первой Музыке? Он с трудом приоткрыл воспаленный глаз, глядя сквозь пелену копоти на пустые глазницы железной короны врага. — Ты предлагаешь выйти за пределы Арды, разрушив ее до основания, — продолжил Нолдоран, и в его сиплом шепоте прорезалась холодная, исследовательская сталь. — Но я предложу иной предел. Я хочу понять, можно ли создать что-то истинно свое ТАМ, где Илуватар не оставил Своей мысли. Можно ли вырвать разум из этой великой Песни и заставить его звучать отдельно, не в лад и не наперекор, а совершенно иначе. Если мой свет — чужой, а твоя тьма — лишь отсутствие этого света, значит, мы оба до сих пор топчемся в чужом дворе. Я усомнюсь в том, что Творец всеведущ. Я хочу найти ту пустоту, где Его взгляд слепнет, и посмотреть, что родится там, когда сомнение станет единственным законом. Вот мои вопросы, учитель. Сумеешь ли ты дать на них ответ, или твой Ангбанд слишком тесен для таких мыслей? — Для них и вся Арда тесна. Но они правильные, — тихо произнес Мелькор, и в его глухом голосе впервые прозвучало нечто, похожее на мрачное, глубокое уважение. Владыка Тьмы медленно поднялся со своего престола. Его огромный силуэт на мгновение заслонил собой тусклые факелы, и пустые, рваные глазницы железного венца уставились на распластанного эльфа без прежней вражды. Он больше не смотрел на Феанаро как на пленника или трофей. Перед ним лежал единственный во всем мире разум, способный заглянуть в ту же леденящую бездну, у края которой сам Вала Погибели стоял в полном одиночестве с самого начала времен. Феанаро остался лежать на гранитных плитах, чувствуя, как мешок с Сильмариллами у его лица продолжает испускать свое ровное, святое сияние. Камни жгли его плоть, напоминая о пролитой крови братьев, но этот ожог больше не вызывал у него безумного гнева. * * * Мелькор сделал знак рукой, и один из орков торопливо притащил кусок грубой, потемневшей от времени кожи и тяжелую чернильницу, наполненную густой, зловонной кровью. Писать Феанаро было нечем — его пальцы представляли собой обугленные, неподвижные головни. Король Нолдор, хрипя от боли, перевернулся на живот и зубами ухватил тяжелое гусиное перо. Его лицо заливали пот и копоть, изо рта капала темная сукровица, но он упрямо наклонился над кожей. Плечи эльфа судорожно дергались каждый раз, когда он макал перо в чернильницу и скрежетал зубами по жесткому пергаменту, выводя неровные, прыгающие, испачканные кровью руны Тенгвар. На то, чтобы выписать строки, ушли долгие минуты нечеловеческих усилий, но в этих рваных знаках не было ни капли раскаяния — лишь выжженная дотла, леденящая правда. Когда работа была окончена, Мелькор небрежно подобрал испачканный лист и швырнул его в лапы летучей твари, замершей у подножия помоста. Чудовище с глухим шумом взмахнуло крыльями и кануло в вентиляционное жерло, унося рваный кусок кожи на юг. Поздней ночью, когда над лагерем Нолдор в Хитлуме повис тяжелый, сырой туман, черная вестница камнем упала перед центральным шатром. Прежде чем стража успела поднять копья, тварь выронила из когтей окровавленный сверток и с протяжным сипом взмыла обратно в облака. Маэдрос и Куруфин первыми подбежали к костру, поднимая с обледенелой земли кусок грубой кожи. Когда они развернули его при свете факелов, у принцев перехватило дыхание: почерк отца, всегда безупречный и изящный, теперь был уродливым, рваным, глубоко процарапанным сквозь пергамент, словно перо вели в дикой судороге. «Клятва исполнилась так, как заслуживает ложь, — гласили рваные руны. — Сильмариллы у меня, но руки мои сожжены до костей светом, который я назвал своим. Не ищите меня в Ангбанде и не пытайтесь разбить эти стены, ибо вы разобьете лишь собственные иллюзии. Ваша война окончена. Уносите ноги в Хитлум и жгите огни днем и ночью. У ворот Ангбанда караулит Ненасытная — та самая тварь, что пожрала Древа Амана. Мечи и копья против её голода бессильны, у вас нет столько факелов, чтобы отбиться, когда она приползет за моим светом. Либо возвращайтесь к валар и просите у них цепи послушания, либо стройте свои дома на этом пепелище, укрываясь за огненными стенами. Я остаюсь здесь, чтобы учиться у тьмы тому, чего