* * *

В «Доле ангелов» стояла та особенная тишина, какая бывает только глубокой ночью – час после полуночи, когда даже последние посетители давно разбрелись по домам, а за окнами Мондштадта гаснут редкие фонари. Дилюк пятнадцать минут назад скрылся в подсобке, коротко бросив через плечо, что будет разбирать новые поставки, и оставив зал на попечение приглушённых масляных ламп. Их янтарный свет лениво колыхался на сквозняке, которого на самом деле не было – просто пламя жило своей жизнью, отбрасывая на дубовые панели стен длинные, чуть дрожащие тени. Розария сидела на высоком барном стуле, закинув ногу на ногу и опираясь локтем о стойку. Перед ней стояла пустая кружка из толстого зеленоватого стекла – та самая, из которой она двадцать минут назад допила последний глоток светлого эля. Сейчас она лениво вращала её в пальцах, то заставляя ходить по кругу, то останавливая резким движением, и ребристое донышко глухо стучало по дубовой столешнице. Этот монотонный звук – тук… тук… тук-тук – был единственным, что нарушало тишину, помимо редкого потрескивания фитилей. Альбедо стоял напротив, по другую сторону барной стойки. Он не сидел – ему почему-то лучше думалось стоя, да и ракурс так выходил удачнее. Перед ним был раскрыт походный альбом в потёртом кожаном переплёте, тот самый, что он носил с собой повсюду, не доверяя памяти мимолётных наблюдений. Карандаш в тонких пальцах двигался размеренно и точно – короткий штрих, лёгкая растушёвка боковой стороной грифеля, снова штрих. Он зарисовывал блики света на тёмном стекле бутылок, выстроившихся на полке за спиной Розарии. Или её тень – длинную, чуть изломанную на стыке стены и стеллажа. Или саму Розарию. Она не уточняла, а он не объяснял. Она наблюдала за ним уже минуту, может, две. За тем, как он чуть хмурит брови, когда линия выходит недостаточно точной. За тем, как падает на лицо светлая прядь, а он машинально заправляет её за ухо, не прерывая движения карандаша. За тем, как блики от лампы играют в его волосах – пепельно-золотистые, странного, почти искусственного оттенка, до боли напоминавшего ей о чём-то очень знакомом... — Твои волосы – цвета пива, — сказала вдруг Розария. Голос прозвучал хрипловато, низко, без тени улыбки. Так она говорила почти всегда, но сейчас в интонации было что-то ещё. Не насмешка. Скорее наблюдение, которое она зачем-то решила произнести вслух. Альбедо поднял взгляд от альбома. Карандаш замер в миллиметре от бумаги. Несколько секунд он просто смотрел на неё, и в бирюзовых глазах читалась та характерная работа мысли – быстрая, почти мгновенная обработка входящих данных, поиск смысла за гранью буквального значения слов. Розария почти физически ощущала, как он рассматривает её фразу с разных сторон, словно геологический образец. — Ты имеешь в виду светлый эль, или, возможно, — начал он своим ровным, чуть глуховатым тоном, и в голосе прорезались те самые исследовательские нотки. — Пшеничное нефильтрованное? Оттенки могут различаться в зависимости от сорта и выдержки, и если рассматривать колористическую составляющую… — Я имею в виду, — перебила Розария, плавно подаваясь вперёд через узкий барный проход. — Что мне это нравится. Она не дала ему времени ответить. Не дала времени додумать ту самую колористическую классификацию, которая уже почти сорвалась с его губ. Просто подалась вперёд – одним текучим, хищно-грациозным движением, каким обычно перемещалась в бою или во время ночных патрулей по крышам ночного Мондштадта. Только сейчас в этом движении не было угрозы. Был расчёт – мгновенный, почти на грани рефлекса. Как будто она только что пришла к единственно возможному логическому выводу из собственной фразы и теперь просто исполняла неизбежное. Альбедо не отшатнулся. Он вообще редко реагировал так, как ожидали другие люди, и Розария это знала, на это и рассчитывала. Он лишь чуть приподнял подбородок, встречая её движение с тем спокойным, почти научным интересом, с каким, вероятно, наблюдал бы за формированием кристалла в насыщенном растворе. Их лица разделяло не больше ладони, когда женщина остановилась – на короткий, почти невесомый миг, за который между ними повисло всё невысказанное. Её дыхание, чуть отдающее хмелем, коснулось его губ раньше, чем она сама. Альбедо ощутил это тепло – мимолётное, практически призрачное – и где-то на периферии сознания успел отметить: температура выдыхаемого воздуха приблизительно на два-три градуса выше температуры окружающей среды, влажность повышена, содержание углекислого газа... Мысль оборвалась. Розария сократила оставшееся расстояние – без резкости, но и без той мучительной медлительности, которой