Не откладывай меня на завтра

              Квартира встретила её тишиной.       Не той уютной тишиной загородного дома, где за окном перекликаются птицы, а на полу лежат длинные золотые полосы от сосновых крон. Здесь, в высотке, тишина была другой — стерильной, стеклянной, пропитанной гулом города за панорамными окнами. Бетон, металл, дорогая мебель. Чужая тишина. Квартира, в которой они жили, но которая всё меньше напоминала дом. Скорее — ночлежку. Место, куда они приходили спать. Иногда — вместе. Чаще — в разное время.       Одри сбросила лёгкие кроссовки у порога и на секунду замерла, прислушиваясь.       Темнота. Тишина. Никакого света на кухне. Леви опять не было.       Она подавила эту мысль — как делала уже много раз за последние месяцы. Затолкала поглубже и грусть, и тоску, и уже знакомое, колючее раздражение, которое всё чаще поднималось изнутри. Не сейчас. Дома никого. Значит, она справляется одна.       Вот только раньше она никогда не была одна. Всегда рядом были ребята из Stray Kids — шумные, надоедливые, родные. Они врывались в её жизнь без спроса и не давали упасть, даже когда она была готова. Потом появился Леви — и одиночество исчезло совсем. Он стал её стеной, её водой, её домом.       А теперь...       Она на секунду прикрыла глаза и мысленно пробежалась по списку тех, кому могла бы позвонить. Просто поговорить. Крис и Лара? У них Тео, наверняка уже спит, а будить младенца — преступление. Хан и Вика? Уехали за город, у Вики токсикоз. Анна и Хёнджин? У Марии режутся зубы, им не до остальных. Остальные разъехались кто куда — кто на гастроли, кто в отпуск, кто просто занят своей жизнью.       А Леви... Леви снова был где-то в своём Управлении Внутренней безопасности и выжигал коррупцию.       Она осталась одна. И это было непривычно.       — Кай, — позвала она негромко, отгоняя эту ломоту.       Тишина.       Обычно он встречал её у двери. Был ритуал: снять обувь, погладить Кая, услышать из кухни голос Леви, который отпускал очередной саркастичный комментарий.       Сейчас, в элитной высотке с видом на весь Марли, ритуалов не было. Только работа, только графики, которые не совпадали. Только редкие совместные утра, которые становились всё реже.       — Кай!       Громче. Настойчивее.       И снова ничего.       Она прошла через гостиную, мимо панорамного окна, за которым сиял вечерний город, — и нашла его в спальне. На любимой лежанке у батареи. Глаза открыты, но мутные, нездешние. На полу — следы рвоты. Два пятна. Дыхание частое, поверхностное.       Паники не было. С 16 лет она разучилась паниковать. Она действовала — быстро, точно. Пальцы уже нащупывали телефон. Оценить состояние. Найти переноску. Позвонить врачу по дороге.       Волк. Леви — первый в списке быстрых контактов.       Гудок.              Она прижала трубку плечом, одновременно укладывая Кая в переноску. Он не сопротивлялся. Это было хуже всего.       Сброс.       Короткий, сухой сигнал. Он сбросил.       Она набрала снова — чисто на автомате. В конце концов, он мог быть на совещании. Мог быть на выезде. Мог просто не услышать.       Абонент недоступен. Телефон выключен или находится вне зоны действия сети.       Офелия замерла. Всего на секунду. Переноска стояла у двери. Ключи лежали в кармане. Второй рукой она сжимала телефон, с экрана которого на неё смотрело короткое, безжалостное: «Абонент недоступен».       Внутри поднимался не гнев. Что-то другое — тихое, тянущее. Разочарование. Тоска. И — самое горькое — привычка. Как будто она уже смирилась с тем, что его всё чаще нет рядом.       Ещё полгода назад они завтракали вместе в загородном доме. Солнце, чай, сосны. Она сидела у него на коленях и спрашивала о его прошлом. Они смеялись. Они любили друг друга так, что потом не могли пошевелиться. Это был один из тех редких, последних дней, когда всё было правильно.       Она убрала телефон в карман и подхватила переноску. Мысль о том, что муж не взял трубку, она отодвинула подальше и поглубже — в коробку, где уже лежали другие такие же мысли за последние месяцы. Откроет позже. Если будут силы. И время       Лифт. Подземный паркинг. Ключи от машины звякнули в ладони.       Она вела ровно, аккуратно — даже слишком аккуратно для человека, который внутри кипел. Переноска была пристёгнута на пассажирском сиденье. Кай тихо мяукнул — слабо, но хотя бы подал голос.       — Потерпи, малыш, — сказала она, не отрывая глаз от дороги. — Мы почти на месте.       Ветклиника, где Кай наблюдался с двух месяцев, находилась в пятнадцати минутах езды. Доктор Адлер, старый ветеринар с усталыми глазами и удивительно нежными руками, знал его историю с первого чипа. Знал, что этот черный и удивительно умный котяра — не просто кот, а член семьи Аккерманов. Той семьи, которая сейчас сжималась до одной женщины за рулём.       Телефон на соседнем сиденье молчал.       Одри вела машину и впервые за долгое время чувствовала себя по-настоящему одной.

