Глава 3. Погружение в быт и навоз

Первая неделя в Залупинске прошла под знаком смирения и вони. Природа вокруг жила своей жизнью, абсолютно равнодушная к магам: по утрам над полем стелился густой, белёсый туман, такой плотный, что Гермиона записывала его как «попытку скрыть передвижения врага», а Блейз — как «аэрозольную форму чумы». Днём солнце накаляло жестянную крышу дома, и та начинала пахнуть краской и дохлыми мухами. Лес на опушке постоянно шумел, даже в безветрие, что дало Рону повод объявить его «Зеркалом Темного и Очень Наглого Леса, Который Нарушает Королевский Покой». Тео, сползший с печи на третий день, уже химичил. Он нашёл в лесу дикую смородину — мелкую, кислую, но мутировавшую до такой степени, что ягоды были размером с ноготь большого пальца и слабо фосфоресцировали в сумерках. Он мял её в котелке, приговаривая, и раскладывал кашицу на листьях, чтобы «забродила душа ягоды». Вечерами он играл сам с собой в карты, но без колоды, просто тасовал листья и орал «Дурак!» в пустоту. — Это не просто смородина, — объяснял он подошедшему Фёдору, который смотрел на него как на диверсанта. — Это «дурак-трава». Кто проигрывает, тот пьёт самогон. А самогона у нас нет. Но будет. Мне нужно споить тебя, Федя, чтобы ты рассказал секрет вечной жизни. Фёдор, не будь дураком, притащил бидон с мутной, вонючей жидкостью, которую гнал на тракторном аккумуляторе в тайном подполе. Жидкость пахла так, что у Блейза, проходившего мимо, началась тахикардия, и он диагностировал у бидона «острую печёночную недостаточность». — На, химик, экспериментируй, — проскрипел Фёдор. — Если ослепнем, я тебя в крапиву закопаю. У меня там схрон. Блейз к концу недели полностью ассимилировался в свинарнике. Он не просто лежал на ржавой кровати со свиньёй Эльзой, он создал вокруг себя целый микромир. Угол свинарника был застелен соломой, которую он лично дезинфицировал, облизывая каждую соломинку (потому что спирт кончился, а слюна, по его теории, содержала «фермент Забини»). Он развесил на стенах пучки сушёных трав, которые должны были отпугивать духов артрита. Его тело покрылось ровным слоем загара из грязи, и он утверждал, что это «панцирь от микробов». Но его сердце открылось и для коровы. — Её зовут Мурка, — поведал он на утренней перекличке у колодца (которую Рон объявил «королевским смотром»). Блейз был покрыт навозом и абсолютно счастлив, в его глазах светилась та же безуминка, что и у Эльзы. — Она даёт молоко. Но она меня не подпускала. Думал, убьёт. У неё рога как у мантикоры, и вымя всё в венах. Она смотрела на меня и мычала «Пошёл нахер, микроб». Но я нашёл подход. — Какой?! — спросила Пэнси, которой тема доения была близка в контексте «дойки» Гарри на предмет эмоций. — Я дал ей с ноги! — гордо сказал Блейз. — С сотой попытки. Она уважает только силу. Теперь я дою, а она мычит мне гимны. Это симбиоз. Запишите это в мою историю болезни.