любят предаваться влюблённые в романах. Просто наклонилась и прижалась губами к его губам – плотно, уверенно, так, словно имела на это полное право, которого никто им не давал и которого они не искали. Первое касание вышло почти сухим – лишь верхняя губа скользнула по его нижней, пробуя, спрашивая, проверяя. Розария ощутила под своими губами лёгкую шероховатость – исследователь, кажется, прикусывал губу, пока рисовал, сосредоточенно и бессознательно, как делал всегда, когда увлекался. Тёплые. Его губы оказались тёплыми и чуть потрескавшимися на ветру Драконьего хребта, откуда он вернулся только этим утром. Контраст с её собственными – вечно холодными, сколько сестра церкви себя помнила – был таким резким, что на мгновение захотелось отстраниться и проверить, не обожглась ли она. Но вместо этого она лишь чуть сильнее надавила, меняя угол, делая касание глубже, ощутимее, требовательнее – и вот тогда пришёл вкус. От него пахло мелом и горными травами, а на вкус он был – никак. Вернее, почти никак: чистая кожа, едва уловимая сладость засахаренных фруктов, которые он грыз вместо ужина, и что-то ещё, минеральное и холодное, как вода из ледникового ручья. Никакого пива. Он не пил. Розария почему-то испытала странное удовлетворение от этого открытия. Альбедо замер всего на миг – ровно на тот срок, что требуется химической реакции, чтобы запуститься, – а затем ответил. Ответил, чуть приоткрыв губы и подавшись вперёд, сокращая те жалкие миллиметры, что она ему оставила. Его свободная рука – та, что не держала карандаш – поднялась и легла на барную стойку рядом с её локтем, не касаясь, но почти, почти. Пальцы дрогнули, будто он хотел коснуться её лица и передумал в последнюю секунду – и это было настолько в его духе, что Розария едва не улыбнулась прямо в поцелуй. Розария не закрывала глаз. И он не закрывал – это было не в их привычках. Так они и застыли на несколько долгих секунд: она – перегнувшись через барную стойку, опираясь ладонью о дубовую кромку, он – всё ещё держа карандаш в пальцах, всё ещё ощущая вес альбома перед собой. Тени от лампы колыхнулись и замерли, будто время стало вязким. Когда она наконец отстранилась – так же плавно, как и приблизилась – на её губах играло то самое выражение, которое в Мондштадте называли «улыбкой Розарии»: почти незаметное, на грани усмешки и чего-то более тёмного, что она не позволяла себе показывать при свете дня. Альбедо медленно опустил взгляд на альбом. На листе, поверх аккуратных набросков бутылок и теней, осталась тонкая сорвавшаяся линия – длинный, чуть изогнутый штрих, уходящий за край композиции. Карандаш дрогнул в тот самый момент, самый первый момент касания. Случайность. Артефакт эксперимента. След взаимодействия, который уже не стереть резинкой, не зарисовать сверху. — Интересное замечание, — произнёс он тихо, и голос его звучал лишь на долю громче обычного, но с той особенной интонацией, которую Розария успела выучить за месяцы их странного, почти невероятного знакомства. — О пиве. Возможно, мне стоит исследовать его подробнее. Она хмыкнула и, не разрывая зрительного контакта, медленно пододвинула к Альбедо свою пустую кружку. Зеленоватое стекло проехалось по дубу с низким грудным звуком, почти урчанием. Донышко стукнуло о край стойки с его стороны. — Исследуй, — сказала Розария и наконец отвела взгляд. — Но за свой счёт. С улицы донёсся далёкий перезвон ветряных колокольчиков над дверью пекарни – ночной порыв ветра, одного из тех, что Барбатос посылает без особой цели, просто потому что может. Пламя в лампе дрогнуло. Тени на стене качнулись и замерли. И где-то в подсобке Дилюк уронил ящик с бутылками, выругался сквозь зубы и захлопнул дверь громче, чем намеревался. Ни Альбедо, ни Розария этого не заметили. Он взял кружку. Повертел в руках, изучая – с тем же выражением лица, с каким разглядывал бы незнакомую алхимическую субстанцию. На кромке остался едва заметный след. Розария смотрела на него из-под полуопущенных ресниц и молчала, и в этой тишине было больше смысла, чем в любой фразе, которую кто-то из них мог бы произнести. Альбедо взял карандаш и, перевернув страницу альбома, начал новый набросок. На этот раз – кружка. Самая обычная пивная кружка из зеленоватого стекла, с ребристым донышком и тонким отпечатком на кромке, который он зарисовал с особой, почти микроскопической тщательностью. Розария, наблюдавшая за ним из своего угла, едва заметно усмехнулась и прикрыла глаза, позволяя ночной тишине снова сомкнуться над ними обоими – теперь уже иной, более плотной и тёплой, пахнущей хмелем, грифельной пылью и чем-то, чему у неё пока не было названия.