***

      Леви вышел из оперативного центра в половине десятого вечера.       Задержание прошло чисто — настолько чисто, насколько вообще может пройти операция, когда берёшь советника министра прямо в его загородном особняке, при попытке уничтожить документы. Наручники. Обыск. Протокол. Всё сработало без сбоев.       Сейчас он стоял на подземной парковке УВБ, прислонившись плечом к холодной бетонной стене, и включал телефон.       Экран загорелся. И почти сразу высветилось: Два пропущенных вызова. Кролик.       Леви нахмурился.       Она редко звонила ему в рабочее время. Не потому, что не хотела — потому что понимала. У них был негласный уговор: если что-то срочное — два звонка подряд. Два — это уже не «просто соскучилась». Два — это «ты нужен».       Он нажал вызов. Гудок. Второй. Третий.       Абонент временно недоступен.       Леви опустил телефон и посмотрел на экран. Недоступна. Не сбросила — просто вне зоны. Он набрал ещё раз — тот же результат. Холодная, бесстрастная фраза автомата. И тишина.       Раньше он не стал бы волноваться. Раньше у них была связь — та самая, что возникла после пробуждения древней силы, когда они чувствовали друг друга на расстоянии. Он всегда знал, когда ей больно. Всегда знал, когда она в опасности. Эта связь была их навигатором в темноте, их компасом, их доказательством, что они не просто муж и жена, а нечто большее. Вода и пламя, которые чувствуют друг друга даже через километры.       После уничтожения Координаты связь исчезла.       Теперь он стоял на парковке, смотрел на телефон и не знал, что с ней. Внутри шевельнулось что-то — не паника, нет. Леви Аккерман никогда не паниковал. Но где-то под рёбрами, слева, зародилось глухое, тянущее чувство. Не страх за её жизнь — он бы узнал этот страх, он слишком хорошо его помнил. Что-то другое. Словно тихий голос внутри повторял: что-то не так.       И это было не только про сегодня.       Он снова поднял трубку и набрал другой номер — домашний терминал, который они почти не использовали. Гудки шли долго, ровно, и никто не ответил.       Пусто.              Пальцы сами нашли номер охраны студии, где она работала. Трубку сняли почти сразу.       — Господин Аккерман? Да, госпожа Аккерман сегодня была на репетиции. Уехала около семи. Одна. Да, всё было в порядке.       Около семи. Сейчас половина десятого. Два с половиной часа. Два с половиной часа она где-то есть, но её нет ни дома, ни на связи.       — Спасибо, — коротко бросил он и отключился.       Леви сел в машину и выехал из паркинга. Маршрут до дома он знал наизусть — пятнадцать минут по вечернему городу. Он ехал молча, не включая радио, и мысли текли сами — тяжёлые, вязкие, те, что он обычно откладывал на потом. Но сейчас «потом» догоняло его в салоне собственного автомобиля.       Ему не нравилось, как они жили. Он не признавался в этом даже себе — а сейчас, в тишине вечернего Марли, признался. Эта квартира. Эти графики. Эти молчаливые вечера, когда каждый слишком устал, чтобы говорить. Они стали соседями. Людьми, которые спят в одной постели, но всё реже просыпаются вместе. Она приходила — его нет. Он возвращался — она уже спала. Или наоборот. Или оба где-то пропадали, а Кай оставался один.       Квартира встретила его тишиной.       Не той тишиной, когда никого нет. Другой. Гнетущей. Неправильной.       Он закрыл дверь и замер на секунду, сканируя пространство. Свет не горел. Сейчас он цеплялся за любую деталь, как за улику.       — Офи, — позвал он негромко.       Никто не ответил.       Он прошёл в гостиную. На столешнице — кружка с недопитым чаем. Его кружка? Нет, её. Чай остыл. Рядом — ни следа еды. Она не ужинала.       Он развернулся и пошёл в спальню. Дверь открыта. Кровать заправлена — она всегда заправляла, даже в те редкие дни, когда они просыпались вместе. Всё на своих местах.       Кроме одного.       Лежанка Кая у батареи была пуста.       Леви остановился. Медленно подошёл ближе и наклонился. На краю лежанки, на полу — влажные пятна. Два. С кусочками непереваренной еды. Уже подсохшие, но ещё заметные. Рвота.       Выпрямился. Обошёл квартиру за тридцать секунд — ванная, кухня, гостиная, — и нигде не нашёл Кая. Переноски тоже не было.       Внутренний голос замолчал. Ему больше не нужно было шептать.       Леви уже знал.       Он достал телефон и набрал ветклинику, где Кай наблюдался с первого дня появления.       — Ветклиника «Нео-Вет», — ответили на том конце.       — Это Аккерман. Моя... — он запнулся на секунду. — Моя жена привозила кота?       Короткая пауза. Шорох бумаг.       — Да, господин Аккерман. Кот был здесь. Состояние тяжёлое, но стабильное. Госпожа Аккерман уже уехала около двадцати минут назад.       — Спасибо, — перебил он и отключился.       Уехала. Значит, жива. Значит, в порядке. Значит, можно выдохнуть.       Но выдоха не получилось.       Потому что телефон снова ожил. Уведомление: Абонент «Кролик» в сети.       Он нажал вызов. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый.       Не берёт.       Не сбрасывает — просто не берёт. Телефон у неё в руках. Она видит. И не отвечает.       Леви смотрел на экран телефона, пока её автомобиль мягко притормаживал у подземного паркинга их высотки. Сердце, которое всегда билось ровно, сбилось на полтакта. Не от страха. От понимания: она не просто устала. Она обижена. Или разочарована. Или что-то хуже — то, о чём он запрещал себе думать.       Он набрал ещё раз. И в этот момент услышал звук открывающейся двери.       Не в трубке. В квартире.       Леви медленно опустил телефон. Экран погас, и в отражении он увидел своё лицо — усталое, с заострившимися скулами, со складкой между бровей, которая снова стала появляться за последние месяцы.       Он не знал, что скажет, когда она войдёт. Не знал, что она скажет. Знал только, что внутри росла тревога — не за жизнь, а за них. За то, во что превратилась их семья. За этот холод, который он чувствовал уже не первый месяц, но не мог — или не хотел? — назвать по имени.       Леви вышел из спальни.       В нос ударил запах — ветеринарный, резковатый, смешанный с чем-то родным. Свет горел только в прихожей. Дальше — темнота и тишина. Кроссовки — одна ровно, другая завалилась набок — стояли у порога.       — Офелия, — позвал он негромко.       Тишина.       Свет горел в гостиной. Переноска стояла на полу, дверца открыта. Кай сидел рядом с ней, распушившись до размеров небольшого пуфика, и с остервенением пытался стянуть бинт с передней лапы. Повязка держалась на честном слове и двух полосках пластыря — ещё немного, и он бы её содрал.       Одри сидела рядом на корточках, спиной к нему. Всё в той же одежде, в которой ушла утром. Плечи напряжены. Движения — резкие, механические, как у робота, у которого садится батарея. Она пыталась перехватить лапу и снять бинт, но Кай не давался.       — Дай мне, — сказал Леви, опускаясь рядом.       Она не вздрогнула, не обернулась. Просто замерла на секунду и отодвинулась, уступая место. Леви взял кота одной рукой — твёрдо, но без грубости, — зафиксировал и второй начал распутывать то, что осталось от повязки. Кай дёрнулся, но быстро затих, почувствовав знакомые руки. Бинт поддался, пластырь отошёл. Леви аккуратно снял всё, осмотрел лапу — чисто, только выбритый участок кожи и крошечный след от катетера.       — Он не ел два дня, — произнесла Одри ровным, безжизненным голосом. — От скуки. Для котов это вредно. Ему нужно поесть. Достань паштет.       Он поднялся, прошёл на кухню и открыл шкаф. Паштет — тот самый, который Кай обожал и за который продал бы душу, — стоял на своей полке. Леви вскрыл банку, выложил в миску и поставил на пол. Кай, всё ещё злой на весь мир, подошёл с таким видом, будто делал им одолжение. Понюхал. И начал есть.       Одри тем временем наливала в миску свежую воду. Движения всё такие же механические. Поставила миску на пол. Выпрямилась.       — Там... — она кивнула в сторону спальни, — на полу. Рвота. Нужно убрать.       — Я сделаю, — сказал он.       Когда он вернулся с тряпкой и ведром, она всё ещё стояла посреди кухни. Просто стояла. Смотрела на Кая, который с урчанием поглощал паштет, и лицо её было совершенно пустым. Не сердитым. Не обиженным. Пустым. И это было страшнее всего.       — Я первая в душ, — сказала она тем же ровным голосом и, не дожидаясь ответа, вышла.       Леви остался на кухне один. Кай доел, облизнулся и демонстративно ушёл в спальню — наверное, мстить миру дальше. Вода в кране зашумела где-то в глубине квартиры.       Он чувствовал стену.       Не ту, что можно пробить словами или извинениями, — хотя он ещё не знал, за что именно должен извиняться. Другую. Глухую, холодную, выросшую за последние месяцы. Они спали в одной постели, ели за одним столом (когда успевали), но между ними уже давно стояло что-то, чему он не мог подобрать названия.       Леви механически поставил чайник. Заварил чай — её любимый, с бергамотом, — потому что не знал, что ещё сделать. Открыл холодильник.       Пусто.       Не «ничего нет на ужин» пусто. А по-настоящему пусто. Половинка лимона, сморщившаяся и старая. Упаковка масла. Две банки консервов, которые стояли там, кажется, с прошлого месяца. Никакой нормальной еды. Никаких овощей, сыра, остатков вчерашнего ужина. Ничего.       Потому что они не готовили. Давно. Потому что они не ужинали вместе. Потому что дом превратился в ночлежку, где каждый перехватывал что-то на бегу и даже не замечал, что другой рядом не было.       Леви закрыл холодильник и опёрся ладонями о столешницу.       В горле пересохло. И впервые за очень, очень долгое время ему захотелось выпить. Не чай. Не воду. Чего-то крепкого — такого, что обожжёт горло и выключит мысли, которые сейчас лезли в голову без спроса.       Он не пил. Никогда не позволял себе — контроль был слишком важен. Но сейчас, стоя на кухне, где пахло кошачим кормом и чужим одиночеством, он понял, что хочет.       Не налил. Просто выдохнул и остался стоять.       Чайник закипел и отключился с тихим щелчком. Чай заваривался — медленно, отдавая воде янтарный цвет. Из душа всё ещё шумела вода.       Когда дверь ванной открылась, выпуская клубы пара, Одри вышла в халате, с мокрыми волосами, собранными в низкий пучок. Лицо было чистым — ни косметики, ни следов слёз, — но серым от усталости. Под глазами залегли тени, которых он раньше не замечал. Или не хотел замечать.       — Иди, — сказала она, даже не взглянув на чай. — Я проверю Кая.       Леви кивнул и пошёл в ванную. На пороге обернулся, но она уже стояла к нему спиной, глядя в спальню, где Кай наконец-то устроился на лежанке.       Стена никуда не делась.       Когда Леви вышел из ванной, Одри сидела за столом в халате, с мокрыми волосами. Она смотрела на кружку, и он заметил, как что-то промелькнуло в её лице — не раздражение, нет. Усталость.       — Я не пью бергамот, — сказала она тихо. — Уже месяц. Желудок болит. Я перешла на мяту.       Леви замер. Всего на секунду. Месяц. Она пьёт другой чай месяц, а он даже не заметил. Он, который привык подмечать всё — каждую деталь, каждую трещину в логике врага, — не заметил, что его жена сменила чай. Кружка перед ним дымилась, и пар поднимался в воздух, как насмешка.       Он ничего не сказал. Просто убрал кружку и заварил новую — с мятой. Из шкафчика, где стояла пачка, которую он даже не помнил, когда купил. Наверное, она сама. Как и всё остальное.       Она села за стол. Он остался стоять. Тишина между ними была плотной, почти физической — как та стена, которую он чувствовал с порога.       — Нам надо поговорить, — сказал он.       — Я устала, Леви. Давай не сейчас.       — Нет. Сейчас.       Она подняла на него глаза, и в них он увидел то, что не ожидал, — не гнев, не обиду. Защиту. Она выставляла щит. Просто потому что ей нужно было время. Чтобы составить план. Как она делала перед боем. И от этого ему стало не по себе. Потому что он не хотел быть врагом, с которым она воюет.       — Я впервые в тупике, Офелия, — произнёс он, и каждое слово давалось тяжело, как камни, которые он выкладывал между ними. — Я смотрю на нас — и не понимаю, как мы к этому пришли. Я аналитик, я просчитываю сценарии. Но здесь... — Он покачал головой. — Я не могу понять, где ошибка.       Она слушала его, опустив взгляд в кружку. Пар от мятного чая поднимался тонкой струйкой.       — Я сегодня впервые почувствовала себя одинокой, — сказала она тихо. — По-настоящему. Кай болел, я звонила тебе, ты сбросил, а потом стал недоступен. И я поняла, что мне некому позвонить. Крис и Лара заняты, Хан и Вика уехали, Анна с ребёнком... А я. Одна. Раньше у меня была связь с ребятами, потом появился ты. А теперь я одна. И это было странно. Непривычно.       Леви смотрел на неё и молчал. Он слишком хорошо её знал. Слишком долго был рядом — сначала как союзник, потом как муж. Он знал её лицо в бою, в гневе, в страсти, в нежности. И сейчас он видел то, от чего внутри всё сжалось в ледяной ком.       — Ты уже всё решила, — сказал он. Это был не вопрос. Он не спрашивал — он озвучивал факт.       Она подняла глаза. В них не было слёз — удивительно сухие, ясные, почти спокойные.       — Да.       Одно слово. Как выстрел. Как нож, который она только что вонзила ему в грудь — аккуратно, без замаха, почти нежно.       Леви поднялся. Отошёл к панорамному окну, за которым сиял Марли, и замер, глядя на город. Он знал ответ. Он знал его ещё до того, как она открыла рот. Но он надеялся — нет, не надеялся, он не имел права надеяться, — он хотел ошибиться. Впервые в жизни хотел, чтобы его аналитический ум дал сбой.       — Говори уже, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был глухим, как из-под толщи воды.       — Ты знаешь ответ, — ответила она.       