свет мне не открыл». Маэдрос медленно опустил руку с письмом, всматриваясь в рваные, пропитанные кровью руны. По лагерю Нолдор, едва успевшему остыть после первой битвы, мгновенно поползли глухие, испуганные перешептывания воинов, заметивших зловещую черную вестницу. Никто не понимал, что произошло в залах врага, но имя Унголиант, наводящее ужас еще в благословенном Амане, подействовало на эльфов отрезвляюще. Сыновья Феанаро не стали тратить время на споры и бесплодные слезы. Клятва, сковавшая их души, по-прежнему требовала камней, но прямое предупреждение отца, написанное его собственными зубами, заставило их действовать с холодной, поспешной решимостью. Маэдрос первым прервал тишину, его приказ прозвучал резко и хрипло: — Сворачивать шатры! Немедленно! Мы уходим вглубь Хитлума, к подножию гор Эред Ветрин, как велел отец. Нолдор работали всю ночь в полном молчании, без труб и песен, постоянно оглядываясь на чернеющие вдалеке пики Тангородрима. * * * Мелькор взялся за исцеление изувеченных рук своего нового ученика. Сам Владыка Тьмы давно научился жить с подобным увечьем. Его собственные ладони, сожженные святым пламенем дочерна еще в день похищения сокровищ, оставались глубокой, непреходящей раной, но его несгибаемая воля полностью подчинила себе холодное железо тяжелых латных рукавиц. Металл повиновался каждому движению обожженных пальцев, скрывая уродство и возвращая рукам прежнюю сокрушительную силу. Это же суровое испытание теперь предстояло пройти и Феанаро — заставить мертвую, обугленную плоть подчиняться приказам разума сквозь оковы черной стали Ангбанда. Затем настал черед самих Сильмариллов, по-прежнему лежавших в грязном мешке на гранитном полу. Оставлять первозданный свет в рогоже было нельзя, но и прикасаться к нему напрямую эльф больше не мог. Мелькор подошел ближе, и Феанаро, превозмогая слабость, придвинулся к творению своей жизни. Объединив свои усилия — древнюю, тяжелую мощь Айну и тончайшее, изощренное мастерство величайшего кузнеца Нолдор — они принялись за работу. Медленно, дюйм за дюймом, они соткали вокруг каждого кристалла тончайшую, невидимую глазу оболочку абсолютной пустоты. Этот созданный ими вакуум укротил яростное пламя, не позволяя святому свету вырываться наружу и карать оскверненную плоть. Теперь камни можно было спокойно брать в руки, не опасаясь новых страшных ожогов. Но внутри этого тонкого защитного покрова первозданная ярость Сильмариллов продолжала бурлить и метаться, словно запертая в клетке молния, готовая в любую секунду разрывать саму пустоту. Мелькор медленно перевел взгляд на мешок, где в коконах абсолютной пустоты бешено вращались три Сильмарилла, заливая гранитные плиты холодным, изолированным блеском. — Вставь их в свою корону, — тихо, но весомо произнес Мелькор, и его пустой взгляд скользнул по железным пластинам, стягивающим обожженные руки эльфа. — И покажись на стенах. Но не покидай периметр. Паучиха таится в корнях скал, ожидая твоей ошибки. Феанаро замер. Своими новыми, непослушными железными пальцами он аккуратно поднял защищенные вакуумом кристаллы. Оболочка пустоты беззвучно скользила по металлу его перчаток, удерживая карающую ярость первозданного пламени внутри. С пугающим спокойствием король Нолдор один за другим вогнал эти три сияющих кокона в зубья своей собственной, помятой в боях королевской короны. Когда он опустил её на свои спутанные черные волосы, Тангородрим озарился таким чистым и мощным сиянием, словно над черными пиками Севера на мгновение взошло новое, яростное солнце. Владыка Тьмы отступил в тень галереи, а Феанаро медленно пошел вперед, чеканя шаги по каменным ступеням, ведущим на внешнюю стену цитадели. Он ступил на самый край парапета. Ледяной ветер швырял пепел в его искаженное шрамами лицо, но изолированный, однако по-прежнему ослепительный свет на его челе прорезал ночную мглу на многие мили вокруг. Этот блеск, ворвавшийся в темные холмы Хитлума, не остался незамеченным. Уже через час у самого подножия неприступных круч Ангбанда послышался частый, поспешный топот коней. Сквозь туман и гарь к стенам цитадели бешеной стрелой прискакали его сыновья. Маэдрос