Он резко развернулся. Движение вышло злым — не на неё, на саму ситуацию, на этот город, на этот вечер, на пустой холодильник и чай с бергамотом.       — Скажи это вслух.       Она встретила его взгляд прямо. Глаза всё ещё сухие. Плечи прямые. Воин. Даже сейчас, когда нежно вгоняла нож по самую рукоять.       — Давай сделаем паузу.       Леви выдохнул. И закрыл глаза.       Это был звук, с которым воздух покидает лёгкие после удара под дых. Он зажмурился — крепко, до белых кругов под веками, — потому что если бы не зажмурился, то что-то внутри могло бы сломаться. А он не мог себе этого позволить. Не сейчас.       Грудную клетку сдавило. Воздуха не хватало — буквально, физически, как будто кто-то выкачал кислород из комнаты. Та самая связь, которую они потеряли вместе с Координатой, — сейчас её не было, но боль всё равно пришла. Не через древнюю силу — через обычную, человеческую, тупую и невыносимую.       Он снова отвернулся к окну. Город сиял. Городу было плевать.       — Какая ирония, — произнёс он, и в голосе прорезалась та самая саркастичная хрипотца, которая всегда была его щитом. — Мы пережили войну. Титанов. Канцелярию. Озеро, в котором должны были сдохнуть. А мирную жизнь пережить не можем. — Он помолчал и добавил тише, почти шёпотом: — Складывается ощущение, что я просто не создан для мирной жизни.       Одри встала со стула так резко, что кружка звякнула.       — Не говори так.       Он не обернулся.       — А что я должен говорить? Что это из-за тебя? Что ты во всём виновата?       — Нет. — Она подошла ближе. — Проблема не в тебе и не во мне. В нас. В нашем выборе. В привычках, которые мы притащили с войны в мир.       — Ты себя слышишь? — Он наконец повернулся. — Какой выбор? Выбор мирной жизни, а не в окопах и под обстрелами? Выбор выжить тогда, а не сдохнуть в Мёртвом озере?       — Нет, — повторила она. — Мы не привыкли к мирной жизни. Мы привыкли быть начеку. Всегда. А теперь...       — А теперь не знаем, как жить вместе, — закончил он за неё.       — Нет. Не знаем, как построить выбор между долгом и семьёй. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я уважаю твой выбор, Леви. И твою работу. И то, что ты делаешь в Управлении. Я правда понимаю, почему ты там постоянно. Ты не можешь иначе — либо ты делаешь работу отлично, либо не делаешь вообще. Я это знаю. Но и я не могу вечно сидеть одна и ждать, когда ты придёшь уставший, чтобы утром проводить тебя на работу. Я творческий человек. Я не могу быть идеальной выдуманной женой, которая ждёт мужа с ужином. Да и ты не просил меня об этом. Но что-то между нами сломалось.       Она замолчала на секунду, подбирая слова.       — У нас даже секс превратился сначала просто в способ сбросить напряжение. А потом исчез совсем. Не потому, что мы разлюбили друг друга. А потому что мы оба вымотаны так, что сил не остаётся даже на это. И мы спим в обнимку по привычке. И молчим по привычке. И это не плохо — но это и не хорошо. Это просто… есть. Как мебель. Как эта квартира.       Леви слушал, и каждое её слово било точнее любого удара. Он молчал ещё несколько секунд, а потом произнёс — тихо, без пафоса, как констатируют факт:       — Ты знаешь, что кроме тебя у меня никого не было, нет и не будет. И дело не в клятвах. Просто… не существует человека, который смог бы встать на твоё место. Ты это знаешь.       Одри встретила его взгляд.       — Знаю. — Она не отводила глаз. — Как и ты знаешь, что для меня нет никого другого. Не было и не будет. Потому что ни один другой человек не сможет выдержать то, что я ношу в себе. И то, что носишь ты. Только мы. Только друг с другом.       Она помолчала.       — Но этого мало, Леви. Того, что мы есть друг у друга — мало. Мы перестали быть вместе. Понимаешь разницу?       Он понимал. Слишком хорошо понимал.       — Ты всё снова сама решила, — произнёс он наконец. — Даже не сказав мне. Даже не дав возможности… — он осёкся. — Ощущение, что я проиграл войну, даже не зная, что она идёт.       — Ты знал, — она посмотрела на него. — Просто не хотел себе в этом признаваться.       — Знаешь, что отчего мне сейчас больнее всего? Не то, что ты хочешь паузу. А то, что ты снова решаешь за нас двоих. Как будто меня нет. Как будто моего голоса в этом браке не существует. Ты пришла к выводу, упаковала его и сейчас вручаешь мне, как готовый отчёт.       Одри вздрогнула. Это попадание было точным. Слишком точным.       — Я не хотела… — начала она.       — Знаю. — Он поднял руку, останавливая её. — Ты никогда не хочешь. Ты просто действуешь. Как и я. Мы оба такие.       Он помолчал, глядя в окно. Потом повернулся к ней.       — Хорошо. Давай возьмём паузу. Если ты так решила. — Его голос стал твёрже, спокойнее — так звучал Леви, когда принимал оперативное решение. — Но только на неделю. До твоего концерта.       Одри посмотрела на него.       — А потом? Что потом, Леви?       Он долго смотрел на неё. Очень долго. Так, что тишина стала почти невыносимой. А потом ответил — и каждое слово было выверенным, как шаг по минному полю:       — А потом мы решим, что делать дальше. Именно мы, Офелия. А не ты.       Она ничего не сказала. Просто смотрела на него — и в её глазах читалось что-то, что он не мог расшифровать до конца. Может быть, облегчение. Может быть, страх. Может быть, надежда.       — Иди спать, — сказал он.       — А ты?       — У меня ещё работа. Отчёты по задержанию.       Она знала, что это неправда. Он знал, что она знает. Но она не стала спорить.       Дверь спальни закрылась с тихим щелчком. Леви остался один — с остывшим чаем, с пустым холодильником за спиной и с тишиной, которая теперь была не гнетущей, а странно ясной. Как после бури.       Он не пошёл к ноутбуку. Вместо этого он снова встал у окна и долго смотрел на город. Мысли текли медленно, тяжело — но теперь они были не хаотичными, а собранными, как детали пазла, который наконец сложился.       Он уже знал, что сделает. Знал ещё до того, как она заговорила о паузе. Знал, глядя на пустой холодильник и забытый чай. Знал, когда увидел её лицо там, в прихожей, — усталое, осунувшееся, но всё ещё самое дорогое, что у него было.       Леви не собирался её отпускать. Не потому, что не мог без неё, — хотя и поэтому тоже. А потому, что он видел: она не хотела уходить. Она хотела, чтобы он остался. По-настоящему остался. Не где-то там, в оперативном центре, а здесь, с ней.       Он не знал, скажет ли она «да», когда он предложит ей попробовать заново. Не знал, захочет ли она вернуться в эту квартиру, в эту жизнь, к этому мужчине, который слишком поздно заметил, что она сменила чай. Но он должен был попробовать.       Потому что если не попробует — вот тогда он действительно проиграет.       Он сел за стол и открыл ноутбук. Но на экране был не бланк отчёта. Он писал заявление о переводе.       Ночь в квартире стояла мёртвая — ни звука, ни шороха, только далёкий гул города за панорамным окном да редкие блики фар, скользящие по потолку. Леви сидел за столом в гостиной, перед закрытым ноутбуком, и смотрел в одну точку. Чай давно остыл. Отчёт так и не был написан. Заявление о переводе — тоже. Он не мог заставить себя нажать «отправить», пока внутри всё кипело.       Он поднялся и неслышно подошёл к двери спальни. Та была открыта — она никогда не закрывала её, словно оставляла ему лазейку. Или себе. Он вошёл.       Одри спала.       Свернулась в комок на его половине кровати, прижав к груди его подушку. Сжала её так, словно это был он сам. Лицо во сне было не спокойным — напряжённым, с залёгшей между бровей морщинкой. Даже во сне она не отпускала то, что случилось. Леви стоял и смотрел на неё, и внутри медленно, неумолимо поднималась ярость.       На себя.       Он видел всё. Видел, как они отдаляются, как совместные ужины превращаются в редкие совпадения у холодильника, как их разговоры сводятся к «как прошёл день» и «не забудь покормить Кая». Видел, как она всё чаще замолкает, глядя в окно. Видел, как она меняет чай, перестаёт напевать на кухне. Он видел — и игнорировал. Почему? Потому что думал, что она будет ждать. Как верная жена. Как женщина, которая понимает его работу и принимает её. Он знал её характер — огненный, дерзкий, — и всё равно позволил себе поверить, что она будет сидеть в одиночестве дома и встречать его с ужином. Она, которая прошла через войну не за тем, чтобы стать чьей-то тенью. Он знал, что она не попросит его уйти с работы, — и именно поэтому молчал. Удобно. Чертовски удобно было делать вид, что всё в порядке, когда она сама не жалуется. А она не жаловалась. Она его понимала. Всегда понимала. Знала, что он не может иначе: либо работает на полную, либо не работает вообще. И принимала это. Как принимала всё, что с ним связано.       Но в какой момент он перестал её чувствовать? Когда перестал замечать, что её смех звучит реже, что она больше не забирается к нему на колени за завтраком, что её пальцы больше не гладят его затылок? Когда он снова вернулся в то время, когда был один — ещё до неё, — и не заметил, что рядом с ним кто-то есть? Когда он решил, что «они» — это нечто само собой разумеющееся, что не требует усилий, не требует внимания, не требует того, чтобы он отрывал голову от работы и смотрел на неё? Это даже не было привычкой. Привычка — это когда знаешь, что делаешь, и выбираешь это. А он просто… не замечал. Принимал как данность. Как воздух. Как сердцебиение, которое не слышишь, пока оно не даст сбой.       Леви сжал кулаки. Челюсть свело. Он почти ненавидел себя — той самой холодной, безжалостной ненавистью, которую обычно приберегал для врагов. Но сейчас врагом был он сам.       И всё же где-то под этой яростью тлела другая — на неё. За то, что она снова всё решила сама. За то, что не дала ему шанса. За то, что пришла к выводу и вручила, даже не спросив. Если бы она только сказала — хоть раз, хоть словом, хоть намёком, — он бы бросил эту работу в тот же день. Ему не раз предлагали возглавить Академию УВБ — должность, которая не требовала ночных выездов и оперативных задержаний. Он заговаривал об этом пару раз, и она каждый раз отвечала одно и то же: «Оставайся там, где ты сейчас. Ты нужен там». И он верил. Идиот. Просто идиот. Он же знал, что она принесёт себя в жертву ради его якобы счастья. Знал это с того самого дня в Айвиге, когда пытался вбить в её упрямую голову, что её жизнь чего-то стоит. Тогда ему казалось, что он достучался. А теперь… теперь она снова наступила на те же грабли. И он позволил. Сделал вид, что не заметил.       Леви шумно выдохнул и медленно, почти против воли, опустился на корточки рядом с кроватью. Протянул руку и едва ощутимо провёл пальцами по её щеке. Кожа была тёплой, чуть влажной — то ли от душа, то ли от слёз, которые она не пролила при нём. Она поморщилась во сне, что-то пробормотала неразборчивое и сильнее сжала подушку.       Он знал, что эта неделя будет адом для неё. Она ещё не осознала, чем опасен её побег. Пока не осознала. Её спасала подготовка к концерту — репетиции, ученики, бесконечная гонка, которая не оставляет времени на мысли. Но ад придёт потом, когда она останется одна в пустой студийной комнате, с Каем на соседней подушке, и поймёт, что молчание в телефоне — это на целую неделю. Что его нет. Что она сама так решила.       И Леви знал, что это расставание — единственный способ для них остаться вместе. Парадокс, в который он сам до конца не верил. Им нужно было разойтись, чтобы понять, зачем они вообще были вместе. Ей — чтобы вспомнить, что она не одна. Ему — чтобы вспомнить, что он не один.       Но была ещё одна причина — та, в которой он не признался бы никому, даже себе, если бы не эта ночь и не её подушка в его руках. Он ждал эту неделю. Ждал, как ждут заслуженного наказания. Потому что этот ад — он и для него тоже. И он хотел его. Он заслужил это. Заслужил каждую минуту этой недели — за то, что не заметил. За то, что отводил глаза. За то, что принимал её молчание как согласие, а её силу — как разрешение не быть рядом. Он не мог ударить себя — так пусть эта неделя ударит за него. Пусть выжжет из него эту чёртову самоуверенность. Пусть напомнит, каково это — быть одному. Чтобы, когда она вернётся, он больше никогда об этом не забыл.       Она его любила. Он знал это так же твёрдо, как знал, что завтра взойдёт солнце. Она никуда не уйдёт по-настоящему — не потому что не захочет, а потому что не сможет. Как и он. Они были связаны не клятвами, не штампами, не общей историей выживания. Чем-то более древним и необъяснимым. Водой и пламенем, которые не тушат друг друга, а согревают и охлаждают друг друга, просто находясь рядом. Но в груди всё равно начало прогрызаться сомнение — липкое, холодное, чужое. Впервые в жизни Леви потерял уверенность. Он не знал, вернётся ли она. Не знал, захочет ли попробовать заново. И он примет любое её решение. Потому что он такой же, как она. Готов принести себя в жертву ради её счастья. Даже если это счастье будет без него.       Он наклонился и невесомо коснулся губами её виска — так легко, что она даже не проснулась. Только ресницы дрогнули.       — Увидимся через неделю, — прошептал он одними губами, не издав ни звука.       И вышел из спальни, не оборачиваясь. Через пять минут входная дверь закрылась с тихим щелчком. Леви уехал в Управление. Знал, что его самого ждёт на этой неделе ад. Работа, которая не отвлечёт. Тишина в кабинете, которая будет орать громче любого допроса. И долгие, бесконечные часы между отчётами, когда он будет смотреть на телефон и знать, что она не позвонит. Потому что она так решила. Потому что он позволил. И потому что где-то через неделю им предстояло начать всё заново. Или не начать. И это «или» было самым страшным из всего, что он когда-либо чувствовал.

***

      На второй день Леви сорвался на подчинённого.       Официально это называлось «сделать замечание в повышенном тоне». Неофициально — молодой аналитик вылетел из его кабинета с такой скоростью, будто за ним гнались титаны. И, что хуже всего, Леви даже не помнил его имени. Он помнил только цифры в отчёте, которые не сходились. Помнил, что кто-то ошибся. Помнил, что внутри клокотало что-то тёмное, горячее — и вылилось не туда.       К обеду в Управлении установилась особая тишина. Та, что бывает, когда начальник оперативного отдела за сутки раскрыл два дела, разнёс три отчёта и довёл до слёз секретаршу. К нему в кабинет боялись стучать. Даже кофе приносили молча и исчезали, как ниндзя.       Телефон завибрировал. На экране высветилось: Феликс.       Леви уставился на имя. Феликс не звонил ему просто так. Если он звонил — значит, что-то случилось.       — Слушаю, Феликс, — ответил он, прижимая трубку плечом к уху.       — Леви. — Голос Феликса был ровным, но в нём слышалась нота, которую Леви научился распознавать: этот блондинистый эмпат что-то чувствовал. — Ты обедал?       — Нет.       — Тут кафе через дорогу от УВБ. «Старый мост». Я приглашаю.       Пауза. Леви знал, что это не просто обед. Феликс не звонил, чтобы поболтать о погоде.       — Во сколько?       — Я уже здесь. И Хёнджин со мной.       Леви выдохнул. Медленно. Закрыл ноутбук. Взял пиджак.       — Буду через пять минут.       «Старый мост» — маленькое кафе с плохим кофе и кирпичными стенами. Идеальное место для разговора, который не терпит свидетелей. Феликс сидел у окна, обхватив чашку чая. Рядом — Хёнджин. Кофе перед ним не тронут. Челюсть сжата. Он даже не пытался скрыть, что зол.       Леви сел напротив. Кивнул.       — Я так понимаю, это не светская беседа.       — Мне очень хочется врезать тебе, — сказал Хёнджин вместо приветствия. Голос был низким, сдавленным.       Леви даже не моргнул.       — Я вижу. Хочешь — бей. Но сначала скажи за что.       Хёнджин сжал кулак на столе.       — За что? Ты серьёзно? Она... — он осёкся, подбирая слова. — Она не говорит нам ничего. Вообще. Мы пятнадцать лет бок о бок — и она впервые молчит. Как будто это её личная война, на которую нам вход запрещён. Она словно медленно умирает. А ты сидишь тут. И даже не спросишь, как она       Леви поднял на него глаза. Спокойные. Усталые.       — А смысл спрашивать? Чтобы ты мне рассказал то, что я и так знаю? Что она плачет? Что танцует до изнеможения? Что почти не ест? Что плачет, когда записывает песни, — одна, в студии, поздно ночью, когда думает, что никто не слышит. Я знаю всё это. Мне не нужно звонить, чтобы узнать.       Феликс чуть приподнял бровь. Хёнджин замер.       — Откуда? — спросил он. — Ты же не видел её с того вечера. Ты даже не...       — Я знаю её, — перебил Леви. — Я знаю, как она переживает боль. Она не ест. Она не спит. Она загоняет себя работой до изнеможения, потому что это единственный способ не думать. Она молчит — потому что не хочет, чтобы вы волновались. Или потому, что не готова признать, что ей тоже больно. Я знаю это. Я знаю её.       Хёнджин смотрел на него, и злость в его глазах медленно сменялась чем-то другим. Растерянностью.       — Тогда почему... — начал он.       — Почему я ничего не делаю? — Леви откинулся на спинку стула. — Потому что она попросила паузу. Она так и сказала: «Давай сделаем паузу». Это было её решение. Я не могу его оспорить. Я не имею права давить.       — Но она же страдает! — почти выкрикнул Хёнджин.       — Я знаю.       — И ты просто сидишь и ждёшь?!       — Да.       Хёнджин выдохнул и отвёл взгляд. Феликс, всё это время молчавший, поставил чашку на стол.       — Мы не понимаем, — сказал Феликс тихо. — Мы смотрели на вас и думали: вот оно. Вот как бывает, когда двое действительно нашли друг друга. Мы же видели вас. Не на свиданиях, не в конфетно-букетный период — мы видели вас в бою. Видели, как ты почти умер, когда у неё остановилось сердце, после Джима, как она выхаживала тебя после ранения. Как вы вытащили друг друга после аварии. Мы видели это. Мы знали: между вами что-то такое, что не ломается.       Он замолчал, подбирая слова.       — Вы уравновешивали друг друга. Она — огонь, ты — вода. Она вспыхивает, ты тушишь. Ты замерзаешь, она греет. Вы гребанные огневодные! Мы думали, это навсегда. Мы были уверены. А сейчас... — Феликс развёл руками. — Что случилось, Леви? Что такого произошло, что вы...       Он осёкся. Леви поднял на него глаза.       — Не разошлись, — сказал он твёрдо. — По крайней мере, я надеюсь на это. Мы не разошлись. Мы просто... взяли паузу.       — Паузу, — повторил Хёнджин с горькой усмешкой. — Пауза — это когда люди хотят отдохнуть друг от друга на несколько дней. А это... мы видим её каждый день, и она сгорает. Ты сидишь тут и сгораешь тоже. Это не похоже на паузу. Это похоже на...       — На что? — резко спросил Леви.       Хёнджин не ответил. Феликс вздохнул.       — Мы просто не понимаем, что вам помешало, — сказал он. — Вы прошли войну. Вы прошли всё, что должно было вас разлучить или разрушить. Что случилось сейчас? Что изменилось?       Леви долго молчал. Потом поднял глаза.       — Ничего, — сказал он. — В том-то и дело. Ничего не случилось. Не было врага. Не было угрозы. Не было никого, кто пытался бы нас убить. Или разлучить. Мы просто... жили. Работали. Уставали. И в какой-то момент перестали замечать. Я перестал замечать, какой чай она пьёт. Она перестала петь. Мы не ссорились. Не ругались. Ничего такого. Просто... — он осёкся. — Просто в какой-то момент нас стало двое. Не пара. Двое отдельных людей, которые спят в одной постели и едят за одним столом. Вернее, уже даже не едят.       Феликс и Хёнджин переглянулись. Им нечего было сказать. Потому что то, что описывал Леви, было страшнее любой ссоры. Ссору можно выплеснуть, прокричать, ударить. Это — нет. Это была тишина, в которой они оба потерялись.       — Ты придёшь на концерт? — спросил Феликс.       — Нет.       Хёнджин резко поднял голову.       — Почему?       — Потому что она увидит меня в зале. Это будет давить. Она не сможет сделать то, что должна. Пусть танцует для себя. Для зала. Для камер. Я буду смотреть через сеть. — Он помолчал. — А потом, когда всё закончится, я приму любое её решение.       Хёнджин смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.       — Ты понимаешь, что можешь её потерять?       Леви встретил его взгляд.       — Да.       — И ты готов к этому?       — Я не готов, — сказал Леви ровно. — Но я не стану держать её. Она заслуживает большего, чем я могу дать. Если она решит, что большее — это не я, я отпущу.       Хёнджин откинулся на стуле и шумно выдохнул. Злость ушла. Осталась только усталость — та самая, что бывает после долгого боя.       — Вы оба идиоты, — сказал он без прежней агрессии. — Но ты хотя бы понимаешь, что происходит. Она — нет. Она просто сгорает.       — Я знаю, — ответил Леви. — Я тоже.       Феликс встал и бросил на стол пару купюр.       — Спасибо, что пришёл, — сказал он. — Честно. Мы просто хотели понять. И, кажется, поняли.       Хёнджин поднялся следом, но задержался на секунду.       — Я всё ещё хочу тебе врезать, — сказал он. — Но теперь хотя бы знаю, что ты не бесчувственный мудак. Просто потерянный. Как и она.       Леви ничего не ответил. Он остался сидеть за столом, глядя в окно. Город шумел за окном. Чай остыл. Есть не хотелось.       Он думал о том, что сказал Феликс. «Такая любовь». Они действительно думали, что у них всё по-другому. Что они особенные. Что огонь и вода, прошедшие через войну, не могут разбиться о быт. Могут. Ещё как могут.       Телефон молчал. До концерта оставалось несколько дней. И Леви, который никогда не боялся смотреть в лицо смерти, впервые в жизни боялся включить трансляцию. Потому что там, на экране, он увидит её — и, возможно, в последний раз поймёт, что между ними осталось.

***

      Леви не возвращался в квартиру. Не видел смысла. Зачем ехать через весь город в пустую ночлежку, где тишина орёт громче любого допроса, где на столешнице так и стоит кружка с недопитым мятным чаем, а в спальне всё ещё лежит её подушка? Он оставался в Управлении. Диван в кабинете был жёстким и не удобным, но это было даже к лучшему. Всё равно сна не было.       Вернулась бессонница. Старый враг, с которым он не виделся с тех пор, как они впервые уснули вместе — после первого покушения на неё, когда он понял, кто она на самом деле. Тогда она выгнала бессонницу из него. Теперь, когда её не было рядом, бессонница вернулась. Прогрызла дорогу обратно и устроилась в его голове, как у себя дома.       Он лежал в темноте и смотрел в потолок. Прокручивал в голове их разговор. Её глаза. Её «давай сделаем паузу». Её подушку, которую она сжимала, думая, что это он.       Он глушил бессонницу кофе. Чёрным, горьким, без сахара — таким, от которого уже начинало тошнить. Но он пил. Кружку за кружкой. Потому что если не кофе — что тогда? Выпить он себе так и не позволил.       На пятый день он выехал на задержание. Рядовой случай: советник из Министерства, взятки, откаты, схема на три года. Леви знал таких наизусть. Всё прошло по протоколу: проникновение, захват, наручники. Советник что-то лепетал — стандартное «вы не понимаете, я не виноват, у меня семья». Леви не слушал. Он смотрел на этого человека и чувствовал, как внутри догорает фитиль, который тлел слишком долго. Пять дней. Пять ночей без сна. Пять кружек кофе, от которого тошнит. Пять бесконечных прокручиваний одного и того же разговора.       Фитиль догорел.       И в какой-то момент этот лепет — «вы не понимаете, у меня не было выбора», — стал последней каплей. Выбор. У всех был выбор. У него был выбор. У Одри был выбор. И они оба выбрали молчать.       Он ударил. Раз. Второй. Потом ещё.       Напарник — молодой агент Бергер — еле оттащил его. Леви вырывался. Советник, прижатый к стене, уже не лепетал — просто смотрел широко распахнутыми глазами, в которых стоял животный ужас. Бергер что-то кричал, но Леви не слышал слов.       Когда его наконец оттащили, он выдохнул и прислонился к стене. Руки дрожали. Не от усилия — от того, что он впервые за долгое время потерял контроль.       Бергер молчал. Советник тихо скулил в углу.       — Я в порядке, — сказал Леви. Глухо.       Бергер не поверил. Но спорить не стал.       Через час, когда они вернулись в Управление и сдали задержанного, Леви вызвали на ковёр к директору.       Директор Грегор был старым служакой, который видел ещё Канцелярию изнутри. Он встретил Леви не криком — мягким, почти отеческим взглядом, от которого почему-то становилось только хуже.       — Аккерман, — сказал он, складывая руки перед собой. — Садись.       Леви сел.       — Я знаю, что у тебя что-то происходит. Мне не нужно знать, что именно. Я просто хочу, чтобы ты понимал: за пять лет ты ни разу не сорвался. Ни разу. Я видел тебя в самых дерьмовых ситуациях — ты всегда держал лицо. А сегодня... — Грегор помолчал. — Сегодня ты едва не избил человека. Я закрываю глаза, потому что это первый раз. Но я хочу спросить: что я могу сделать?       Леви поднял на него глаза. Усталые. Красные от недосыпа.       — Ничего, сэр. — Он полез во внутренний карман пиджака и положил на стол сложенный лист. — Вот.       Директор взял лист, развернул. Пробежал глазами. Поднял брови.       — Рапорт об увольнении.       — Да, сэр.       — Ты понимаешь, что ты мой лучший аналитик? Что я не хочу тебя терять?       — Понимаю. Но я уже всё решил.       Грегор откинулся на спинку кресла и тяжело вздохнул.       — И куда ты пойдёшь? — спросил он.       — В Академию УВБ. Инструктором. — Леви помолчал. — Или переведусь в спецназ. Или в оперативники. В поле. Мне будет легче на войне, чем отсиживаться в штабе.       Директор долго смотрел на него. Потом покачал головой.       — Я могу не принимать этот рапорт. Дать тебе отпуск. Время подумать.       — Я уже подумал, сэр. Это не спонтанное решение. Я должен был сделать это раньше.       Грегор помолчал, глядя на лист перед собой. Потом взял ручку.       — Я подпишу, — сказал он тихо. — Но не потому, что хочу от тебя избавиться. А потому, что ты взрослый человек и знаешь, что делаешь. — Он черкнул подпись и вернул лист Леви. — Две недели отработки. За это время можешь передумать. Я буду рад, если передумаешь.       — Спасибо, сэр.       — Не благодари. Иди. И поспи хоть немного. Выглядишь как мертвец.       Леви встал и вышел из кабинета. Прошёл по коридору. Закрыл за собой дверь своего кабинета. И остался стоять, упершись лбом в холодное дерево.       Он сделал это. Поставил точку. Или, может быть, запятую — потому что всё решалось не здесь и не сейчас.