и Куруфин, бледные, задыхающиеся от долгой скачки, резко осадили коней у границы мертвой зоны и задрали головы вверх. Они увидели своего отца. Он стоял высоко над ними, в своей короне, и Сильмариллы горели на его челе, скованные тончайшим покровом пустоты. Но он не звал их на штурм, не поднимал меча и не двигался с места, запертый внутри черного каменного периметра. А в самом низу, в расселинах между копытами их коней и основанием замка, маслянистая тьма Унголиант уже начала тревожно шевелиться, привлеченная этим внезапным съездом живой плоти и великого света. — Отец! — Маэдрос рванул поводья, заставив коня взвиться на дыбы у самого края черной, выжженной земли. Его голос, сорванный от бешеной скачки и леденящего ветра, гулко забился о гранитные кручи Ангбанда. — Твое письмо... это не твоя воля! Сними этот венец, брось его им! Мы прорубим дорогу, мы выжжем эти скалы до основания, только сделай шаг назад! Куруфин выехал вперед, его лицо под надвинутым капюшоном было белым, как мел, а рука судорожно сжимала рукоять обнаженного меча. — Мы не оставим тебя здесь, Нолдоран! — выкрикнул он, и в его тоне звенящим стеклом натянулось отчаяние. — Пусть эта тварь ползает внизу, мы прорвемся сквозь нее! Скажи, что это ложь Моринготто! Прикажи нам атаковать! Феанаро стоял на самом краю парапета, недвижимый и холодный, словно каменное изваяние. Свет Сильмариллов, запертый в коконах вакуума, бешено пульсировал над его челом, бросая резкие, мертвенные блики на лица его сыновей далеко внизу. Он медленно поднял свои руки, и тяжелые железные пластины, стягивающие обожженную до костей плоть, со скрежетом соприкоснулись на парапете. — Назад! — выдохнул Феанаро, и этот звук, усиленный эхом каменных стен, прозвучал мертвым, сухим шелестом. — Не делайте ни шагу вперед, если не хотите, чтобы эта земля стала вашей братской могилой. Вы глухи и слепы, как и я еще вчера. Он наклонился ниже, ловя взглядом расширившиеся от ужаса глаза Маэдроса. — Посмотрите под копыта ваших коней, — тихо, но отчетливо продолжил король Нолдор. — Вы привели сюда живую плоть и горячую кровь. Вы думаете, что ваши факелы напугают ту, что пожрала свет Валинора? Она уже здесь. Она ждет, пока ваша дурная гордость толкнет вас на эти скалы. Мое письмо — это каждое слово, выжженное в моей голове Истиной. Моринготто не держит меня на цепи. Я сам остаюсь здесь. Потому что мои руки мертвы для созидания, а мой разум только сейчас начал просыпаться. Маэдрос рванулся вперед на полшага, но конь под ним испуганно захрапел и осадил назад — из глубокой расселины у основания стены потянулся липкий, маслянистый туман, и сухой хруст хитина зазвучал совсем близко. — Но клятва, отец! — в отчаянии крикнул Маэдрос, задирая голову к сияющему венцу. — Мы клялись именем Единого! Камни у тебя на челе, они вернулись! Как мы можем повернуть назад? — Клятва сковала нас ложью, — Феанаро медленно покачал головой, и защищенные кристаллы на его короне качнулись, посылая по стенам холодные лучи. — Мы звали Эру, чтобы забрать то, что никогда не принадлежало нам одним. Этот свет жжет меня за мое предательство, и только здесь, под защитой этого проклятого периметра, он не превращает мою плоть в пепел. Уходите. Уносите свои мечи в Хитлум. Стройте крепости и учитесь держать огонь наготове. Я больше не ваш предводитель. Я ученик в этой ночи, и мой первый урок — признать, что наше великое воинство бессильно перед настоящей пустотой. Куруфин судорожно глотнул воздух, переводя взгляд с отца на зловещую тень Мелькора, которая едва заметно угадывалась в глубине надвратной галереи. — Ты остаешься с убийцей нашего деда? — процедил он, и в его голосе смешались слезы и ярость. — Ты предаешь память Финвэ ради этих мыслей? — Финвэ погиб, потому что верил в нерушимость своего дома, — ровно ответил Феанаро, и его железные пальцы с силой сжались на камне парапета. — А я остаюсь здесь, чтобы понять, почему этот дом рухнул. Уходите, пока она не отрезала вам путь к горам. Это мой последний приказ как вашего короля. И мой первый совет как того, кто начал думать. Он развернулся спиной к парапету и медленно, чеканя тяжелые шаги железными