***

      Леви включил трансляцию за десять минут до начала.       Экран моноблока стоял на столе в кабинете, экран разливал холодный синеватый свет по стенам. Он сидел, откинувшись в кресле, скрестив руки на груди. Поза была почти расслабленной — почти. Пальцы сжимали предплечья слишком сильно.       Камера скользила по ковровой дорожке у входа в Марли-арену. Вспышки. Крики. Лица знаменитостей, политиков, спонсоров. Он не смотрел на них. Он ждал.       И вот — она.       Машина остановилась. Дверца открылась. Одри вышла на ковровую дорожку, и Леви почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не от восхищения — от боли.       Она была в белом платье. Которое почему-то сразу показалось ему не просто сценическим костюмом. Оно сидело идеально, подчёркивая фигуру, но он видел не это. Он видел, как она похудела. Резче обозначились скулы. Ключицы выступали слишком остро. Талия стала тоньше, чем неделю назад, — он помнил её тело слишком хорошо, чтобы не заметить.       Но хуже всего были глаза.       Она улыбалась. Отработанной, профессиональной улыбкой айдола, которая не имела ничего общего с настоящей. Она позировала, поворачивалась, махала рукой. Но глаза — глаза были пустыми. Та пустота, которую не спрячешь за макияжем и светом софитов. Леви знал этот взгляд. Он видел его однажды — в зеркале, много лет назад, когда был один.       Рядом с ней шли Хан, Крис и Минхо. Они держались чуть позади, но не как охрана — как семья. Хан что-то шепнул ей на ухо, и она на секунду прикрыла глаза — едва заметно, только для своих. Минхо положил руку ей на талию, направляя вперёд, и это было не собственничество, а поддержка. Они знали. Они чувствовали. И они прикрывали её.       Камера переключилась на других гостей, но Леви уже не смотрел. Он видел только её — похудевшую, пустую, но всё ещё гордо держащую спину.       Церемония началась. Ведущие, номинации, аплодисменты. Леви ждал. Он почти не слушал, пока на сцену не поднялись Stray Kids. Их вызвали за какую-то награду — «Лучшая группа года» или «Альбом года», он не запомнил. Он смотрел на них — на восьмерых человек, которые прошли с ней пятнадцать лет, — и на неё. Она стояла чуть позади, но когда объявили их имя, когда зал взорвался овациями, он увидел, как она изменилась. Всего на мгновение. Пустота в глазах отступила, уступив место чему-то настоящему — гордости, радости, любви. Она смотрела на своих ребят, и в этот момент она была прежней. Той Одри, которую он знал.       — Спасибо! — крикнул Хан в микрофон, перекрикивая зал.       Леви моргнул. В горле пересохло.       А потом началось выступление.       Свет в зале погас. На сцене — темнота и тишина. Леви подался вперёд, сам того не замечая. Первые ноты зазвучали тихо, почти неуловимо — клавиши, синтезатор, что-то похожее на пульс. Она вышла из темноты. Белое платье светилось в луче прожектора, делая её почти невесомой. Леви смотрел на экран и не дышал.

(Не совпадаем – Юлия Савичева, Григорий Лепс)

      И вот он услышал её голос, чистый, но с трещинкой на верхней ноте.

      Тон, тон, в полутон...

      ... Как мы идем с тобой вдвоем

      По жизни не смело

      Луч прожектора выхватил фигуру Феликса. Он стоял на краю сцены, опустив голову, и когда запел, его голос был низким и мягким, как бархат, которым укрывают рану:

Шаг, два в сторону

Выбирать опять

Что же нам с этим делать

Все видимо невидимо

И перегорело...

      Они пели вместе — две параллельные линии, которые то сходились, то расходились, но никогда не пересекались по-настоящему. Припев ударил, и зал замер:

«В небо и до земли,

Снова взлетаем...

Мы словно корабли,

Но не совпадаем...»

      Она пела и смотрела в зал. Не в камеру — в зал. Но Леви чувствовал этот взгляд на себе. Каждое слово вонзалось под рёбра — точно, без промаха.

«Чёрные, белые ночи не с нами...

Просто с тобою мы не совпадаем...»

      Последняя нота растаяла в тишине. Свет погас. Зал взорвался аплодисментами, но Леви не слышал их. Он смотрел на экран, где всё ещё стояла она — запыхавшаяся, с блестящими от слёз глазами, — и чувствовал, как внутри обрывается что-то, что держало его все эти дни.       Она спела. Она сказала всё. «Мы не совпадаем». Это был ответ. Не «пауза». Не «давай попробуем». Конец.       Концерт продолжался. На экране всё ещё появлялись другие артисты. Но Леви не видел их. Он сидел в темноте кабинета, перед давно погасшим монитором, и не мог пошевелиться.

«Не совпадаем».

      Она спела это. Вышла на сцену с Феликсом и спела — каждое слово било наотмашь. «Мы словно корабли, но не совпадаем». Она смотрела в зал, не в камеру, но ему казалось, что она смотрит прямо на него. Что она знает: он смотрит. И поёт для него.       Он понял. Услышал то, что она сказала: ответ.

Конец.

      Не «пауза». Не «давай попробуем». Конец. Она выбрала. Он обещал принять её решение — и вот оно, в прямом эфире, на весь мир. Красивое, музыкальное, безупречно исполненное. Как она умела.       Леви поднялся. На негнущихся ногах прошёл к шкафу, где в нижнем ящике, за папками с отчётами, уже несколько дней стояла бутылка виски. Он купил её на четвёртый день. Просто взял с полки в магазине, не глядя на этикетку. Поставил в ящик и не открывал. Держался.       Теперь — не было смысла.       Он отвинтил крышку. Налил в стакан — на палец, может, два. Посмотрел на янтарную жидкость. И выпил залпом. Виски обжёг горло, провалился в пустоту внутри. Он даже не поморщился.       Потом он сел обратно в кресло. Поставил стакан на стол. И замер.       Время исчезло.       Он не знал, сколько прошло. Десять минут? Двадцать? Час? Он просто сидел и смотрел в одну точку — туда, где только что был её голос, её лицо, её «не совпадаем». В голове не было мыслей. Не было боли. Не было гнева. Только пустота — знакомая, страшная, которую он помнил с крыши в Хармонте. Тогда он думал, что она умерла. Тогда он стоял над её бездыханном телом и чувствовал, как внутри умирает всё. Она не умерла. Умер он.       Телефон завибрировал где-то на краю стола. Он не пошевелился. Экран загорелся и погас. Прошло ещё несколько минут — или часов, — прежде чем он медленно, как сквозь толщу воды, протянул руку.       На экране высветилось: Хан. И одно вложение. Видео.       Леви смотрел на уведомление и не открывал. Палец завис над экраном. Он не знал, что там. Может, запись с концерта. Может, что-то ещё. У него не было сил смотреть. Не было сил проверять. Он просто сидел и смотрел на имя Хана, а внутри медленно, неумолимо ворочалась та самая пустота, которая не умеет ни плакать, ни кричать. Только ждать. Только быть.

***

      Стакан на столе был пуст. Бутылка стояла рядом. Он не налил вторую — пока. Но и не убрал. Телефон всё ещё лежал в руке, а на экране мигало непросмотренное сообщение. И где-то глубоко, под толщей пустоты, билась мысль: «Открой». Но он не открывал. Потому что если там снова «не совпадаем» — он не выдержит. А если там что-то другое — он не знал, имеет ли право надеяться.       Он не помнил, сколько просидел так — на диване, в темноте, перед включённым компьютером, который давно перешёл в спящий режим. Может, пятнадцать минут. Может, полчаса. Может, час. Время перестало существовать. Остались только пустота и стакан с остатками виски на столике рядом. Бутылка стояла там же. Он не налил вторую — пока. Но и не убрал.       Телефон лежал на столе экраном вниз. Непрочитанное сообщение от Хана всё ещё ждало. Он не открыл его. Боялся.       В динамиках компьютера что-то щёлкнуло — звук вернулся, видимо, сам собой, когда экран вышел из спящего режима. Голос ведущего разнёсся по кабинет       — …а теперь — группа, которая не нуждается в представлении! Stray Kids!       Леви поднял глаза. Медленно. С надеждой, которую сам в себе не ожидал. И со страхом, который скручивал внутренности. Он боялся снова увидеть холод. Снова увидеть ту пустоту, которую заметил на ковровой дорожке.       На сцене были Stray Kids. И она.       В нежно-голубом костюме — лёгком, струящемся, совсем не похожем на то белое платье, в котором она пела «Не совпадаем». Костюм двигался вместе с ней, подчёркивая каждое движение, и она была не гостьей, не приглашённой звездой — она была частью группы. Частью семьи. Волосы растрепались. Тушь потекла. Она танцевала в одном ритме с ребятами, и камера выхватывала её лицо.       Леви всмотрелся.       И замер.       Холода не было. Пустоты — той, самой страшной, — не было. Но не было и радости. Её лицо было почти непроницаемым для зала — профессиональная маска, которую она носила годами. Но в глазах кипела злость. Короткая, острая, на кого-то — может, на себя, может, на Феликса, может, на весь этот вечер. И под этой злостью — надежда. Упрямая, несгибаемая, которая вела их вперёд во время во войны. И решимость. Она не сдавалась. Она всё ещё горела.       В титрах мелькнуло авторство песни: 3RACHA. Не её слова. Эта песня — не про них. Не про их чувства. Она не писала этот текст, не вкладывала в него тайный смысл. Но глаза говорили громче, чем любые слова. Она стояла на сцене, танцевала, смотрела в зал, на ребят, куда угодно — только не в камеру, — и в этом взгляде было всё. Она не отпустила его. Не отпустила себя. И теперь решение было за ним.       Леви почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Словно то, что было между ними — та самая связь, которую они потеряли после уничтожения Координаты, — вернулась на долю секунды. Не древняя сила. Просто… тепло. Просто знание, которое пробралось сквозь экран, сквозь километры, сквозь холод последних месяцев. Она не отпустила.       «Не совпадаем» была не концом. Она была исповедью. Тем, что она выкричала, чтобы освободить место для чего-то другого. А это другое — оно не прозвучало со сцены. Но он видел его. Видел в её глазах. Видел в том, как она двигалась, как отдавалась музыке, как злилась и надеялась одновременно.       Песня закончилась. Зал взорвался овациями, динамики компьютера захрипели от перегрузки, но Леви уже не слышал. Он сидел, глядя на экран, где мелькали титры — имена, фамилии, логотипы спонсоров, — и не двигался.       Тишина в кабинете сгустилась. Трансляция заканчивалась, но звук он снова выключил — машинально, пальцы сами нащупали кнопку. Ему нужна была тишина. Ему нужно было подумать.       Она не отпустила. Он видел это. Видел в её глазах — злость, надежду, решимость. Видел, как она горела. Это не было иллюзией. Это не было принятием желаемого за действительное. Он слишком хорошо её знал, чтобы ошибиться.       Но он знал и другое: надежда — самая опасная вещь на свете. Хуже страха. Хуже боли. Потому что когда тебе дают надежду, а потом отнимают, — это ломает. Даже тех, кто выжил, когда должен был умереть.       Он сидел и анализировал. Прокручивал в голове каждую секунду её выступления: как она двигалась, как смотрела, как дышала. Сравнивал с тем, что видел час назад, — пустую, холодную, чужую. Нет, это была не игра на камеру. Это было настоящее. Она что-то поняла. Или что-то произошло, чего он не знал.       И теперь решение за ним.       Но если он ошибся — если он откроет сообщение от Хана и увидит там что-то, что разрушит эту надежду, — он не знал, что будет делать. Может, допьет бутылку. Может, поедет в Управление и подпишет перевод в спецназ. Может, просто перестанет чувствовать — как тогда, час назад, когда думал, что она поставила точку.       Телефон лежал на подлокотнике. Экран погас. Непрочитанное сообщение от Хана всё ещё ждало.       Леви смотрел на него и не двигался. Прошла минута. Две. Пять. Страх сковывал сильнее, чем любое оружие. Потому что там, в этом сообщении, могло быть всё что угодно. Запись с концерта, которую он уже видел. Или что-то, что Хан счёл важным.       И он боялся.       А потом его рука — словно не его, словно чужая, — поднялась. Пальцы сомкнулись на телефоне. Экран загорелся, высветив уведомление.       Он нажал.        Загрузка пошла.