сапогами, пошел вглубь темного коридора Ангбанда. Свет Сильмариллов начал стремительно угасать за каменными зубцами, погружая подножие цитадели в прежнюю, непроглядную и опасную мглу. Сыновья остались стоять в темноте, слушая, как в предгорьях с новой силой защелкали невидимые челюсти Унголиант. Мелькор встретил его на пороге галереи, по-прежнему скрытый густой тенью. Когда ослепительный блеск короны Феанаро перестал падать на внешние скалы, Владыка Тьмы медленно повернулся и пошел обратно к тронному залу, увлекая за собой Нолдорана. Тяжелые шаги двух бунтовщиков гулко разносились по пустым переходам цитадели. Они вернулись к черному престолу. Сильмариллы в зубьях венца продолжали яростно пульсировать под тонким слоем вакуума, выхватывая из мрака массивные фигуры балрогов, вновь занявших свои посты у стен. Мелькор вальяжно опустился на каменное сиденье, оперся локтями о колени и снизу вверх посмотрел на замершего перед ним ученика. Железные пластины на руках Феанаро тихо звякнули. — Ну что, каково это — сказать им правду? — тихо, с тяжелым вздохом спросил Мелькор, и пустые, рваные глазницы его железного венца уставились на сияющую корону эльфа. — Каково это — осознать, что твоя великая, пламенная речь в Тирионе, зажгшая сердца тысяч, была лишь детским лепетом перед лицом настоящего голода? В каких еще своих словах ты готов усомниться теперь, когда увидел их ничтожность с высоты моих стен? Феанаро не спешил снимать корону, хотя её укрощенный свет продолжал мучительно давить на его уставший разум. Он медленно поднял свои закованные в железо руки, глядя на то, как черные стальные пластины отражают первозданные искры Сильмариллов. В его взгляде, устремленном на Владыку Тьмы, больше не было той слепой, исступленной ярости, что вела его на Дор Даэделот. — Говорить правду — это как пить расплавленный металл, Моринготто, — тихо, но удивительно твердо произнес Феанаро, и его сиплый голос эхом покатился под высокими сводами зала. — Моя речь в Тирионе была пламенем, но это было пламя в закрытом горне. Оно питалось лишь нашей собственной обидой и сытой гордостью Амана. Я обещал им свободу и новые королевства, но я не знал, что за пределами Валинора свобода — это не право править, а обязанность не быть сожранным. Он сделал тяжелый шаг вперед, и его железный сапог со скрежетом опустился на гранитную плиту у подножия престола. — Я усомнился в самом слове «победа», — продолжил король Нолдор, в упор встречая пристальный взгляд Валы. — Я думал, что победить тебя — значит забрать Камни и разорвать твои цепи. Но теперь я вижу, что настоящая победа над тобой — это не оружие. Ты победил меня в тот миг, когда заставил приползти обратно под защиту твоих балрогов, спасая мое живое сердце от паучьего чрева. Я усомнился в своей Клятве. Мы клялись мстить тебе, но теперь я стою в твоем зале и учусь у тебя выживать. Скажи мне, учитель, раз уж ты так легко разбил мою тирионскую ложь... в каких своих собственных великих замыслах усомнился ты сам, когда впервые понял, что твой бунт против Эру оставит тебя здесь, в этой ледяной норе, наедине с чудовищами? — Я искал Пламя. Я хотел стать как Эру. Но, осознавая, что он есть... я усомнился, хочу ли я быть таким же, — тихо, но пугающе глубоко произнес Мелькор, и его огромная фигура на престоле словно на мгновение слилась с самой первозданной тьмой. Он медленно откинулся на спинку трона, и рваные, пустые глазницы в его железном венце поймали яростные отсветы Сильмариллов, горевших на челе Феанаро. Владыка Тьмы смотрел куда-то сквозь эльда, сквозь стены Ангбанда, в ту немыслимую даль, где когда-то, еще до создания времени, он бродил в Пустоте в поисках Неугасимого Пламени. — Быть как он — значит вечно смотреть на созданный тобой аквариум, — продолжил Вала, и в его тоне прорезалась вековая, леденящая скука. — Быть как он — значит знать каждый шаг каждой куклы наперед, улыбаться их маленьким радостям и позволять им жрать друг друга ради какого-то великого, финального созвучия, которое понятно только тебе одному. Это не величие, Феанаро. Это абсолютное, безвыходное одиночество, помноженное на скуку всеведения. Я усомнился в том, что Творец счастлив в своем престоле. И я понял, что не хочу быть праведным хозяином послушного стада. Если цена свободы от его взгляда — это вечная война, раскаленное железо моих перчаток и эта ледяная нора, значит, я выбрал правильный путь. Феанаро стоял неподвижно. Слова учителя, вскрывшие саму суть великого Искажения Арды, заставили его заглянуть в такую глубь, от которой кружилась голова. Он, величайший мастер своего народа, всегда стремился к идеалу, к совершенству, к тому, чтобы его творения жили своей собственной, независимой жизнью. Но теперь, перед лицом этой страшной истины, он увидел изнанку любого абсолютного могущества. — Ты не захотел быть им, потому что понял: Творец не может иметь равных, — тихо прошелестел Феанаро, и его железные пальцы со скрежетом коснулись зубцов его собственной короны. — Ты хотел быть творцом, но стал лишь разрушителем, потому что в мире Эру все места для созидания уже были заняты Им самим. Твой бунт — это бунт против Его одиночества, но ты лишь повторил его, запершись в Ангбанде со своими безмолвными демонами. Мы оба искали пламя, Моринготто. Я поймал его осколки в эти Камни, а ты пытался выжечь им весь мир. И теперь мы оба знаем, что это пламя способно лишь уничтожать тех, кто пытается назвать его своим. Он медленно опустил руки, переводя взгляд на темные коридоры, за которыми снаружи все еще таилась голодная, пощелкивающая хитином тварь. — Если весь этот мир — лишь чужая скука, а наш бунт — лишь способ её развеять, то наш следующий вопрос очевиден, — добавил король Нолдор, и в его глазах вспыхнул холодный, исследовательский азарт ученика. — Как нам переписать эту песню здесь, в темноте, чтобы она перестала быть Его замыслом? С чего начнется наше собственное, ни от кого не зависящее творение, учитель? — С выхода за пределы чужого творения, — негромко, но с пугающей весомостью произнес Мелькор, и от его слов тяжелые тени в углах зала словно натянулись, готовые лопнуть. Владыка Тьмы медленно поднялся со своего черного престола, выпрямляясь во весь свой огромный, сокрушительный рост. В этот миг он больше не казался уставшим или скучающим. Израненный железный венец над его челом ловил яростные, изолированные коконами вакуума искры Сильмариллов, горевших на голове Феанаро, и этот смешанный свет рисовал на гранитных плитах длинные, изломанные полосы. Феанаро стоял прямо, чувствуя, как тяжелые стальные пластины на его обожженных руках холодеют, унимая непрекращающуюся дрожь мертвой плоти. Разум величайшего из Нолдор, очищенный от шелухи валинорских иллюзий, принял эти слова как единственный верный чертеж. Выйти за пределы Музыки, выйти за рамки, очерченные чужой волей и предначертанным финалом — вот та единственная задача, ради которой стоило отказаться от королевского имени и сжечь корабли в Лосгаре. — Выйти наружу, — тихо повторил Феанаро, и его сиплый шепот прозвучал под сводами Ангбанда острее любого обнаженного клинка. — Туда, где нет ни света Древ, ни звезд Варды, ни твоей собственной, рожденной из отчаяния тьмы. Мы должны взломать эту клетку, учитель. Не ради того, чтобы разбить ее стены изнутри, как ты делал до сих пор, а ради того, чтобы заставить саму пустоту за пределами Арды звучать по нашему слову. — Мы выйдем навстречу Унголиант. Но не чтобы сражаться. А чтобы уйти в ту пустоту, что пришла извне. И пройти ее насквозь. — уронил Мелькор слова, которых никто не ожидал. Но Феанаро понял в этот момент, что именно это и есть тот выход, который они не искали, а от которого до сих пор бежали в ужасе. Выход, который был всегда. Не в Мандос, не за Двери Ночи, которые можно сломать. Даже не в Чертоги Творца и пустоту вокруг них, откуда можно вернуться. Выход вне Эа всегда был там, откуда в Эа возврата нет. * * * Тяжелые кованые ворота Ангбанда разошлись в стороны без единого звука, словно сама цитадель затаила дыхание перед лицом неизбежного. За порогом расстилалась сплошная, маслянистая чернота, из которой не доносилось ни завывания ветра, ни треска падающих углей Тангородрима. Великий голод снаружи сожрал даже звуки. Мелькор и Феанаро вышли на обледенелый каменный выступ плечом к плечу. Корона