***

      Видео открылось не сразу. Сначала — чёрный экран, потом помехи, потом тусклый свет в студии. И она.       Одри стояла перед микрофоном в наушниках. В их маленькой студии звукозаписи, где стены обиты серым поролоном, а свет лампы выхватывает только лицо и руки. Простая одежда — кажется, та самая, в которой она ушла из дома неделю назад. Волосы собраны в небрежный пучок. На лице — никакой косметики, маски.       Она не смотрела в камеру. Не знала, что её снимают. Или знала и запретила публиковать? Леви не успел додумать — зазвучала музыка. Тихая, почти прозрачная. И её голос. (Алиса Невская – Сгораю)

«За окном полночь, моя боль на повторе...»

      Он вздрогнул. Полночь. Та самая полночь, когда он стоял у окна и смотрел на город, а она ушла в спальню. Та самая ночь, когда он впервые за долгое время хотел выпить. Её боль — на повторе. Как и его.

«В комнате вакуум, все чувства в миноре...»

      Вакуум. Вот что было в их квартире последние месяцы. Не ссоры. Не крики. Вакуум. Пустота, которая засасывала всё — слова, прикосновения, чувства. Он помнил эту пустоту. Они сами её создали.

«Твоя тишина бьёт по нервам прицельно...»

      Она пела, и голос дрожал на верхних нотах. Его тишина. Он молчал месяцами. Не потому что не хотел говорить — потому что боялся. Боялся признаться себе, что что-то не так. Что их брак, их любовь, их жизнь — всё, что они построили после войны, — дало трещину. Ему было проще молчать. Проще делать вид, что всё хорошо. Проще верить в это самому — и не замечать, как она меняет чай, как перестаёт напевать на кухне, как больше не дёргает его за рукав. Он убеждал себя: мы просто устали. Это пройдёт. Мы справимся. А на самом деле — бил по нервам. Прицельно. Без промаха.

«Милый, я с тобой навсегда внутривенно…»

      Леви закрыл глаза. Внутривенно. Как лекарство. Или как яд. Или как кровь, которую не остановить. Она была с ним — даже сейчас, даже в этой студии, даже когда он сидел один с бутылкой виски и боялся открыть сообщение. Она не ушла. Она не могла уйти. Это было сильнее её.

«Этот город уснул, а я в поисках правды…»

      Правда. То, чего они оба избегали. То, о чём молчали. То, что она сказала ему тем вечером, а он — услышать. Город спал. А они оба — нет. Искали. Каждый по-своему.

«Ты знаешь, как вылечить все мои травмы…»

      У него перехватило дыхание. Он знал. Знал её травмы — те, что остались после войны, после Джима, после аварии, после всего. И она знала его. Они были единственными, кто мог вылечить друг друга. Но вместо этого — месяцами делали вид, что всё хорошо.

«Зажигай во мне свет, пока я не остыла…»

      Леви замер. Не огонь — свет. Не её стихия — её суть. Люцери. Свет, который должен был спасти всех от титанов. Свет, который он поклялся защищать. Яркий свет. Тот самый, ради которого он жил. Тот самый, который он чуть не погасил.

«Для тебя в белом платье танцую красиво…»

      Белое платье. В котором она пела «Не совпадаем». Она надела его для него. Не для сцены, не для зрителей — для него. И он, идиот, подумал, что это прощание.

«Расскажи, как тебе нужна…»

      Нужна. Как воздух. Как вода. Как смысл.

«Покажи, что тебе важна…»

      Он не показывал. Месяцами. Он думал, что она и так знает. Но она не знала. Она ждала.

«Я сгораю, мне нужна правда…»

      Сгораю. Не «горю» — «сгораю». Процесс, который нельзя остановить. И правда — единственное, что могло её спасти. Правда, которую он боялся сказать. Которую она боялась услышать.

«Любить тебя — это так странно…»

      Странно. Да. Странно любить так, что это ломает и собирает одновременно.

«Ты мой яд, ты моя волна…»

      Волна. Вода. Его стихия. Он был её водой — той самой, что не тушит огонь, а успокаивает его. Они всегда танцевали рядом: её пламя согревало его воду, его вода успокаивала её огонь. Не пар. Танец. Который он почти оборвал.

«Лишь тобой одним больна…»

      Больна. Они оба были больны друг другом — и не могли выздороветь. От этого просто не существует лекарств.

«Я сгораю, мне нужна правда…»

      Повтор. Как будто она кричала это, а он не слышал. Теперь — слышал.

«Не откладывай меня на завтра…».

      Первый припев закончился. Музыка ушла в проигрыш — тихий, почти прозрачный, как дыхание. И в этой тишине она открыла глаза. Повела взглядом — рассеянно, ещё не здесь, ещё в музыке. И вдруг замерла.       И посмотрела прямо в камеру.       Она моргнула, нахмурилась, подалась чуть вперёд, всматриваясь в объектив. А потом — осознание. Её снимали. Хан стоял за камерой и записывал. Её лицо изменилось мгновенно: сначала — боль, острая, обнажённая, как будто её ударили. Потом — злость. Та самая, которую он видел в её глазах на сцене.       — Хан! — выкрикнула она, и голос сорвался. — Удали! Сейчас же!       Экран дёрнулся — камера покачнулась, — и видео оборвалось.       Леви сидел, не двигаясь. Телефон дрожал в руке. Экран погас. Видео закончилось, а он всё ещё слышал её голос — внутри, под рёбрами. Там, где только что было пусто, а теперь что-то рвалось наружу.       Она не хотела, чтобы он это видел. Она не решалась ему это показать. Но Хан — чёртов Хан, который знал её пятнадцать лет, — понял: Леви должен услышать.       Она сгорала. Она просила правды. Она просила не откладывать её на завтра. Она просила снова зажечь в ней свет, который он поклялся защищать. Который он чуть не погасил. Её свет. Её огонь, что согревал его. Их танец, который нельзя обрывать. Никогда.       Леви схватил ключи от дома и машины со стола и телефон — и замер на секунду.       Он выпил. Виски всё ещё ощущался в горле — сухой, горьковатый, чужой. И сейчас он стоял посреди кабинета, сжимая ключи в одной руке и телефон в другой, и понимал: контроль кончился. Он выпил. Он не спал несколько дней. Он едва не избил человека. Он подал рапорт об увольнении. И теперь собирался сесть за руль.       Такси? Ждать? Слишком долго. Каждая минута, проведённая здесь, в этом кабинете, была минутой, которую он отнимал у них.       Плевать. На правила. На закон. На последствия. Он осознанно шёл на это — не в порыве, не в аффекте. Он всё понимал: риск аварии, риск лишения прав, риск просто не доехать. (Автор категорически против вождения в нетрезвом виде!!! Как врач, говорю, что это риск для всех участников дд. Вы рискуете не только своей жизнью, но и жизнью других!)        Но если он сейчас её не увидит — не обнимет, не скажет всё, что накопилось за эти дни, за месяцы, за год, — он просто умрёт. Не физически — душой. Та пустота, что поселилась в нём после «Не совпадаем», та, что была на крыше в Хармонте, когда он думал, что она погибла, — она вернётся и останется навсегда. А он не мог ей этого позволить.       Леви вышел из кабинета и захлопнул дверь.       Подземный паркинг встретил его холодным бетонным воздухом. Машина стояла на своём месте. Он сел за руль, вставил ключ, завёл двигатель. Руки не дрожали. Дрожали бы — он бы всё равно поехал.       Город за окном был размытым пятном. Ночные огни расплывались в полосы. Он не помнил, как вёл. Маршрут был знаком до автоматизма — поворот налево у светофора, прямой проспект, снова поворот к их высотке, — но он не запомнил ни одной секунды пути. Только руль под пальцами. Только свет фар. Только одну мысль: она там. Она должна быть там.       Потому что они одинаковые. Потому что она тоже не могла иначе. Потому что после всего — после песни, после видео, после этих семи дней, — она должна была принять то же решение, что и он. Она не могла остаться в студии. Она не могла уехать к ребятам. Она могла только туда, где всё началось.       Он припарковался в подземном гараже и вышел из машины. Двери лифта сомкнулись за ним. Сердце колотилось так, как не колотилось даже перед боем. Он смотрел на цифры этажей — пятый, шестой, седьмой, — и не мог дышать ровно.       Щелчок замка. Дверь открылась.