нолдо, увенчанная тремя Сильмариллами в защитных коконах вакуума, горела яростным, изолированным блеском. Этот свет больше не рассеивал Тьму — он резал её, как алмаз режет стекло, оставляя в густом воздухе четкие, светящиеся шрамы. Рядом огромной глыбой высился Властелин Тьмы, чьи пустые глазницы железного венца казались вратaми в иную, подчиненную его воле бездну. На этот раз балроги остались позади, их огненные бичи застыли в глубине коридоров, не смея нарушить периметр. Два бунтовщика шли одни. В ту же секунду, как их железные сапоги миновали черту замковых стен, Тьма внизу пришла в бешеное движение. Сухой, оглушительный треск гигантских хитиновых суставов загрохотал со всех сторон, отражаясь от невидимых скал. Из глубоких расселин, соткавшись из самого Небытия, выползло чудовище. Унголиант не шла по земле — она заполняла собой все пространство, огромная, ненасытная, покрытая жестким, пощелкивающим панцирем. Из её невидимой во мраке пасти с шипением хлынул ядовитый, зловонный туман, в котором земной огонь задохнулся бы в мгновение ока. Её лапы, похожие на обгорелые стволы вековых деревьев, потянулись к уступу, мгновенно оплетая камни липкой, непроницаемой паутиной. Феанаро сделал шаг вперед, и его закованные в железо пальцы со скрежетом сжались на парапете. Он смотрел прямо в нависшую над ним челюсть, из которой капала разъедающая гранит слюна, и в его глазах горел холодный, исследовательский азарт. В этот миг в нем умерли последние остатки эльда — остался лишь чистый, сомневающийся разум, готовый препарировать саму смерть. — Она готова, учитель, — тихо, но со звенящей ясностью произнес Феанаро, и свет кристаллов на его челе рванулся навстречу наползающему хитину, окрашивая ядовитые нити в золотистые и серебряные тона. — Смотри, как она дрожит от предвкушения. Её пустота — это холст, на котором еще никто не пробовал писать. Мелькор шагнул следом, и его латная рукавица тяжело опустилась на плечо эльда, скрепляя их страшный союз. Унголиант с глухим, торжествующим сипом рухнула сверху, раскрывая свою бездонную, сочащуюся мраком пасть. Внутри утробы Небытия не существовало ни верха, ни низа, ни самого времени. В этой леденящей пустоте, где земной звук умирал, не успев родиться, их разум слился в единое целое. Лишенные эха Ангбанда и шепота ветра, Владыка Тьмы и Король Нолдор теперь слышали друг друга без слов. — Что есть в нас того, чем мы утолим голодную бездну? И что останется, когда все это будет пожрато? — прозвучала их общая мысль, гулким набатом ударив в самую изнанку чужого творения. Ответом им был яростный, конвульсивный спазм удушающей плоти вокруг. Паучиха пыталась высосать из них всё: королевскую гордость Феанаро, древнюю память Айну Мелькора, их былые победы, обиды Валинора и даже саму Клятву, соткавшуюся на площади Тириона. Изнанка мира требовала плату за выход наружу, и этой платой было всё, что связывало их с изначальной Музыкой Илуватара. Все иллюзии их значимости внутри Арды начали стремительно растворяться, превращаясь в серый пепел. Но в самом центре этого ментального пожара, когда голодный желудок твари сожрал их имена, титулы и прошлое, осталось то, что Унголиант была не в силах переварить. Остался чистый, обнаженный Разум, способный сомневаться. Осталась несгибаемая Воля, которая предпочла вечную темноту послушному существованию в чужом аквариуме. Этот сухой, твердый остаток их существа не имел вкуса для Ненасытной — он был острее её хитиновых зубов и прочнее её ядовитых нитей. Свет Сильмариллов внутри коконов вакуума внезапно изменил свой цвет, наливаясь холодным, стальным сиянием их общего сомнения. Ткани паучьего чрева вокруг них начали с треском лопаться, источая не кровь, а серую пустоту, за которой уже брезжило то самое леденящее Ничто, где взгляд Творца наконец слеп, и прежние законы Музыки Айнур истончились и рассыпались серой пылью. Больше не было предначертанного финала, не было предвиденного Творцом созвучия. В этой леденящей, первозданной тишине их слившийся разум породил новую, звенящую сталью истину Начала их Творения. — Что бы мы ни создали... от момента творения оно будет полностью свободно.