***

      Квартира встретила его тишиной. И стерильностью.       За неделю отсутствия здесь ничего не изменилось — и изменилось всё. Запах — спёртый, застоявшийся, никакой. Не пахло ни её любимым диффузором с лавандой, ни кошачьим кормом, ни чаем, ни жизнью. Вакуум.       Никаких следов жизни. Словно здесь никогда никто не жил.       Леви сделал шаг вперёд и становился в коридоре.       Внутри поднялся страх — липкий, холодный, уже привычный за эту неделю. Раньше страх был для него чужеродным — он не боялся ничего. Смерти не боялся. Боли не боялся. Но этот страх — страх потерять её по-настоящему — стал теперь привычкой. Частью его самого. Он просыпался с ним и засыпал с ним, если вообще засыпал.       Он стоял в пустом коридоре и слушал тишину. Она молчала. Квартира молчала. Город за окном молчал. И в этой тишине страх обжился, как хозяин.       А потом — тихий звук.       Ключ в замке.       Леви замер. Сердце остановилось на долю секунды — а потом ударило с новой силой. Дверь дрогнула и начала открываться. И страх исчез, растворился, как не было. Осталась только одна мысль: она здесь. Она приехала. Они оба выбрали одно и то же.       Дверь открылась.       На пороге стояла она.       (Happy Friday – Deeper, Deeper)       В нежно-голубом костюме, в котором выступала со Stray Kids — значит, тоже спешила. Волосы растрепались сильнее, чем были на сцене. Под глазами залегли глубокие тени — такие же, как у него. Глаза красные, воспалённые. Она плакала. Совсем недавно — ресницы ещё слиплись.       Леви смотрел на неё и не мог пошевелиться. Ум работал на автомате, считывая детали, как на оперативной сводке: похудела, одежда висит, ключицы стали острее. Но всё это было неважно. Важно было только одно.       Она здесь. Она приехала. Она сделала выбор.       Одри тоже замерла. Смотрела на него — такого же измученного, с тенями под глазами, в мятой рубашке, в которой он пытался уснуть на диване в кабинете. Она видела его лицо и словно не верила.       Тишина затянулась. Они стояли друг напротив друга — два воина, прошедших через ад, — и не могли вымолвить ни слова. Слишком много накопилось. Слишком страшно было спугнуть этот момент.       — Где Кай? — спросил Леви хриплым, чужим голосом. Он сам не узнал его.       Одри сглотнула.       — Минхо забрал к себе. — Её голос тоже был не своим — тихий, сиплый. — Сказал, что коту требуется реабилитация. И что из нас хреновые родители.       — Понятно, — выдохнул Леви.       И снова тишина. Он не знал, что говорить. Все слова, которые он прокручивал в голове по дороге, исчезли. Она стояла в двух шагах — живая, настоящая, пахнущая сценой и усталостью, — а он не мог выдавить из себя ни звука.       — Леви, — произнесла она тихо.       И он сломался.       Два больших шага — и он уже рядом. Сгрёб её в охапку, прижал к себе так сильно, что у неё перехватило дыхание. Он вжимал её в грудь, словно боялся, что она исчезнет, растворится, окажется миражом — и он снова останется один в пустой квартире. Его руки обхватили её плечи, спину, притягивая всё ближе, хотя ближе было уже невозможно. Он уткнулся лицом куда-то в её волосы, в изгиб шеи, и вдохнул. И впервые за эту неделю — за семь бесконечных дней — он задышал. По-настоящему. Полной грудью.       Одри сначала замерла. Пальцы повисли в воздухе, не решаясь коснуться его спины. Она словно боялась, что если сделает движение, если ответит — всё разрушится. Что этот момент окажется сном, как те, что мучили её каждую ночь в студийной комнате. Но он был настоящим. Его руки дрожали — едва заметно. И она ответила. Подняла руки и обняла его в ответ, уткнувшись лицом куда-то в его плечо, в изгиб шеи.       Они стояли так долго — минуту, две, пять, — пока воздух между ними не кончился.       — Леви, — выдохнула она куда-то в его плечо. — Мне трудно дышать.       — Прости, — пробормотал он, но не отпустил. Только чуть ослабил хватку, давая ей вдохнуть, но всё ещё держа в кольце рук.       Она не отстранилась. Вместо этого он почувствовал, как её ладони скользнули вверх, к его лицу. Тёплые пальцы легли на скулы, погладили. Он поднял голову и взял её лицо в свои ладони — большие, грубые, но сейчас нежные, как он сам не ожидал от себя. Большие пальцы провели по скулам, стирая невидимые следы слёз. Он смотрел ей в глаза — красные, уставшие, но живые. Горящие.       — Прости, — повторил он.       — И ты меня прости, — ответила она, и её ладони тоже легли на его лицо. Гладили скулы, затылок, запускались в волосы. Они касались друг друга, как слепые, которые наконец узнали знакомые черты. Носы тёрлись друг о друга — невесомо, как коты, которые так говорят «я здесь, я с тобой».       Леви покачал головой и прижался лбом к её лбу.       — Нет. Я тогда сказал, что мы решим. Но я не могу. — Он выдохнул. — Я не могу позволить тебе уйти. Я не хочу тебя отпускать. Это моё решение.       Одри прижалась к нему сама, сокращая последние миллиметры.       — Нет, Леви. — Её голос был тихим, но твёрдым. — Это наше решение. Я сама не хочу и не могу уйти.       Он снова обнял её — теперь уже не с отчаянием, а с облегчением. Прижал к себе и закрыл глаза.       — Я был в аду всю эту неделю, — произнёс он куда-то в её макушку. — Словно снова стоял на крыше в Хармонте. Особенно когда увидел твоё выступление с Феликсом. Я словно умер. Думал, что ты поставила точку.       Одри ухмыльнулась куда-то в его шею и легонько стукнула ладонью по спине.       — Дурак. Я слишком сильно тебя люблю, чтобы ставить точку. — Она чуть отстранилась и посмотрела ему в глаза, и в её взгляде блеснула дерзость, которую он обожал. По которой он скучал. — И потом. Такие вещи нужно говорить лично. А не со сцены. Это было бы слишком жестоко.       Леви замер, глядя на неё. Он хотел что-то сказать — что-то важное, что-то...       — Вау.       Оба замерли. Медленно, как по команде, повернули головы.       Дверь квартиры была открыта. Одри просто забыла её закрыть. На пороге стояли двое молодых парней — кажется, с верхнего двадцать шестого этажа, — и смотрели на них с отвисшими челюстями. В глазах первого блестели слёзы.       — Даже я прослезился, — выдохнул он.       — А целоваться когда начнёте? — спросил второй.       Первый тут же дал ему подзатыльник — звонкий, отработанный.       — Продолжайте, — сказал он, шагнул внутрь квартиры, взялся за ручку и закрыл дверь.       Щелчок замка прозвучал как выстрел. Тишина. А потом Одри фыркнула. И Леви, который не смеялся целую неделю, почувствовал, как уголки губ сами ползут вверх.       Тишина после ухода соседа всё ещё звенела в ушах, но теперь она была другой — не гнетущей, а хрупкой, как тонкий лёд, по которому они оба боялись ступить слишком тяжело. Леви не смеялся. Он всё ещё стоял, почти не дыша, и смотрел на неё. Его руки всё ещё лежали на её талии, а её пальцы — на его плечах. Смех ушёл, оставив после себя трепетную, вибрирующую тишину.       Он смотрел на неё, заново запоминая каждую чёрточку. И замечая то, что не заметил сразу. Губы пересохли, на нижней — крошечная трещинка, которую она прикусила, пока волновалась. И глаза. Те самые синие и бездонные глаза, в которых совсем недавно плескалась пустота, а теперь — целая вселенная. Живая. Тёплая. Его.       Очень медленно, словно боясь спугнуть это хрупкое мгновение, он поднял руку. Кончики пальцев едва ощутимо коснулись её губ. Невесомо. Он обводил их контур, чувствуя подушечками мягкость и едва уловимое, тёплое дыхание. Это был немой, неуверенный вопрос. Можно? Ты позволишь? Она не отстранилась. Вместо этого, прикрыв глаза, она прижалась щекой к его ладони, потёрлась о неё, как котёнок, и этот простой, полный доверия жест отозвался в его груди щемящей нежностью.       Тогда он наклонился и поцеловал её. Не так, как раньше, когда между ними сразувспыхивал пожар. Нет, сейчас он был несмелым, как подросток. Его губы едва коснулись её губ — робко, изучающе. Он пробовал их на вкус, чувствуя соль от её слёз и что-то родное, что не мог описать словами. Он ждал. Ждал, затаив дыхание, чувствуя, как его сердце, только что колотившееся где-то в горле, на мгновение остановилось. И когда она ответила, когда её губы мягко, почти застенчиво, дрогнули под его, он был готов расплакаться. Тридцатитрёхлетний ветеран войны, прошедший через ад, радовался и был счастлив, и был смущён от этого простого поцелуя, словно шестнадцатилетний юнец. Почти как в тот день, когда он впервые подарил ей кулон со звездой. Тогда он тоже боялся. Тогда он тоже чувствовал, что держит в руках нечто бесценное, что страшно разбить.       Когда лёгкие обожгло нехваткой воздуха, он отстранился. Всего на мгновение. Просто чтобы вдохнуть. Но дышал он так, словно только что пробежал стометровку. Его лоб упёрся в её лоб. Он открыл глаза и встретился с ней взглядом. И в этом взгляде было всё. И уголки его губ дрогнули в непривычной, растерянной ухмылке.       — Я словно юнец сейчас, — выдохнул он хрипло. — Чувствую себя неуверенно и не знаю, что делать с девушкой наедине.       Она посмотрела на него, и в её уставшие глаза вернулись чертики, которые он так любил.       — Не поверишь… — прошептала она.       — То же самое? — спросил он, хотя уже знал ответ.       Она лишь кивнула. А затем, не дав ему опомниться, сама потянулась за поцелуем. Теперь в их прикосновениях не было робости.       Его пальцы скользили по её скулам, шее, плечам, зарывались в волосы, распуская растрепавшийся пучок. Её руки гладили его спину, чувствуя сквозь рубашку тепло кожи. Он прижимал её к себе всё сильнее, словно хотел вжать в грудную клетку, спрятать там от всего мира. И от этого переизбытка эмоций, от этого немыслимого счастья, его рассудок отключился. Ему казалось, что сердце, не выдержав, сейчас остановится. Разорвётся от нежности, от вкуса её губ, от запаха её волос, смешанного с запахом сцены и усталости. Он пил её, пьянея сильнее, чем от виски, чья горечь теперь лишь мешала, казалась чем-то чужеродным, ненужным.       Когда воздух закончился снова, они отстранились. Тишину в пустой квартире нарушало только их частое, синхронное дыхание. Её голова лежала у него на груди, он уткнулся носом в её волосы.       — Ты пил? — спросила она хрипло, не поднимая головы.       — Да, — выдохнул он ей в макушку. — После твоего выступления с Ликсом.       — Идиот, — прошептала она, но в этом слове была только нежность.       — Хм? — он легонько прикусил мочку её уха.       — Ты сел за руль выпившим? — в её голосе прорезалась строгость, которую он так хорошо знал.       — Да. Не мог ждать, после того, как увидел запись из студии. — Он почувствовал, как она улыбнулась, уткнувшись лицом в его плечо. Её ладони продолжали гладить его по спине, по рукам, по затылку, а его пальцы выводили узоры на её талии.       — Просила же Хана удалить, — тихо сказала она.       — Я ему потом отдельно скажу спасибо, — прошептал Леви ей в ухо, и голос его завибрировал в груди. — И куплю ему абонемент на пиццу на год.       Она тихо, счастливо засмеялась. Этот смех был ещё не звонким, но уже живым, тёплым. А затем, решив, что момент настал, он сказал то, что должен был:       — Я подал рапорт на увольнение.       Её пальцы на его спине замерли. Она отстранилась и посмотрела на него. Шок в её глазах сменился недоверием.       — Что?       — Да, — он встретил её взгляд прямо. — Ещё два дня назад. Мне давно предлагали должность руководителя в Академии. Я согласился. Завтра… точнее, уже сегодня… я им об этом скажу.       — Но, Леви… — начала она, и её брови сошлись к переносице в немом протесте. Она снова хотела принести себя в жертву, сказать, что он не должен, что его работа важна.       Он не дал ей закончить.       — Что? — его голос был мягким, но непреклонным. — Тебе не следовало приносить себя и нас в жертву. Коррупцию всё равно не искоренить. Этих мразей много. А ты одна. — Он взял её лицо в ладони и заставил посмотреть ему в глаза. — В Академии стабильная работа. Нормированный трудовой день. И большой отпуск летом.       Она долго смотрела на него, и в её глазах таяли последние льдинки. Вместо ответа, она нежно поцеловала его.       — Прости, — прошептала она, касаясь губами его губ. — За то, что не говорила, что мне всё это не нравится. Я тоже пересмотрела свой график. Точнее, мы пересмотрели с ребятами. Максимум — несколько концертов в год, и те на премиях. Мы решили поставить нашу деятельность на паузу. Почти никаких гастролей.       Леви чуть отстранился и скептически выгнул бровь.       — И ты хочешь сказать, что будешь сидеть дома, как идеальная и послушная жена? — он усмехнулся, и в этой усмешке прорезалась саркастичная нотка, по которой она скучала всю неделю. — Ты с ума сойдёшь со скуки в первую же неделю.       — Нет, — она покачала головой, и в её глазах снова заплясали озорные огоньки. — Просто в школе танцев буду уходить с работы вовремя.       Тишина после её слов повисла в прихожей, но теперь она была не гнетущей, а наполненной — как воздух перед грозой. Леви смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то медленно, неумолимо теплеет.       Он снова потянулся к ней, и она встретила его на полпути. Их губы сошлись — теперь уже не робко, не неуверенно, а глубоко, с просыпающейся страстью, которую они оба сдерживали слишком долго. Поцелуй стал крепче, увереннее, но всё ещё нежным — в нём не было голода, было возвращение. Он пробовал её на вкус, и горечь виски на его языке больше не имела значения. Имел значение только её ответ.       Не разрывая поцелуя, Леви наклонился, подхватил её под ягодицы и поднял. Она тут же обхватила его ногами, прижалась теснее, и это простое, доверчивое движение отозвалось в нём горячей волной. Он понёс её в спальню, и их губы не размыкались. Мир покачивался в такт его шагам, а она обнимала его за шею, запуская пальцы в волосы на затылке.       Кровать встретила их мягко — та самая, на которой она спала одна неделю назад, сжимая его подушку. Теперь подушка лежала на месте, а простыни больше не были холодными. Леви опустил её на спину осторожно, словно фарфоровую. Сейчас она была для него хрупкой — не телом, а моментом. Тем, что нельзя разбить.       Они начали раздевать друг друга. Медленно. Без спешки. Его пальцы нащупали край её костюма, потянули ткань вниз, открывая плечи. Она в это время расстёгивала пуговицы его рубашки — одну за другой, продолжая его целовать. Её пальцы нервно подрагивали, и он это чувствовал. И от осознания, что она нервничает так же, как он, внутри разлилось странное, тёплое спокойствие. Они снова на одной волне.       Ткань соскользнула с её плеча, открывая шрам от пули — старый, затянувшийся, но всё ещё заметный прикосновению. Леви наклонился и коснулся его губами. Невесомо. Его дыхание обожгло кожу, и она вздрогнула — не от холода, от ощущения. Он целовал каждый участок тела, который открывал. Её плечи. Ключицы. Ложбинку между ними. Другой шрам — от ножа, на рёбрах — получил отдельное, почти благоговейное прикосновение губ. Она в ответ стянула рубашку с его плеч, провела ладонями по груди, чувствуя знакомые очертания мышц, затянувшиеся отметины от старых ранений. На её губах расцвела слабая, удивлённая улыбка — словно она заново знакомилась с картой его тела и находила её прекрасной.       Каждый раз, когда его губы касались новой открывшейся полоски кожи, она тихо, едва слышно выдыхала, и этот звук отдавался у него в низу живота. И от этого возбуждение нарастало, скручивалось тугой спиралью, но он не спешил. Он растягивал момент, как драгоценность. Он хотел запомнить каждую секунду.       Когда они наконец остались без одежды, он на мгновение замер. Просто смотрел. На неё — похудевшую, но всё ещё самую красивую женщину в его вселенной. На её глаза, в которых больше не было пустоты. На её губы, припухшие от поцелуев. На то, как вздымается и опускается её грудь.       Она потянула его к себе — молча, одними глазами. Он подчинился. Их тела соприкоснулись по всей длине, и это было как первый глоток воды после долгой жажды. Кожа к коже. Сердце к сердцу. Его локоть упирался в матрас рядом с её головой, а ладонь второй руки уже скользила по её талии, животу, ниже.       Он вошёл в неё медленно, плавно, и оба замерли, привыкая к забытому ощущению целостности. Он чувствовал, как её тело принимает его, обволакивает теплом, и как его сердце, сбившееся с ритма, начинает биться в унисон с её.       Они не смотрели друг на друга пристально. Редкие взгляды лишь подтверждали реальность происходящего. Она выгнулась ему навстречу, и с её губ сорвался тихий, почти жалобный стон. Леви наклонился и поцеловал её висок, собирая губами солёные дорожки от недавних слёз. Он начал двигаться — медленно, глубоко, с каждым толчком словно убеждая её и себя: «Ты здесь. Ты моя. Я никуда не уйду». Он растворился в ощущениях. Во вкусе её кожи. В запахе их тел. В её тихих, прерывистых вскриках, что звучали для него слаще любой музыки.       Это был не просто секс. Это было единение. Старая мистическая связь, которую они потеряли вместе с Координатой, не вернулась. Но им она была и не нужна. Потому что сейчас между ними происходило нечто более важное — то, о чём когда-то говорил старик Лю. Резонанс душ. Не магия, а абсолютное, знание друг друга. Леви чувствовал её — не энергию, не силу. Её саму. Её душу, обнажённую и хрупкую, прямо под своей грудной клеткой. Его дыхание сбилось окончательно, сердце колотилось где-то в горле, но он точно знал — она чувствует то же самое. Их пульс, их ритм, их дыхание были синхронны.       Финал наступил мягко. Её тело содрогнулось, выгибаясь дугой ему навстречу, и это ощущение стало последней каплей. Он излился в неё с хриплым, полным облегчения выдохом и уткнулся лбом в её плечо. Сил двигаться не было. Он лишь крепче прижал её к себе, чувствуя, как их сердца постепенно замедляют свой бешеный бег.       Они лежали долго. Он не отпускал её, прижимал к себе, словно всё ещё боялся, что она исчезнет, растворится. Пальцы лениво гладили её плечи, спину, перебирали спутанные пряди. Потом он всё же перекатился на бок, увлекая её за собой, но рук не разомкнул — она осталась в кольце его объятий, уткнувшись носом в его грудь.       Тишина снова наполнила квартиру. Но теперь она была иной. Не гнетущей, не вакуумной — живой. В ней слышалось их дыхание, постепенно выравнивающееся. Шорох простыней. Приглушённый гул просыпающегося города за окном. И тихое, почти неслышное биение двух сердец, которые наконец снова бились в одном ритме.       — Ты подал рапорт ещё до конца недели, — произнесла Одри задумчиво. — Ты уже знал?       — Нет, — ответил он ровно. — Если бы ты приняла другое решение, я ушёл бы в спецназ.       Она приподняла голову, положила подбородок ему на грудь и посмотрела снизу вверх.       — Ты противоречишь сам себе.       Леви, всё ещё нежно поглаживая её по спине, чуть нахмурился.       — Почему?       — Ты сказал, что решение примем мы. Но в итоге всю ответственность переложил на меня. Всё зависело от моего решения. Ты готов был меня отпустить. Пожертвовав собой. — Она легко стукнула его пальцем по груди. — Ты идиот.       Он долго на неё смотрел. Взгляд был серьёзным, но в уголках губ уже пряталась усмешка.       — От умной идиотки слышу.       Одри приподнялась и невесомо поцеловала его в губы.       — У нас идиотская семья.       Леви лениво хмыкнул. Потом вдруг что-то вспомнил.       — Ты в курсе, что ко мне приходили Феликс и Хёнджин?       — Да, — спокойно ответила она. — Хёнджин хотел тебе врезать.       — Я в курсе.       Одри слегка засмеялась — тихо, тепло.       — Он так и остался самым верным рыцарем.       Леви посмотрел на неё с откровенным оскорблением в глазах.       — Это он остался самым верным рыцарем?       И прежде чем она успела ответить, его пальцы атаковали её рёбра. Одри взвизгнула, попыталась отстраниться, но он держал крепко, щекоча с беспощадной методичностью. Она извивалась, смеялась, вскрикивала — и от этого звука, живого и звонкого, у Леви внутри окончательно треснул оставшийся лёд. Он рассыпался в пыль.       — Всё! Всё! — закричала она, задыхаясь. — Ты самый верный у меня! Самый!       Он отпустил её, и она упала обратно на его грудь, тяжело дыша. Отсмеявшись, продолжила:       — Только напоминаю. Ты уже больше года как не рыцарь. А полноценный король.       Леви долго на неё смотрел. Потом ласково, почти благоговейно убрал с её лица прилипшие пряди волос. И от вида её счастливых, сияющих глаз у него в груди начало снова разливаться тепло.       Потом он сделал серьёзное выражение лица.       — Офелия.       Она заметила перемену, но не испугалась. Только чуть насторожилась.       — Что?       — Мы с тобой не поднимали одну тему. Потому что боялись.       Одри грустно улыбнулась и начала выводить пальцем узоры по его груди.       — Леви, у меня не получается забеременеть только из-за того, что уничтожение Координаты забрало слишком много сил. Я разговаривала с Феликсом на эту тему. Он сказал, что у меня всё нормально. Но сам организм… он просто был истощён. — Она запнулась. — К тому же…       — К тому же эти полгода я вёл себя как кретин, — закончил он за неё.       Она посмотрела ему в глаза.       — Нет. Мы оба вели себя как кретины. Но теперь…       Леви прижал её к себе снова — крепко, но уже без отчаяния. С уверенностью.       — Теперь, я надеюсь, это был последний урок.       — Да, — выдохнула она.       И поёжилась от холода.       — Пойдём в душ, — сказал он. — И спать. Завтра… точнее, сегодня… у нас много дел.       Одри вопросительно на него посмотрела.       — Уборка, — пояснил он будничным тоном. — Ты видела, сколько пыли в квартире скопилось за неделю? Холодильник пустой, и я уверен — там уже родилась новая жизнь.       Она моргнула с недоумением. А потом заржала — своим странным, незабываемым смехом раненой чайки.       — О нет! Мой чистоплюй вернулся! А я так надеялась весь день проваляться с тобой!       — Поваляемся, — пообещал Леви. — После уборки и забитого холодильника.